В подсобном помещении книжной лавки было тесновато. От книг в картонных коробках, сложенных вдоль стен, пахло типографской краской и сухой пылью. Пыль, отвратительный мелкий субстрат, от каждого движения взвивалась в воздух и набивалась в нос, вызывая чих. Пристроившись на высоком табурете у окна, в которое било солнце, Пит открыл газету «Новое в Дубъюке и предместьях».

Он безвылазно провёл на мельнице день и две ночи и совсем извёлся от тревоги. Чувствуя, что ещё немного — и можно сойти с ума, он прямо с утра отправился к господину Горну в «Буклеваны», разведать, что слышно о происшествии на кладбище. Для свежего выпуска было слишком рано, и господин Горн дал ему вчерашний номер.

На первой же странице красовалась заметка следующего содержания:

Кошмар на кладбище

Дубъюк шокирован ночным происшествием. Сегодня на старом кладбище в Северной роще группа лиц совершила чудовищный акт вандализма.

— Двое виновных изобличены и понесут заслуженное наказание, а кладбище в самом ближайшем времени будет обнесено глухой стеной, — заявил мэр города, уважаемый г-н Пард. — К сожалению, ещё одному преступнику удалось скрыться, но следствие располагает показаниями двоих очевидцев, которые, вне всякого сомнения, будут полезны.

Г-н мэр призвал горожан сплотиться в борьбе со злом и проявить гражданскую сознательность. За поимку соучастника или любые сведения о нём магистрат назначил солидное вознаграждение.

Далее следовали подробные комментарии экспертов, различные версии и прогнозы, а также статистика звонков: двести четырнадцать человек уверяли, что знают, кого именно воскресили, триста два настаивали, что им известна цель воскрешения.

«Г-н Р. считает, что воскресили его предка по матери, потому что не далее как два дня назад он видел того во сне и даже разговаривал с ним о пластыре «Нежданная радость», который хорошо помогает от мозолей. «Наша беседа была о-очень содержательной…» — многозначительно произнёс г-н Р. Но об этом — в нашем следующем выпуске…»

У Пита всё плыло перед глазами. Преступник? Он?! В этот момент, покряхтывая под тяжестью толстых глянцевых журналов, в подсобку вошёл господин Горн.

— Что-то интересное, Питер? — доброжелательно спросил он, заметив, что Пит как-то странно выглядит — с отвисшей челюстью.

— Да вот… лазят по кладбищам…

— Меня эта новость тоже неприятно поразила. Запреты в нашем городе не просто так придуманы. Предупреждали ведь: не шумите ночью. Вот и дошумелись…

Да, запретов много: нельзя бранить нижних, нельзя мяукать, подражая кошкам, иначе придёт кошачий бог и станет тебя нянчить, подумал Пит, с большим вниманием слушавший господина Горна, а вслух произнёс:

— Кто придумал, что нельзя шуметь ночью?

— Строго говоря, этот запрет в местном законодательстве трактуется как нарушение общественного порядка. На самом деле — многие об этом просто не знают — он связан с суеверным опасением воскресить мёртвых, одним из самых древних, кстати. Этот страх возник из легенды о конце света.

Час от часу не легче, подумал Пит, сворачивая газету, и сказал настороженно:

— Тут тетушке Жанин кое-что привиделось. Будто бы вы зашвырнули на мельницу свою трость.

Господин Горн удивился.

— Вот эту?

Он вытащил из-за стеллажа тяжёлую трость из отполированного красного дерева, с набалдашником из слоновой кости, ту самую. Пит таращился на неё и чувствовал себя крайне глупо.

— Не расстраивайся, Питер, — мягко сказал господин Горн. — Нас, стариков, можно только пожалеть. Всё-то у нас болит, всё-то нам чудится.

Надо было уходить, пока себя не выдал. Конечно, нехорошо подозревать порядочного господина Горна в корыстных желаниях, но ведь старичок всего лишь человек, а вознаграждение за Пита обещано солидное. Осторожность и ещё раз осторожность… Эти гадкие мысли окончательно испортили Питу настроение, и, попрощавшись, он пулей вылетел из подсобки.

Магазинчик господина Горна располагался на Зелёном проезде, главной улице южного предместья, прямой и достаточно широкой, чтобы на ней могли разъехаться два автомобиля. По одну сторону улицы гордо высились двухэтажные особняки из красного кирпича, архитектурно безликие и похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы. Напротив, на крошечных участках земли толпились впритык дома попроще и совсем простые, деревянные.

