С этого дня жизнь изменилась — они в любой миг могли быть выдернуты из своей реальности, чтобы, по мнению Бастиана, сыграть роль беспристрастного судьи. Нобль настаивал на формулировке совершить справедливое возмездие, Грания называла то, что они делали, работой палача.

В Хадесе не было времени, только пространство, но, попадая в Дубъюк через барьер, Хранители материализовывались в своём настоящем облике, и тогда, вероятно, время на них действовало — состаривая на несколько мгновений. Проникновение туда всегда было потрясением. Даже вынужденно лишив кого-то жизни, они ощущали помимо воли, что их душевное состояние приходит в норму, ведь пленники побывали в нормальном человеческом мире, в своей естественной среде, поэтому Ядан любил повторять, как это полезно для них самих.

У людей проходили столетия, а для Хранителей изменения в человеческом мире были почти незаметны, потому что Ядан запрещал рассказывать о том, кто что видел. На свой страх и риск они делились друг с другом наблюдениями, когда корчевали ростки железных деревьев, и, кажется, Тильд был прав — магия этих крохотных ярко-красных побегов мешала Ядану полностью контролировать Хранителей.

Дурным вестником предстоящего рейда служила внезапная и невыносимая боль в правой или левой руке, за ней следовало ощущение кратковременного падения в бездну, страх, прилив крови к голове, когда казалось, что глаза вот-вот лопнут… И вдруг крепко стоишь на ногах в центре события, где применена магия, в голове ясно, и всё бы ничего, если бы не адская боль от надетого на запястье браслета и ужас от предстоящего.

Постепенное привыкание к боли позволило поднять порог чувствительности. У тех из Хранителей, кто хотел вникнуть в происходящее и найти настоящего виновника, появилось больше времени до вынесения приговора. Вот тогда-то и началась полная неразбериха, которая у более совестливых вызвала дополнительные страдания: как определить настоящего виновника, и те ли были наказаны? Система контроля Ядана за Хранителями совершенствовалась, они видели это на разных примерах. Люди тоже приспосабливались, пытаясь хитроумно обойти запреты и обмануть Хранителей. Если сначала удавалось уничтожить пославшего кого-то на заведомую смерть, то потом это не срабатывало и Хранителю приходилось убивать и невинного, чтобы унять невыносимую боль.

Хранители перемешались, разделившись на тех, кому было всё равно, и тех, кто тяжело переносил участие в казнях. К ранимым относилась группа Нобля, к ним прибились несколько человек из крестьян и вагонетчиков, а Тибо, напротив, ушёл. Луиза, к которой всё ещё не вернулась память, подозревала, что Эна осталась с ними только из желания как-то ей навредить.

Ядан наказывал Тильда по любому поводу, иногда этот повод оставался неизвестным, но все в группе сочувствовали своему любимцу. Как-то Тильд обмолвился, что Ядан на языке Тахиров значит ненавистный и был надолго за это подвешен на крюке между двумя гигантскими столбами. Когда они замечали, что его нет слишком долго, то начинали поиски, а найдя — лежащим на земле — огораживали стеночкой из камней, и Бастиан делал над ним навес из своей куртки. Случалось, его находили в самых неожиданных местах, где-нибудь на скале или на дне глубокого обрыва.

Как-то раз искали Тильда, разбившись на группы. Запыхавшаяся Эна пришла к группе, в которой была Луиза и две девушки из новеньких, и сказала, что, кажется, Тильд лежит в расщелине.

— Надо убедиться, но я не могу спуститься одна… Тут недалеко… — Она показала на скалы за огромной пустошью, усеянной камнями.

— Мы с Эной пойдём через пустошь, а вы ждите меня здесь, — сказала Луиза девушкам.

Эна была недовольна:

— На пустоши сплошные камни, мы ноги переломаем. Хотя мы цифровые или магические копии, боль-то настоящая…

— Зато срежем, — возразила Луиза.

Это был непростой путь. Прежде чем сделать шаг, приходилось выбирать, куда поставить ногу, и они порядком намучились, пока добрались до скал.

— Что ему тут делать? — спросила Луиза, озираясь.

— Он везде бродит, не может сидеть на месте…

Гора была невысокой, но с расщелинами и крутыми тропинками. Они поднялись, Эна шла впереди, Луиза держалась от неё на расстоянии. С перевала открывался вид на такой же унылый безжизненный пейзаж — поля, засыпанные камнями и крупными обломками скал.

