Пит шёл по улице Тружеников, имеющей, как все улочки предместий, небольшой уклон. Когда живёшь на холмах, неизбежно окажешься или наверху, или внизу. Внизу очутиться проще, гораздо труднее карабкаться вверх. Он свободен, но тогда куда он сейчас идёт — раздавленный и напуганный? Он больше не мог себя обманывать. Николас прав, список потерь за последние полгода был ужасающим: любовь, сбережения, работа, зрение, мать, дом, дружба… Да ещё полиция на хвосте из-за того, что случилось на кладбище. Осталось только в тюрьму попасть. Или к янтарщикам в лапы. Нет, надо найти опору, без неё не подняться. И нельзя впадать в отчаяние, иначе конец.

Была у него одна зацепка, одно старое правило, которое всегда выручало: найти свою цель и бить в неё. Бить, пока не попадёшь, пусть даже всё вокруг горит и дымится… Начать с малого, вернуть глаз? Звучит неплохо… Пит зажмурился, но слеза предательски покатилась по лицу.

…До изнеможения бродил он по предместьям, исколесил множество улиц и проулков, даже поднялся к кованым решёткам, преграждавшим путь в Верхний город, куда без специальных пропусков доступ был закрыт — смотрел на красивые автомобили, выезжавшие из раздвижных ворот, на сидевших в них хорошо одетых, уверенных в себе людей. И всё это время с нарастающим отчаянием ждал, искал знак, который дала бы ему судьба, намёк на то, что же теперь делать.

В поздних сумерках он вышел на окраину и сел передохнуть на автобусной остановке, устроенной на перепутье. Раскисшая грунтовая дорога вела к его мельнице, другая, с твёрдым покрытием, — в долину, постепенно затягивающуюся туманом. Ботинки Пита размокли от воды, опухшие ноги болезненно ныли. Подошёл автобус, осветил жёлтыми фарами остановку, и тут только Пит заметил, что он не один. В тёмном углу, по левую руку от него сидела женщина. Это была Дарина.

Она сильно изменилась, но Пит узнал её прежде, чем разглядел своим единственным глазом, — ёкнуло ставшее таким равнодушным сердце. Было зябко в мглистой вечерней темноте, а она сидела в открытых туфлях и коротеньком плаще, который съезжал с большого живота. Дарина поминутно его запахивала, а он всё равно соскальзывал. Она тоже узнала Пита, и бледное лицо её словно застыло.

В автобус она не села, хотя водитель, приглашая, дважды подал сигнал. Они посмотрели вслед красным огонькам, потом Пит пересел к Дарине поближе. Нельзя сказать, что он чувствовал какое-то особое волнение или его распирало любопытство. Просто когда-то она была самой важной частью его жизни, и сейчас появилась в тот самый момент, когда он пытался понять, как ему жить дальше.

— Привет.

Она нерешительно улыбнулась, поправила длинные золотистые волосы, по-простому зачёсанные назад и собранные в хвост.

— Здравствуй, Пит.

Они перекинулись парой незначащих фраз о погоде, и он задал ей самый важный вопрос, на который так и не получил ответа: почему?

— Ты помнишь наши свидания? Наши короткие вечерние посиделки? — тихо спросила она. — «Лучше всего, Дарина, металлические леса из стоек и ригелей, а крюки — самый надёжный крепёж…» Теперь я ещё знаю, как правильно расстилать раствор… делать кладку колодцевых систем… какие пластификаторы добавлять, чтобы улучшить качество раствора… А Юрас читал мне стихи.

Она отвернулась, чтобы справиться с подступившими слезами. Пит не замечал этого, при мысли о сопернике к нему на короткое мгновение вернулась давно ушедшая боль.

— Я видел, в зарослях карагача ты с ним, моя подруга, целовалась, — прошептал он и приложил руку к груди, к тому месту, где раньше жила птица. — Её здесь больше нет… может быть, только призрак…

Дарина испуганно посмотрела на него, но промолчала.

Хорошо, что они встретились, и у него появилась возможность спросить, думал Пит. Её слова многое объясняли. Тяжёлая работа так изматывала, что у него не оставалось ни сил, ни времени полистать книгу или просто подумать о чём-то ещё, кроме проклятых кирпичей. Да и не любил он тогда читать. В самом деле, у них почти не было общих тем для разговора. Он умирал от усталости, а она рядом с ним умирала от скуки.

— Ему заняться нечем, твоему Юрасику. Живёт на всём готовом, отчего бы и стихи не почитать? — скрывая смущение, грубовато сказал Пит. — Можно даже цветы подарить. Из папашиного кармана не жалко.

— Дарил.

— А я не дарил.

— Нет.

— Может, не успел! — огрызнулся Пит.

— Наверное, — легко согласилась Дарина.

— Но теперь-то, надеюсь, у тебя всё хорошо?

— Теперь хорошо.

Пит сделал паузу, чувствуя, что слишком далеко зашёл в своей злости и может пропустить что-то важное.