Пит задержался на перекрестке, откуда как на ладони была видны предместья в белой пене вишнёвого цвета. Любуясь, он проследил взглядом все изгибы блиставшей под солнцем Алофы и, немного успокоив нервы, двинулся вперёд.

Чем дальше от центра, тем более крикливыми становились вывески магазинов и более разношёрстной публика. Через три квартала Пит достиг синей полицейской будочки, стоящей на пересечении Зелёного Проезда с улицей Тружеников.

В будке сидел молодой полицейский Хвач, заслуживший прозвище Сосиска за тучность и привычку брать мзду в основном колбасными изделиями — для этого рядом с будкой отбывал повинность торговец с лотком, каждый день новый. Хвач знал о своём прозвище и особо не обижался, но если бы кто-нибудь вздумал поименовать его в разговоре Сосиской, то немедленно получил бы по лбу дубинкой из качественной резины. Обретаясь в самом бойком месте рабочего квартала, будочник Хвач был такой же необходимой частью пейзажа, как солнце или луна, он был в курсе всех дел, и к нему, будто в справочное бюро, обращались за любой информацией.

Пит легонько постучал в дощатую стенку. Наружу выставилась коротко стриженная голова в синей фуражке с кокардой. Глаза у Хвача тоже были синие, холодные, а нос пуговкой.

— Привет, Хвач, — подпустив голосу почтительности, сказал Пит.

— Чего тебе?

— Мардишера ищу.

Хвач кивнул на лоточника в грязноватом белом фартуке, стоявшего под раскладным зонтом рядом с будкой. Пит полез за мелочью.

— Что у нас сегодня, жареный картофель? А сосиски уже кончились?

— Две порции, и без разговоров, — бесстрастно проронил Хвач.

Пит расплатился. Бумажные пакетики с картофелем перекочевали в большую картонную коробку у ног торговца, которую после смены Хвач унесёт домой.

Хвач высунул руку из будки и легким прикосновением отодвинул Пита.

— Встань сюда, чтоб дорогу не загораживать.

— Так чем, говоришь, Мардишер занимается?

Не забывая внимательно глядеть по сторонам, Хвач состроил презрительную мину.

— Пьёт да дерётся с Вонючкой, вот и все его занятия. Вчера чуть не поубивали друг друга, пришлось разнимать.

— А где он сейчас?

— Небось, валяется в кустах за ярмаркой. Он к Усу прибился.

— С чего бы?

К будке подбежал оборванный мальчишка — Бежка, вспомнил Пит, — и что-то прошептал Хвачу на ухо. Тот подумал и, видимо, оценив информацию как важную, кивнул на коробку. Бежка схватил пакетик с картофелем и убежал. Хвач вернулся к разговору.

— Тут такое дело, Пит. У Уса брат янтарщик. Вот Мардишер и решил Уса подмаслить, чтобы тот, значит, замолвил за него словечко перед артельщиками. Все деньги, что на бутылках заработал, за день спустил. За Усом вечно целая орава таскается. Сколько ни проставляйся, им всё мало.

— Да, Ус не жадный… Ну, спасибо, я пошёл.

— Слышь? — уже вдогонку сказал Хвач. — Кто тебе глаз выбил? Тут разное говорят.

Пит поправил повязку на глазу, которую сделал из пёстрого платка матери. Прежнюю — чёрный кружок — он потерял на кладбище.

— Сам я. Упал неудачно.

Проводив Пита взглядом, Хвач достал из кармана телефон.

— Господин котт, Мардишером интересовался мельник. Да, спросил. Говорит, неудачно упал. Так точно, жучка посадил. Слушаюсь!

…Пит свернул на улицу Тружеников, в просторечии — Трудяг. Асфальт кончился. После дождя идти по раскисшей дороге было тяжеловато, грязь липла к ботинкам. У чёрного хода двухэтажного магазина, в котором торговали дешёвым ширпотребом и который называли ярмаркой, собралась колоритная компания из сильно пьющих личностей. Пит их сторонился. Исключение он делал только для Мардишера, да и то, скорее судьба сводила их вместе, а не общие интересы.

Пит зашёл за ярмарку и постоял, наблюдая издалека, как трое оборванцев, что-то обсуждая, машут руками. Мардишера среди них не было, однако возле мусорного бака стояла Вонючка и целилась в своих несвежих приятелей из детского пластмассового пистолета.