— Вон, — Эна показала рукой вниз. — Мне кажется, это его белая одежда…

Луиза подошла и наклонилась, всматриваясь. Эна схватилась за край плоского камня, на котором Луиза стояла, и с усилием качнула его. Луиза попыталась схватиться за Эну, но это было всё равно что хватать воздух; потеряв равновесие, она кубарем покатилась по склону. Падение вызвало шумный и сильный камнепад, от которого гора задрожала, и Луизу у подножия скалы с головой засыпало камнями.

Боль во всём теле была адская, но она не могла кричать из-за набившейся в горло пыли. Всем телом она долго прорывалась сквозь толщу камней, и когда освободилась из вязкой ловушки, то чувствовала себя так, будто её протёрли через сито. Ран и крови не было — лишь паника и ощущение, что она чудом избежала смерти.

Она лежала так до ночи, а потом сползла с кучи камней, которая похоронила бы её, будь она из плоти и крови, и забилась в ложбинку в горе. Там она провела одну из самых ужасных ночей в Хадесе, замёрзнув так, что утром долго не могла пошевелиться и только ждала, когда её отогреет слабый рассеянный свет.

…Луиза не жалела, что пошла за Эной, Тильд в самом деле мог быть в этих скалах. Остальным она сказала, что заблудилась и пришлось ночевать в полях. И ни слова о нападении Эны. Та заметно расстроилась, когда не увидела на лице Луизы и следа раздражения, и выжидала, когда сможет нанести новый удар. У Луизы не хватало воображения представить, что это может быть, но она помнила, что в странном мире Хадеса мыслимо всё, и постоянно была настороже.

…Время шло, размеченное чередованием тусклых рассветов и холодных беспросветных ночей. Железные деревья по-прежнему пускали ярко-красные ростки во всех уголках по эту сторону границы с долиной, и Хранители их корчевали. Луиза, как и все, жила теперь на два мира и вроде бы стала привыкать к своим ужасным обязанностям, как вдруг над ней нависла новая опасность.

Похоже, таинственному Ядану, который так ни разу ей и не показался, стало скучно. Однажды днём был объявлен большой сбор и, когда группы Хранителей собрались, Голос объявил с мутного неба, что пришло время развлечься. Хранители получат время, чтобы спрятаться, а тот, кого найдёт охотник с браслетом, будет убит. Выступить в роли охотника охотно вызвалась… Эна.

— Всего одна жертва, а сколько веселья, — сказала она, со злорадством поглядывая на Луизу.

Раньше браслет был бесполезен в Хадесе, луч вырывался из него только в Дубъюке. Но и там Хранители не могли навредить себе из-за обволакивающего их защитного слоя. А они пытались это сделать — убить себя… Например, Грания. Она сама сказала об этом Луизе. И сейчас некоторые даже обрадовались и не побежали прятаться — они обступили Эну и с криками, с громким плачем умоляли её о милосердной смерти.

— Отойдите! — закричала она с брезгливой миной, пытаясь выбраться из месива бесплотных тел. — Считаю до… — Эна вопросительно взглянула на небо.

— …трёхсот, — ответил Голос.

— Раз!

Хранители бросились врассыпную. Отбежав и оглянувшись, Луиза увидела, что среди оставшихся на месте были две девушки и мужчина из новеньких, а также Бастиан.

— Бастиан!

Но он покачал головой, и Луиза присоединилась к бегущим.

Тильд с утра куда-то отлучился. Грания плакала, но решилась участвовать, словно опасалась, что последует наказание. Так и вышло. Ядан незамедлительно подвесил всех отказников, и недвижные тела усеяли пространство на месте сбора.

…У Луизы не было плана, сначала она следовала за всеми, а когда инстинкт самосохранения велел толпе рассеяться, не придумала ничего лучше, как бежать в сторону скал, где её засыпал камнепад, — она заметила там одну неприметную пещерку. Немного пугала пустошь, но камни, которыми она была покрыта, являлись препятствием и для Эны. Однако, когда скалы уже показались вдали, её нагнал Тильд.

— За мной, быстрее, — поравнявшись, еле слышно сказал он, и примерно через пятьдесят шагов — Луиза, как и Эна, вела счёт мгновениям — они добежали до большой лужайки из крошечных пушистых ёлочек посреди голого поля и забрели в самую её середину.

— Всё хорошо, мы в безопасности. — Тильд улыбнулся.

Сердце у Луизы громко стучало, она никак не могла отдышаться.

— Мы тут на самом виду…

— Не бойся.

Ему нельзя было не верить, но Луиза хотела найти объяснение. Они сели на землю среди колючих ёлочек.

— Значит, мы отрезаны от мира и нас никто не видит? Ты применяешь магию?

Тильд хмыкнул.

— Скорее, пользуюсь ею.

— А Ядан нас сейчас слышит?