— Тогда почему ты сидишь здесь ночью, одна, с голыми коленками и животом, который лезет тебе на нос?

В его голосе не было насмешки или презрения, и это придало Дарине сил. Она выпрямила, как смогла, спину.

— Знаешь, Пит… я молодая и потому ещё глупая. Я думала, что деньги всех делают счастливыми. Что у богатых каждый день праздник, а сами они какие-то особенные — свободные, правильные люди… А у Юраса сначала песни поют, а потом на ровном месте скандал затевают. Ни одна гулянка не обходится без драки. Оскорбляют друг друга, мебель ломают, потом неделю мирятся, пьют за дружбу, и опять по новой… — Она не жаловалась, как другие женщины, — закатывая глаза и ломая руки, и Пит, освободившийся от любовных пут, которыми она когда-то крепко его спеленала, почувствовал, что она по-прежнему ему интересна. В ней был стержень. — Отец Юрасу сказал: зачем тебе жениться, раз она сама пришла? Он и послушался. Я у них вместо прислуги была, за стряпуху и прачку, а в благодарность только унижение и попрёки: ты и такая, ты и сякая. Ну, и ладно, пусть теперь живёт без меня, если ему так лучше. С сегодняшнего дня я у них… не служу. Но только за все свои мучения и за работу, я взяла… ну, в общем, прихватила с собой дюжину серебряных ложек… — Она похлопала по красной клеёнчатой сумке, лежавшей на скамье.

— Ого! Это же воровство.

— Плевать.

— А если в полицию сообщат?

— Я тоже молчать не стану, обо всём расскажу. То бишь про обвесы и просроченные товары. Знаешь, сколько у этих жуликов способов обманывать покупателей?

— Нашла, с кем воевать. У них же деньги, откупятся. И не говори то бишь.

— Почему?

— Дурацкое выражение. Старое и неприятное. Лучше то есть. Да в большинстве случаев можно и без то есть обойтись. — Дарину озадачила лекция Пита, но она кивнула, соглашаясь. — А ты чего здесь?

— К тётке собралась в деревню. Она у меня хорошая… только пьющая…

— Не понял. С родителями, что ли, поссорилась? Они же в тебе души не чаяли.

— Раньше не чаяли, а теперь видеть не хотят. Через брата передали, мол, уйдёшь от Юраса — дома не появляйся. Стыдно им за такую непутёвую дочь. — Дарина дружелюбно посмотрела на Пита. — Да ладно, хватит про меня. Сам-то как? Говорят, работу бросил. Не жалеешь?

Про глаз она деликатно промолчала. Пит был благодарен ей за это, он устал со всеми объясняться.

— Ничего живу, нормально. Ждёт тебя тётка-то?

— Вспомнила! Я же научилась, Пит! — Дарина тихонько засмеялась. У неё всегда был такой беззаботный смех. — Помнишь, как ты со мной мучился? — И она принялась негромко высвистывать незамысловатую мелодию, которой он когда-то пытался её обучить.

Он учил её свистеть, а она его — читать по губам. Её мать была глухонемой. И Пит тоже делал успехи.

Сидит беременная, без мужа, без крыши над головой, и радуется, что научилась свистеть… Пит смотрел на неё, такую расплывшуюся и непривлекательную из-за огромного живота и отёкших ног, и вдруг подумал, что это из-за неё переменилась его жизнь. Она заставила его страдать, но она же и освободила. Сейчас ему тяжело, но он ни за что не хотел бы вернуться туда, откуда ушёл.

— Знаешь, что у меня умерла мать?

На её лице впервые появилось жалостливое выражение.

— Да, Пит, слышала. Хорошая у тебя была мама. Сочувствую.

— Я могу пустить тебя в её комнату. Живи, мне не жалко. Зачем тебе ехать к этой пьянчуге? А там, глядишь, предки одумаются.

Она обняла руками свой огромный живот, который вдруг начал колыхаться, и, заметив, что Пит смотрит, сконфуженно сказала:

— Ножками пихается. Он такой шустрый… Значит, ты простил меня, Питер?

— Не знаю, — честно признался он. — Это было давно, в какой-то другой жизни. И я тоже стал другим.

— Я заметила…

— Идёшь? А то я замёрз. Только надо тётку предупредить.

Она закрыла лицо руками и принялась плакать самым невыносимым образом — тихо, с горестными всхлипами, бьющими по нервам.

Пит не выдержал:

— Чего ты?!

— Нету у меня никакой тётки…

Значит, она всё выдумала, и идти ей некуда. Пит поднялся со скамьи.

— Пойдём.

Он взял её красную сумку с вещами, и они направились по раскисшей дороге к мельнице. Идти Дарине было тяжело. Ноги разъезжались, холодный ночной ветер нещадно бил в лицо, распахивал тесный плащ. Пит настоял, чтобы она взяла его под руку, и останавливался, давая ей отдых.

В эти минуты они не смотрели друг на друга. Она рассматривала луну, плывущую над холмами, а он искал среди туч одну яркую звезду.