— Бамс! Бамс!

На заднее крыльцо вышел Ус, высокий, в чёрных брюках и расстёгнутой клетчатой рубахе, из-под которой выглядывала майка. Ус работал на ярмарке грузчиком и по не ведомой Питу причине покровительствовал местным бомжам, а те платили ему нескрываемым обожанием.

— Ну, что, алкоголики? — Ус зевнул, почесал грудь. — Денег нет. Где брать будем?

Бомжи загомонили, выдвигая предложения.

— Бамс! — вякнула Вонючка, «выстрелив» в Уса. Неожиданно она увидела Пита и тут же завизжала, завелась, наступая на него и яростно щёлкая пистолетиком: — А ты чего припёрся, урод? Ты чего, гад, к нам привязался?! — Она широко раскинула в стороны руки, загораживая мусорные баки за спиной — отвратительная пьяная баба в грязных обносках. — Лучше тебя, богатея, здесь никто не живёт, а тебе всё мало, тебе ещё что-то надо! Халявы захотелось?

Пит оторопел.

— Взбесилась?

— Эй! Двигай отсюда, — спускаясь с крыльца, сказал ей Ус и добавил крепкое словцо. Скалясь, как собака, Вонючка отступила к бакам и возобновила раскопки. — Чего хотел, Пит?

— Здорово! — Пит протянул Усу руку. — Мардишера ищу.

— Смотри-ка-ся, Морду ему надо! — донеслось с помойки. — Я те щас да-ам в морду, камбала одноглазая… халявщик…

— В закусочной сидит твой Мардишер, — понизив голос, сказал Ус. — От этой стервы бегает. Её-то давно туда не пускают. Пит, выручи, а? Дай на опохмел как временно опустившемуся и заслуживающему сочувствия? Трубы горят…

При слове трубы Пита передёрнуло. Он полез в карман и дал Усу несколько монет.

…Посетителей в закусочной было мало, тихо тренькала музыка. В грязноватые окна заглядывало солнце, освещая потемневшие деревянные панели, металлические столы и стулья. За стойкой бармен протирал бокалы, пожилая официантка в кружевном фартуке лениво смахивала со столов крошки. Появление Пита ни на секунду не прогнало с их лиц выражение непреходящей скуки.

Пит взял две кружки пива, тарелку с закуской и направился к Мардишеру, который устроился за колонной, в удобном для маскировки месте. Поставив локти на стол и уперев кулаки в подбородок, он созерцал стоявшую перед ним батарею пустых пивных кружек. Вид у него был довольно жалкий.

Заметив Пита, Мардишер осклабился.

— Дружище!

— Здорово, — сдержанно произнес Пит. — Что празднуешь?

— Ус договорился с янтарщиками. Пару месяцев меня не будут трогать.

— А потом?

— Суп с котом. Ты как меня нашёл?

— Через Уса. А к Усу Хвач направил.

Пит, сидевший спиной к залу, воровато осмотрелся по сторонам. Из-за колонны не было видно ни бармена, ни официантки, в отдалении двое мужичков тянули пиво.

— А ты чего пришёл, Пит? — привлекая его внимание, как-то особенно жалобно произнес Мардишер, сделал круглые глаза и предупреждающе прижал к губам палец. — Может, нужно чего?

Слова застряли у Пита в горле. Он понял: ни слова о ночи на кладбище.

— Мать у меня умерла… Помянуть бы надо, а с бабками не хочется…

— Ух, ты… Беда. Давай, помянем. Конечно. Как не помянуть-то? — Они выпили, помолчали. — Что с глазом?

— Решил в сарае прибраться, вот и прибрался. Упал на одну хреновину, чтоб ей.

— Видит глаз или…?

— Или.

— Да ну?! Береги второй-то, слышь? А ну как совсем ослепнешь?

— Типун тебе…

— Вот-вот.

Пит поднялся.

— Пойду я. Спасибо за компанию.

Мардишер вскочил и вдруг полез к Питу с объятиями.

— Дай я тебя обниму! Держись, дружище! Все мы когда-нибудь умрём. Хотелось бы, конечно, попозже, но ведь это жизнь, это жизнь! Если что, приходи, я всегда… — Он был на голову ниже, но Пит чувствовал, какие у него сильные руки.