— Нет.

— Тогда расскажи мне хоть что-нибудь об этом страшном месте… Откуда оно взялось? Почему? Прошу!

Прежде чем заговорить, он помолчал, собираясь с мыслями.

— Звезда сорвалась с ночного неба, угасла и упала на землю, превратившись в молодого человека, закутанного в плащ-накидку. Его звали Моран. Темнота не мешала Морану хорошо видеть, и с высокого зелёного холма он с ненавистью обозревал лежавшее под ногами людское поселение.

Как он мог допустить, чтобы оно снова появилось? Долг повелевал наведываться сюда как можно чаще, но он с непростительным легкомыслием удалился в другие земли, предпочёл другие занятия… А теперь близился Час Встречи, назначенный Отцом, когда Тахиры соберутся все вместе, и Моран изнемогал от страха.

Память перенесла его в те далёкие незабываемые дни, когда Тахиры жили в этих местах, отгороженные от мира завесой, сотканной Номиноэ. Моран прибыл сюда с полей сражения, где вместе с другими Тахирами и примкнувшими сражался с Тьмой во всех её проявлениях: расчищал миры от ужасных тварей-пожирателей звёзд, зажигал солнца для гибнущих планет, первым бросался на помощь, когда нужно было вырвать из лап Тьмы пленённых собратьев. В бою ему не было равных. Он отвоёвывал свет, не жалея себя и двигаясь к труднодостижимой цели, пока не превратился в затмившую многих звезду. Здесь, на этих холмах, Тахиры приняли его в свою семью, Номиноэ Блистающий — Великий Отец и Негаснущий Свет Тахиров — обласкал, наделил возможностями, какие ему и не снились. Но, оказывается, этого всё ещё было мало! Наедине с собой он хмуро повторял слова вечно мятущегося Хоэля: на вершине всегда дует… И так хотелось вознаградить себя за понесённые лишения… И он вознаградил — обратив свой взор к людям.

Тысячи лет, проведённые среди них, испортили его. Ступень за ступенью, две эпохи подряд поднимавшийся вверх и наконец ставший самостоятельным, Моран словно забыл, каким тяжёлым был его путь служения Свету — путь лишений и самоотречения. В мире людей он погрузился в омут доступных удовольствий, постепенно переходя от невинных к самым изощрённым, — пока однажды не обнаружил в себе тёмные частицы, пожиравшие его свет. Так он осознал другую сторону своей натуры: для него особое наслаждение — причинять зло другим… Тайное и опасное пристрастие… его не скрыть на свету. Заметив в нём эту гниль, Номиноэ Великий повелит немедля выбрать судью из числа своих. Как в таком случае решится его судьба?

Если жребий падёт на неё, синеглазая Светлая Сайлон в образе нежной девы, трогательно хлопая ресницами, умолит избавить её от тягостной роли судьи.

Сияющие Добротой Кизелум с Кизелолой займутся его перевоспитанием и будут душить заботой и поучениями до конца времён.

Ослепительный Уважаемый чанси Лотарус сошлёт его на задворки их мира, навещая раз в эпоху, чтобы убедиться, что Моран всё тот же гадкий извращенец.

Мерцающему Лалу, одуревшему от любви к Сайлон, всё равно. Тут будущий приговор неясен.

Импульсивному Хоэлю никто не даст судить других. Ему бы в своих проблемах разобраться. Неистово возжелать чего-то, натворить дел и потом с той же долей безумия каяться перед Номиноэ — это он. Любимый младший, которому всё прощают. Отец и Свет Тахиров да и никто, в общем-то, до сих пор не могли решить, что так искажает свет Хоэля, изначальная болезнь или навеянный Тьмой морок.

И лишь Тлеющий Хорон, где-то подобранный Номиноэ, без раздумий отожрёт в наказание изрядную часть света у траченного Тьмой отступника. Моран содрогнулся, как будто в него уже вонзились восемь когтистых рук старика.

Кто ещё? Несколько старейших Тахиров, что добровольно отдают свой свет воюющим молодым-незрелым и потому постепенно угасают, не в счёт. Как и восставшие против Отца Светящаяся Авуаза и Пылающий Варох…

По спине пополз холодок. Почему, зачем он вспомнил об Изгнанных?! Не Номиноэ ли Великий послал ему предупреждение? Иногда, настроившись на доходящий от Изгнанных и пронзавший немыслимые пространства свет, до предела истончённый Тьмой, он ощущал их тоску, слышал их горький плач. Они, некогда упрекавшие Отца в слабости, молили о прощении! О, как тогда пульсировали все частички света самого Морана… Даже сейчас от одной только мысли об их страданиях ему стало нехорошо, заболело в той части человеческого тела, что вмещала душу и сердце. Нет, определённо, он не хотел бы пополнить ряды Изгоев… Он должен придумать оправдание поселившемуся в нём пороку или избавиться от него. Хотя бы попробовать.

