По размокшей дороге, бегущей между зелёных холмов, Пит направлялся в Северную рощу. Теперь он видел лишь правую сторону мира, и ему приходилось вертеть головой, чтобы всё хорошо рассмотреть.

Вчера тётушка Жанин сказала:

— Ну, дружок, вижу, тебе полегчало. Давай-ка, поднимайся, привыкай к новой жизни, а то все бока отлежал. Сходи завтра на кладбище, проведай маму. Помнишь, где могилка?

— Найду. Спасибо за всё, тётя Жанин.

Она улыбнулась.

— Заглядывай к нам. Мы с Валентином всегда найдём, чем тебя угостить. И не ходи с пустым животом, ты и так отощал.

После долгого пребывания в постели Пит ослабел, часто останавливался, чтобы передохнуть, так что когда наконец показалось кладбище, солнце клонилось к горизонту.

Новое кладбище представляло собой ровную сужающуюся площадку; справа его теснили овраги, поросшие колючим кустарником, слева шумела берёзовая роща. Могила матери находилась в острой части этого клина. Не хотелось тащиться к центральному входу; недолго думая Пит перелез через невысокую чугунную ограду и пошёл по усыпанной гравием дорожке между рядами аккуратных могильных плит. У каждой плиты стоял каменный обелиск и деревянная скамеечка. По пути ему встретились юноша с девушкой, посмотревшие на него с опаской: Пит шёл шатаясь, и на глазу у него чернел кружок повязки.

Несмотря на сумерки, могилу матери Пит нашёл легко, ноги словно сами привели его сюда. Он положил на плиту охапку полевых цветов, сорванных по дороге, и посидел на скамейке, уставившись на могильную плиту. Чем дольше он сидел, тем тоскливее ему становилось: он не мог вспомнить лица матери — женщины, родившей его двадцать два года назад. Он помнил фигуру, неизменное чёрное платье, походку и даже палочку, с которой она ходила в последнее время. Но вместо лица в памяти вставало расплывшееся бледное пятно. Пит злился на себя. Пусть он не испытывал острого чувства утраты, с некоторых пор всё в нём умерло, стёрлось, и эмоции и воспоминания. Но как он мог так быстро забыть её лицо? Разумная часть его эго знала, что память о матери связана с понятием о чести.

Чувствуя сильную усталость, Пит свесил голову на грудь, потом лёг на сиденье, поджав ноги, и забылся крепким сном. Проснулся он глубокой ночью от холода. На небе ни звезды. Кладбище, пустынное и такое мрачное, что мрачнее не бывает, затянул густой туман. Пора было возвращаться. Пит поднял воротник лёгкой куртки и засунул окоченевшие руки в карманы. Он решил не повторять утомительный крюк, а пройти по Северной роще и обогнуть старое кладбище. Оно не такое большое, и оттуда до дома сорок минут ходьбы.

Через рощу вела натоптанная тропинка. Пит промчался по ней, только чудом не налетев в темноте на дерево, и оказался у старого кладбища. Место было заброшенное и такое древнее, что об ограде напоминали только редкие ржавые прутья. Груды металлических секций, оплетённых космами ядовитого плюща, заросли сорняков, мусор, подгнившие поваленные деревья — старое кладбище предстало перед ним в самом неприглядном виде. К тому же оно было окутано отвратительным запахом — говорили, что тут бьёт из-под земли целебный, но вонючий источник.

Пит торопился. На ровном месте туман немного рассеялся, но нащупать нужную тропу становилось всё труднее, она ветвилась на множество тропинок, ведущих к оврагу или вглубь кладбища. А Питу нужно было вперёд, только вперёд, он не собирался никуда сворачивать.

Неожиданно сухая трава справа и слева от тропинки зашевелилась. Из зарослей одна за другой выскочили кошки, сливаясь в вереницу движущихся чёрных теней. Пит присел на корточки, не желая, хоть это и глупо, чтобы они его заметили. Кошки двигались бесшумно, с деловитой сноровкой, и по слаженности их движений Пит понял, что это мурры. Совсем рядом пробежал огромный тёмный кот — у Пита заколотилось сердце, когда он узнал его. Последней бежала кошка настолько лохматая и нелепая, что казалась нестриженым бараном. Несколько мгновений, и мурры исчезли.