Отстранившись от Пита, Мардишер двумя пальцами что-то снял с рукава рубашки и это что-то, чёрное, похожее на мушку, раскусил своими белыми зубами. Раздался хруст, Мардишер сплюнул. Потом всё так же молча и быстро обхлопал, обыскал Пита с головы до ног.

— А ты, оказывается, совсем дурачок, — презрительно сказал он, когда они вышли из закусочной и побрели по улице. — Ты зачем к Сосиске подходил? Он же в последнее время всех подозрительных на прослушку ставит. Приказ от начальства.

— А я знал? Не мог раньше сказать?! — обозлённо парировал Пит, у которого от таких новостей затряслись поджилки. — Почему, интересно, я стал подозрителен полиции? — Он пристально посмотрел на Мардишера своим единственным глазом. — С чего вдруг меня в газете называют преступником? Сдал меня?

Мардишер позеленел, будто его затошнило.

— А ты думай иногда, что говоришь, Пит! Ты с кладбища свинтил, а нас с Вонючкой прямо там повязали, допрашивали как свидетелей! Хоть бы спасибо сказал за то, что мы тебя выгораживали!

— Как вы меня выгораживали?

— Обыкновенно! Мол, не видели никакого пятого, и точка! Да, нам не повезло, попали не в то место и не в то время, но тебя-то зачем впутывать? А в остальном мне скрывать нечего, рассказал, как было. Мол, отдыхали после трудового дня, а тут, значится, принесла нелёгкая этих недоразвитых с трубой. Меня допросили и отпустили, а Вонючку даже слушать не стали. Сам знаешь, она как сирену включит, все в обмороке. Так что рады были спровадить. Подписку о невыезде взяли.

Они присели на корточки у дощатого забора, огораживавшего домик из белого кирпича. Сквозь щели в заборе был виден двор, по которому ходили куры под присмотром красавца-петуха.

— Ладно, не обижайся, Мардишер. Спасибо за помощь. Тут ещё одна проблема… — Подобравшись к самой важной части разговора, Пит занервничал. — У меня провалы в памяти. Не помню, как с кладбища домой пришёл. Очнулся — стою у калитки. А перед этим, точно знаю, в овраг падал, все руки ободрал. — Пит поддёрнул рукава куртки.

Мардишер внимательно рассмотрел раны.

— Ух ты. Да ты не переживай, Пит. Башкой треснулся, вот память и отшибло. Со мной тоже такое случалось. А мы с Вонючкой даже удрать не успели, когда мертвяк на нас пошёл. Чёрт его знает, вроде всякого навидался, а тут ноги прям к земле приросли… — Лицо у Мардишера поплыло, обмякло, в глазах появился ужас, и этот ужас, как зараза, тут же прилип к Питу. — Как вспомню ту ночку, всё внутри холодеет. Я ведь тогда со страху… Даже сказать стыдно… Вот скажи, Пит, я трус? Ты же меня знаешь. Слабак я или нет?!

— Короче.

— Обмочился я. Впервые в жизни, — убитым голосом пояснил Мардишер. — Не считая детства, конечно.

Повисла неловкая пауза.

— Всё когда-то впервые, — сказал Пит, отводя глаза.

— Теперь Вонючка мне проходу не даёт, насмехается при людях. Её, мол, не интересуют слабые мужчины. И ещё это, особенно унизительное… Как там? А! Ты, говорит, Морда, ненадёжен, как лакмусовая проба.

— Чего?

— Она раньше химию изучала.

— Ненадёжен, — раздражённо повторил Пит. — Тебе не надоело с ней валандаться?

Мардишер закатил тоскующие глаза.

— А то ли ты её не видел? Рыба-прилипала…

— Да, с бабами тяжело, — согласился Пит, который сам постоянно отбивался и прятался от женщин. — Слышь?

— Ну?

— Не пойму, как такое может быть, чтоб покойники среди живых разгуливали? Встал из гроба и пошёл! Я, как его увидел, сам чуть концы не отдал…

Нахлынувшие воспоминания удручали Мардишера не меньше, чем Пита. Он вздохнул, почесался.

— Колдовство это, Пит. Поганое колдовство. Ну их всех.

— И где он сейчас?

— Кто?

— Воскресший!

— А чёрт его знает. Только что шагал, глазами лупал… я замешкался… ну, в связи с физиологическими неприятностями… потом смотрю, нет его! Не поверишь, впервые в жизни обрадовался полиции. Может, они его и спугнули.

А может, Вонючка, подумал Пит. Визжала как резаная.

— А кошка?