Столбом стоящий, напуганный, Моран Опаляющий тронулся с места, чтобы спуститься по склону.

…Обойдя окрестности, он без труда попал в селение, ему даже не пришлось применять магию. Стражники у высоких железных ворот без вопросов пропустили его, увидев дорогую накидку, меч на поясе и надменное лицо.

День был весенний, с лёгкими дождиками из пролетавших по небу тучек. Чем дольше Моран бродил по шумным улицам, тем мрачнее становился. Это был именно город, с самоуправлением и вооружёнными отрядами, поддерживающими порядок, с многочисленными жилищами на холмах, от лачуг до прочных деревянных и каменных домов. Плодородные равнины распахивали под посевы; река, обильная рыбой, кормила город и долину. Жизнь била ключом, но люди не особо его интересовали, более того, сейчас он их терпеть не мог, презирал и ненавидел после того, как вывалялся в их грязи, — он, герой, Тахир, Воин света…

Паническое настроение Морана усиливалось, потому что он всюду чувствовал магию, не всегда безобидную, откровенно тёмную. Он должен был бегом бежать в одно место, ради которого прибыл, но всячески оттягивал этот момент и заглянул в трактир, чтобы попробовать местные горячительные напитки. Когда он вошёл, кружки вдруг разом поднялись в воздух и начали летать, расплёскивая содержимое на столы и посетителей. Это вызвало бурю проклятий. Похоже, здесь привыкли к неожиданным проявлениям магии. Приложив незначительное усилие, Моран восстановил равновесие и стёр виденное из памяти свидетелей. А потом долго сидел в уголке с угрюмым видом, размышляя и потягивая пенное пиво, слишком горькое на его вкус, под стать настроению.

Он вспомнил другой город, что стоял здесь давно. Тахирам наскучило одиночество, и появились люди, весёлые, безвинные, с чистым сердцем, для которых построили непревзойдённые по красоте и удобству здания. Поначалу людей было немного, но становилось больше, они обжились и век за веком жили счастливо рядом с Тахирами, облюбовавшими вершины холмов, но ходившими между ними в человеческом обличье. В белом городе с позолоченными крышами, названном людьми Номиноэ — в честь Отца, звучала неземная музыка, которую они и Тахиры сочиняли вместе. Номиноэ Великий тоже приложил к этому руку, подарив людям клавиши. Сады ломились от плодов, в парках с фонтанами пели диковинные птицы и бродили непуганые лани. Дети играли с драгоценными камнями, как с камешками. Долгими тёплыми ночами звёзды водили на небе хороводы, заставляя людей плакать от восторга. Они не могли уехать, не могли входить в запретные места, но не страдали от этого, бессмертные рядом с бессмертными, и без устали создавали необыкновенные технические устройства, музыкальные инструменты, произведения искусства — преображая свою и без того полную радостей жизнь.

Какими-то ветрами, а может, перелётными птицами, весть о чудесной стране разнеслась далеко, и переселенцы целыми деревнями тронулись в путь. Было радостно катиться в повозках по дороге навстречу новой жизни, достатку и счастью. Но постепенно становилось холоднее, путь им преградила широкая полноводная река. Двигаясь вдоль неё на север, искатели лучшей жизни попали в горную страну с продуваемыми ветрами глубокими ущельями и камнепадами. Холод сковывал всё живое, снежные барсы охотились на людей и обозных лошадей. Уцелевшие в битве с природой вернулись из путешествия больные, растерзанные разочарованием.

…Тахиры насытились созерцанием красоты и покоем и ушли, переправив Белый город вместе с людьми в другое место. Пески времени занесли их немногочисленные постройки. Остались лишь грустные песни о волшебной стране.

Потом что-то произошло, людскому взору открылись чудные безлюдные места, зелёные холмы, равнины с нетронутой целиной, могучая река с пойменными берегами. И люди ринулись сюда. Моран содрогнулся — по его вине…

— Раньше на холмах было намного лучше, — раздался над ним знакомый голос. Вздрогнув, Моран поднял голову и узнал Мерцающего Лала, и в человеческом облике неизменно прекрасного, высокого, с благородными чертами лица. — Ты, конечно, заметил. Люди угрюмы и задиристы, их сжигает зависть, тайное недоброжелательство, дети не улыбаются, и матери их несчастны. Интересно, отчего? — Моран вскочил на ноги, но Лал положил ему руку на плечо. — Сядь. Я посижу тут с тобой. — Он опустился на скамью.

— Лал Старший… Приветствую тебя… — смущённо пробормотал Моран, сбитый с толку внезапным появлением одного из Тахиров в такой драматичный момент.

Лал бросил на него проницательный взгляд — Моран тут же почувствовал, как по телу побежали мурашки. Глупо притворяться, что всё хорошо. Как Тахир Лал был намного сильнее и к тому же слыл провидцем. Он видел насквозь любого, из-за чего держался особняком среди Тахиров — а иначе не вынести бремени чужих секретов. Поэтому Моран сделал ставку на всем известную доброту Лала Не Запятнанного, никем не уличённого в каком-либо проступке.

— Я рад, что ты рядом, мой старший брат… — кое-как выговорил он, парализованный сознанием собственного ничтожества.

— Правда? Почему ты рад, Опаляющий? — суровым тоном спросил Лал, уже ощутивший в Моране Тьму.

— Потому что я могу уверить одного из моих братьев в своём раскаянии… — уронив горькую слезу, ответил Моран. — Я низко пал, разменял силу на постыдные удовольствия… Но я умоляю тебя о прощении, Лал Благородный… взываю к твоему великодушию…

Лал прикрыл ладонью глаза и сидел так, борясь с отвращением и гневом, пока его внутренний взор обозревал все низменные развлечения Морана за несколько тысяч лет.

Моран боялся пошевелиться, а когда наконец Лал взглянул на него, обречённо подумал: его от меня тошнит…

— Я должен был сразу попросить помощи у нашего Великого Отца, но поддался Тьме… Прости меня, брат! — Его голос окреп. — Назначь наказание — я увеличу его вдвое и понесу со всем смирением, на какое способен!

— Полагаю, ты не хочешь, чтобы о твоём падении узнал Отец?

Сама постановка вопроса пробудила в Моране надежду.

— А это возможно?!

Лал подумал.

— Сначала, младший, я должен убедиться, что твоё раскаяние глубоко и искренне.

— Прошу тебя, убедись…

…Выйдя из трактира, они затерялись в сумерках и перенеслись на дальний холм, с которого были видны леса.

— Номиноэ Великий… — ужаснулся Лал. — За тысячи лет они захватили пространство чуть не до ледовитых вод и напитались магией до макушек, от этого стволы тверды, как железо. В них столько тёмной магии — гораздо больше, чем светлой! — что мне страшно. А Древо? Боюсь, оно уже пронзает несколько слоёв мироздания, этим могут воспользоваться наши враги… И с тех самых пор ты ни разу здесь не был, хотя должен был следить и предотвращать! Ты хоть понимаешь, что натворил?

Моран судорожно вздыхал. Он пропал. Уходя, Тахиры по своему обыкновению решили вырубить деревья, ими же посаженные и легко собиравшие разлитую в местах их пребывания магию, а потом сжечь их в скрытой от мира долине. Этим занялся он, Моран Опаляющий, болван, которого будто кто-то за язык тянул. Вызвался всё сделать, потому что только недавно прошёл инициацию и жаждал блеснуть. Один необдуманный порыв, и он уже связан клятвой, которую нельзя преступать. Он должен был дождаться, когда сгорят деревья и исчезнет магия, но вместо этого исчез сам, занялся своими важными делами в мире людей. И вот, магия прорвала заслоны, просочилась, пропитала окрестности, а корни срубленных деревьев дали побеги. Как легко ему было бы уничтожить маленькие ростки, как невероятно трудно будет сжечь железные деревья… Всё вышло из-под контроля, и кто в этом виноват? Сейчас он ненавидел себя сильнее, чем людей. Если это можно назвать раскаянием, то это оно и есть…

За тысячи лет пребывания в человеческом теле Моран отвык от сдержанности Тахиров и перенял эмоциональность людей. Их тело выдаёт движения души быстрее, чем разум успевает вмешаться. Он упал на землю, сотрясаясь от рыданий. Он ничего не просил, ничего не ждал — скорбел. Его жёг стыд перед Великим Отцом, перед братьями, которых он обманул. Он — клятвопреступник…

Моран опомнился, только когда почувствовал, что Лал подаёт ему руку, помогая подняться.

…Через несколько мгновений они уже стояли на границе с чёрной долиной, где в полной темноте свистел ветер.

— Защита дырявая, как решето, — с досадой сказал Лал. — И, пожалуй, нам стоит преобразиться.

Двумя яркими звёздами они облетели скрывающуюся во мраке долину, осветив каждый её уголок. Нагромождённые и обугленные железные деревья высились, как горный хребет, пересекавший долину из конца в конец.