— Какая кошка?

— Которая из второго гроба выскочила!

— Не видел, — угрюмо сказал Мардишер. — Может, крыса? Там крыс до чёрта. Ты, главное, помалкивай, Пит, а то не видать нам потом ни пивка, ни солнышка. Закроют или свезут вперёд ногами, что ещё вероятнее.

— Да что мы сделали?! Ты бутылки собирал, я к матери ходил!

— Ничего не сделали! Только церемониться не станут, понял? Что ты кому докажешь?

— Тебя же отпустили! Пойду в полицию, расскажу, что я там был…

— По своей воле в полицию? Э-э, брат… Ты, видать, сильно головой об овраг ударился. — Мардишер смотрел на Пита как на недоумка. — Постой… Ты что, ничего не знаешь? Тут весь город на ушах стоит. Тот самый начальник, который меня допрашивал, поехал на кладбище, ну, чтоб по новой там всё обшарить, полез в открытую могилу, прикинь? А плита — раз, и захлопнулась.

Пит, испуганно таращась, выругался.

— И что?!

— И всё. С концами. Крышка из железного дерева, не откроешь. — Мардишер быстро огляделся по сторонам и заговорил тише: — Я думаю на дно залечь, Пит, переждать. Шепнул мне на ухо один добрый человечек, что у начальника этого, Яра Пороха, в команде родной брат и лучший друг. Вот и представь, как они теперь землю будут рыть. Порвут всех в клочья.

Пит затряс головой.

— Не-не, я тут ни при чём…

— Тебя никто и не спросит, если будешь сидеть тихо и не полезешь со своими дурацкими признаниями. Не высовывайся, понял? Не подводи меня под лжесвидетельство. Я же подписался, что мы с Вонючкой только вдвоём там были.

— Ладно, — пробурчал Пит. — Ты сказал, Порох? Мы с Николасом ему дом перестраивали, у него жена больная.

— Лёгок на помине твой дружок, — процедил Мардишер, глядя на дорогу. — Ишь ты, вырядился. Ещё бы зонт взял.

По узкому тротуару, легко перепрыгивая через лужи, действительно, шёл Николас — с большим букетом ромашек, в своём единственном, хорошо выглаженном чёрном костюме. Наверное, на семейное торжество торопится, подумал Пит, вон как сияет, не идёт, а летит… Николас был на удивление правильным человеком, любил жену, детей, и даже тёщу искренне называл мамой. Ребята из бригады частенько подтрунивали над ним и заманивали на кутежи в день получки, но никакие насмешки и соблазны не могли поколебать его твёрдую, как скалу, добродетель.

Пит рад был отвлечься от невесёлых дум. Когда Николас поравнялся с ними, он встал, разминая затёкшие ноги.

— Здравствуй, Николас.

Тот в ответ что-то буркнул и хотел пройти мимо, но Пит загородил ему дорогу. Совсем недавно этот здоровенный рыжеволосый парень был его лучшим другом, а теперь отводит глаза…

— Постой-ка. Не делай вид, будто мы не знакомы. Или ты меня стыдишься, а?

— Не начинай, Пит…

— Да ладно, говори… разве я нежная девица?

— Я не стыжусь тебя, — сдержанно произнес Николас, — мне за тебя больно. Болтаешься по улицам, как бездомный, водишься со всякой швалью. — Он кивнул на Мардишера, который без тени смущения следил за их разговором. — Я не узнаю тебя нынешнего, вот и прохожу мимо.

— Тогда и я скажу, Николас. Чтоб ты знал. Без стройки моя жизнь сразу стала интереснее. Я больше не надрываюсь с утра до ночи и не умираю от страха, что могу потерять эту треклятую работу. Я свободен, понимаешь?

— Что дала тебе твоя свобода? — сдерживая охвативший его гнев, сказал Николас. — Одни утраты. День за днём ты разрушаешь свою жизнь и при этом твердишь, что она удалась. Кого ты хочешь обмануть, бывший каменщик, Питер-бродяга?

Пит дёрнулся, будто ему отдавили ногу.

— Я в любой момент могу всё исправить!

Николас кивнул.

— Конечно, Пит. Начни с малого и прямо сейчас. Верни свой глаз.

Он обогнул неподвижно стоящего Пита и пошёл по улице.

Мардишер присвистнул.

— По больному бьёт приятель!

— Заткнись, — угрюмо отрезал Пит. — Тебя не касается. Бывай…