— Вот и ответ, почему всё вышло из-под контроля. Огонь погас. Не только ты — мы, остальные Тахиры, тоже ошиблись, признаю это, — удручённо сказал Лал, когда они вновь приняли человеческий облик на одном из холмов. — Нельзя было поджигать все деревья сразу.

— Это я поджёг. И рубил деревья тоже я, — напомнил Моран. — Вы были заняты перемещением Белого города.

— Но можно было предвидеть! — Применив свой дар, Лал мысленно вернулся в прошлое и, поражённый, взглянул на Морана. — О… Ты, новообращенный, пребывал в неведении. Думал, деревья и должны быть такими твёрдыми и тяжёлыми…

Моран кивнул.

— Я тогда чуть не надорвался.

— Мы к тому времени стали сильны, как никогда, и жили здесь дольше, чем в других местах, нам тут нравилось. И деревья набрали слишком много магии…

Оба подумали об одном. Свои скверные мысли и чувства, если они возникали, Тахиры сбрасывали, чтобы не причинить никому вреда, избавлялись от них, но те смешивались с магией, поэтому сейчас всё вредное и ненужное гуляет по городу, подпитанное к тому же человеческими пороками. И у магии есть одно плохое свойство: когда она без надзора и её много, она начинает жить своей жизнью, создаёт новые формы, видоизменяется и быстро портится, ведь Тьма не дремлет.

— Мы взвалили на тебя непосильное бремя, Моран, но ты не жаловался. А потом концентрированная магия погасила огонь. Вижу, твою работу принимал Хоэль. А ему, кажется, не стоит ничего поручать. — И Лал твёрдым голосом заключил: — Я помогу тебе, младший.

— Ты самый благородный из нас… после Отца нашего Номиноэ Великого, старший брат мой, — пробормотал Моран, склонив голову, чтобы Лал не видел его слёз.

— Для начала восстановим защиту вокруг долины, выгребем половину деревьев и подожжём остальные. О, снова слёзы?

— Здесь столько магии, что щиплет глаза…

…Они работали почти без отдыха, но исполнили всё задуманное. Две звезды расходящимися от них широкими потоками света обследовали границу, латая дыры в магической защите, а потом ворочали железные деревья, поднимая в воздух и складывая их в стороне. Когда они закончили, та из звёзд, что была крупнее и ярче, зажгла гигантский костёр, осветивший всю долину.

Предстояло подлатать второй, дополнительный, пояс, между городом и долиной. Это заняло больше времени и сил.

— Темновато здесь, — сказал Лал и напоследок одним взмахом руки рассеял сумрак. Открылась унылая серая степь с неприятными ветрами, нагоняющими пыльные бури. — И как печально… Вижу, ты устал, младший.

— Ничуть, — возразил Моран.

— И это хорошо, потому что мы и половины ещё не сделали. Давай поговорим о тебе.

Они устроились у подножия холма, сели на каменистую землю, как бродяги. Моран едва не предложил соорудить здесь оазис с деревьями и прохладным ручьём, вознаградить себя за тяжкий труд несколькими подносами вкуснейшей еды, но наткнулся на пронзительный взгляд Лала и отказался от этой затеи.

— Ты не можешь жить с Тьмой внутри. Даже просто бродить по городу. Если кто-то из наших на тебя наткнётся, думаю, он сразу доложит Отцу.

— Согласен, — прошептал Моран. — Мне очень повезло, что ты случайно оказался здесь.

По лицу Лала скользнула тень страдания.

— Не случайно. Я здесь из-за Сайлон. Она ушла от меня.

— Не может быть! — воскликнул Моран, во все глаза глядя на Лала.

— Сказала мне и Отцу, что нашла своё место в жизни… что у неё есть миссия… а он не стал её удерживать… — Лал перевёл дух. — В общем, теперь ты знаешь. Хотел посетить места, где мы ещё были вместе.

— Ты пробовал её вернуть?

— Сам как думаешь?

— Понятно, — сказал озадаченный Моран. Они всегда были неразлучны, Мерцающий Лал и Светлая Сайлон, и вдруг такое.

— Я изгоню из тебя Тьму и создам из неё демонов, — с мрачной усмешкой сказал Лал.

Моран открыл рот, потом закрыл и схватил себя за горло, будто хотел задушить.

— Нельзя! Сотворившие демонов не отделаются изгнанием, наказание — смерть…

— А что мне терять? — ожесточился Лал. — Всё, что было мне дорого, я уже потерял!

— Может, она вернётся…

— Она нужна мне сейчас, а если это невозможно, гори всё огнём!

— Но меня тоже распылят!

— Ты знаешь, как сильно тебя пожрала Тьма?! Предатель, распутник, мерзость в чистом виде! В миллионной степени! От тебя остались две трети света, мне тяжело просто сидеть рядом, это ты понимаешь? В глазах Тахиров, тебя уже нет!

— А что будет с… моими демонами?

— Я запру их здесь, в долине. Они никуда не выйдут и никому не навредят.

Моран исподлобья смотрел на Лала, замершего в ожидании ответа. Нет, не стоит спрашивать, для чего Лалу эти твари. Главное, что он освободит его от них. Деваться некуда, надо идти до конца.

— Не знаю, как мне удастся скрыть от нашего Великого Отца, что я растратил столько света, — с тоской сказал Моран.

Лал не задумался ни на секунду.

— Я восполню твою потерю. Я обещал поделиться светом и с Хоэлем, у него какая-то нужда. Если Отец заметит, что я ослаб, будет на что сослаться. Надеюсь, он не слишком на меня рассердится…

Ну, да, ведь речь пойдёт о его любимом Хоэле, подумал Моран. Хороший план… Он встал, в знак признательности сложил перед собой руки и поклонился.

— Благодарю тебя тысячу раз, мой драгоценный брат! А что Хоэль Беспокойный задумал на этот раз? Для чего ему столько света?

— Он сказал лишь, что очень надо.

— Ты провидец, Лал, ты наверняка знаешь! — распаляемый любопытством, воскликнул Моран и тут же отругал себя: совсем, как у людей, мысли не поспевают за языком…

Взгляд Лала на мгновение затуманился. Обратившись к нему с просьбой, Хоэль, чтобы никого не подвести, промолчал о своей цели, но Лал уже проник в будущее: Хоэль задумал далёкое и опасное путешествие… к Изгнанным. Лал мог бы увидеть, что именно забыл Хоэль в той глубокой тьме, откуда может и не вернуться, но даже знать не хотел.

— Того, что не произнесено вслух, как бы не существует, — ответил он.

— Ты прав, прости, — виновато сказал Моран. Прицепился к нему с Хоэлем, как будто своих бед мало! Переключившись на них, он вдруг сообразил, что будет большой наглостью принять помощь бескорыстно, и поспешил спросить: — Какой дар тебе преподнести за то, что спасаешь меня, Лал Великодушный?

— Посильный, — проронил тот. — Но об этом после.

— Конечно! — горячо сказал Моран. — Будет больно… когда ты начнёшь освобождать меня?

— Неужели ж нет?

…Две звезды рассеялись над чёрной долиной, встали плоскими светящимися облаками одно под другим. Большое облако упало на меньшее, пройдя насквозь и выбив из него чёрную пыль. Пыль сбилась в чёрный шар, шар раскрутился и уменьшился. Облако тоже сжалось, засверкало, рассекло шар на множество частей и протащило их над огненной рекой. Из чада и дыма вылетел сонм демонов — существ, обладающих волей, вобравших зло, которое за долгие века скопил в себе Моран Опаляющий. Под конец облако загнало демонов в расщелину в холме и запечатало её заклинанием.

Второе же облако после очищения долго лежало на холмах светящимся покрывалом, пока Тахир по имени Мерцающий Лал не помог ему обернуться человеком, на вид совершенно больным, похудевшим, с чёрными кругами вокруг глаз. Сев рядом с лежащим, Тахир положил руку ему на лоб и поделился с ним светом.

— Очистившись, я будто заново родился, — говорил Моран в толпе, среди шума и гама. Они с Лалом шли по торговому кварталу, над которым витали дразнящие запахи. Здесь вразнос торговали жареным мясом, пирожками, сладкими булочками, варёной кукурузой. Ожесточённо расхваливая товар и заодно свою честность, торговцы зазывали прохожих в лавки со всякой всячиной и чуть ли не дрались, отбивая друг у друга покупателей. Звеня монистами, хищно кружили вокруг гадалки в пёстрых юбках. Желающих узнать у них свою судьбу было хоть отбавляй и среди знати, и среди простолюдинов. То и дело из остановившейся кареты выбиралась какая-нибудь дама и в сопровождении компаньонки торопливо проходила в гадательную лавку, прикрыв лицо веером. — Так что мы ищем, Лал Великолепный?

Но Лал уже стоял у открытого прилавка. Он купил неказистую сумку из толстой кожи и с ремнём, чтобы носить её на плече. Продавец с таким видом, будто делает одолжение, заломил цену, но Лал расплатился, не торгуясь.

— Для кого это? — спросил Моран, когда они отошли в сторону.

— Для тебя.

— Без узоров и тиснения? Покрасивее не было?

— Зато прочная.

— И зачем она мне?

— Уже время обеда, тебе не кажется?

…Они поели в шумном из-за наплыва посетителей трактире, где на них никто не обращал внимания, а потом Лал придвинул к Морану сумку.

— Загляни.

В сумке лежали с десяток великолепных золотых ожерелий с драгоценными камнями — сапфирами, бриллиантами, изумрудами.

— Я ухожу, а ты остаёшься, младший, — сказал Лал. — Ты по-прежнему отвечаешь за этот город и долину. Нужно ли мне учить тебя, как собирать разлитую магию? — Моран помотал головой. — Хорошо. Сейчас послеобеденный отдых, а потом сразу за работу. Собирай в эту сумку магию, хорошую — само собой, плохую — особенно тщательно. Пока не вычерпаешь её досуха. Она расползлась далеко, загляни в каждый дом, под каждый куст. Тебя ждёт кропотливая работа на несколько человеческих лет, но это твоё искупление, младший. Когда закончишь, найди меня и верни ожерелья. Они должны впитать защитные заклинания. А сумку спрячь подальше, допустим, где-нибудь на севере, во льдах.

— Не уничтожить?

— Спрятать, — без колебаний подтвердил Лал.

— Всё так и будет, Лал Покровитель, клянусь! И я никогда не забуду твоей доброты и твоего благородства, — с чувством произнёс Моран. — Позволь полюбопытствовать, для чего тебе понадобились нагромы?

— Пригодятся. — Лал умолчал о том, что он спрятал в Хадесе и другое ожерелье, — чтобы отдельно собрать в него разрушительную силу Тьмы.

Они поднялись со скамьи.

— Куда ты теперь? — спросил Моран.

— Нужно восполнить потерю света. Прощай, Моран Раскаявшийся.

— Подожди… Кое-что вспомнилось из того времени, когда здесь стоял Белый город. Случалось, у людей пшеница родилась с такими крупными зёрнами, что в одиночку было трудно поднять с земли срезанный колос. И когда в поле вырастала целая дорожка таких колосьев, люди говорили улыбаясь, что здесь пробежала самая добрая девушка на свете, быстроногая…

— Светлая Сайлон, — с повлажневшими глазами закончил за него Лал и пошёл между столами к выходу.

— Откуда ты всё это знаешь? — в задумчивости сказала Луиза, когда Тильд замолчал.

— Мне рассказали. Нам пора, Лу, темнеет.

— Мы можем провести тут ночь? Для надёжности…

— Ядан ещё сильнее взбесится.

— Разве мы нарушаем его правила? Он не ограничил нас во времени.

— Нарушаем и ещё как. Он же хочет всё контролировать, а мы своевольничаем.

— Значит, он нас накажет?

— Меня — точно.

…Во тьме Тильд ни разу не сбился с пути, и они вышли к единственному белому огню. У костра, ссутулившись и засунув в него ноги, сидела Грания. Тильд сел напротив, через костёр, Луиза — рядом с ней.

— Почему ты одна, куколка? Где Нобль и Эна?

Грания давно перестала плакать по любому поводу, её голос теперь всегда был глухим и надломленным.

— Она не могла тебя найти. Ядан злился, сказал закончить всё побыстрее, иначе он её убьёт. Она пришла на наше место… мы там однажды всей группой прятались от демона… и убила Нобля. Выбрала из нас двоих. Он рассеялся. Как дым.

— Где она сейчас? — поборов потрясение, спросил Тильд.

— Ушла куда-то…

— Она с браслетом?

— Нет. Я следила, он сразу исчез с руки после… после Нобля.

…На следующий день, прежде чем идти корчевать ростки, они с кирками пришли к общему костру. Всё вокруг было усеяно неподвижными телами. Ветер уже наполовину занёс песком Бастиана и троих новеньких из их группы.

— Можем принести камней и укрыть Бастиана моей курткой, — предложила Грания.

— Или всех, или никого… — И Луиза добавила, глядя в серое небо: — Ненавижу тебя, тварь.

— Тише, он услышит! — ахнула Грания.

— Каждой клеточкой своего нелепого тела ненавижу! Презираю! — закричала Луиза отшвырнув кирку. — Чтоб ты сдох, урод!

В ту же секунду она оказалась подвешенной на крюке за воротник — над пропастью, в нестерпимом холоде и мраке, и кое-как выговорила:

— Тильд… ты здесь? Ничего не вижу…

— А где мне ещё быть… — донёсся до неё слабый голос. — И Бастиан рядом.