Пит быстро огляделся, прикидывая степень опасности и раздумывая о причинах, побудивших Прекрасных собраться на кладбище в неурочный час.

Возвращаться было бы себе дороже. Пит снова тронулся в путь. Тьма наступала и невероятно сгустилась, тучи плотно закрыли звёзды и бледную луну. Пит в нерешительности остановился. Слева раскинулось смрадное кладбище, справа овраг, а спасительница-тропинка убегала в опасную темноту. Ещё не хватало переломать здесь ноги…

Он стоял в кромешной тьме и не шевелился, повинуясь скорее природному инстинкту, нежели разуму. Было холодно и жутковато. Неожиданно что-то заскрипело вдалеке, может, сухая береза, а потом вдруг пронзительно взвизгнуло, будто провели железом по стеклу. Душа у Пита ушла в пятки. Громкие звуки среди ночи всегда вселяли в него непреодолимый страх.

Когда всё стихло, Пит сглотнул, переводя дух. В это мгновение чья-то ледяная рука обхватила его правую лодыжку.

Пит беззвучно открыл и закрыл рот. В лицо ударил луч света, и хриплый голос удивлённо произнес:

— Пит! А я думаю, кого это несёт?

Пит покачнулся, но его заботливо подхватили крепкие руки.

— А ну, поднимай копыта. У меня тут сигнализация, а то всё поворуют конкуренты.

— Мардишер, ты? — слабым голосом произнес Пит, перешагивая через натянутую проволоку.

— Я! Испугался?

— Чуть не помер…

Мардишер, знакомый Питу бродяга, негромко рассмеялся. Теперь-то начитанный Пит понял, кого он ему напоминает, крепкий, жилистый, загорелый до черноты и всегда навеселе — списанного на берег моряка из приключенческих романов. Жил Мардишер на улице, ночевал где придётся, и не было ничего удивительного в том, что Пит встретил его в таком странном месте.

— Садись. Ты чего тут бродишь?

В догоревшем костре тлели угли. Пит подсел к нему, чтобы согреться.

— Мать похоронил. Ходил проведать.

— Ночью?

— Да заснул у могилки.

— Ух, ты. Беда.

Налетел ветер, и из прорехи в тёмных тучах вывалилась луна. На ночлег Мардишер устроился под кустом ракитника с густой кроной. Под ней не страшен был любой дождь, отсюда хорошо просматривались тропинка и окраина кладбища, не такая захламлённая и зловонная.

— Сейчас все на кладбище ходят, поминают, — сказал Мардишер. — Бутылок много остаётся, так что я с наваром.

— Нашёл, где ночевать. Среди этой вонищи.

— А! Ветерком разгоняет.

— Сидел бы в теплотрассе, сети свои плёл.

— Завязывать надо с сетями, Пит.

— А чего так?

Мардишер помрачнел.

— Сегодня живёшь, а завтра ракам скормили.

— Это точно…

Янтарщики давно грозились прикончить Мардишера из-за его сетей, пользующихся большим спросом. Кто-то упорно распускал слухи, будто бы этими чудо-сетями с глубоководья таскают раков. Все знали, что это сущая глупость, что раки водятся вдоль берегов, но только Мардишер, обладавший обострённым, как у животных, чувством опасности, на всякий случай редко засиживался или ночевал в одном месте. Был он одновременно нигде и везде, новости узнавал раньше всех и был совсем не глуп. Для человека пьющего и бездомного, он позволял себе в общении с другими поразительные вольности и даже проявлял дерзость, чем заслужил уважение Пита. Однажды Мардишер при нём бесстрашно наказал клиентов, отказавшихся платить за сеть. Сначала обе стороны, выясняя отношения, кричали и толкались. Мардишер, с красным от злости лицом, незаметно ощупывал кромку сети, пока не нашёл тайный узелок, с которого начиналось плетение. Он сделал вид, что смирился, и стороны разошлись. Через несколько кварталов в руках у наглых клиентов остался другой конец одной-единственной нити, из которой Мардишер плёл свои сети. Потом, конечно, Мардишера выловили и избили до полусмерти, но после той истории Пит обратил на него внимание.

— А с глазом что? — Мардишер отвёл фонарик, чтобы не слепить Пита.

— По глупости потерял.

— Да ну? — Мардишер состроил сочувственную мину. Может, и в самом деле пожалел. В сущности, он неплохо относился к Питу. — Глупость — это, брат, дорогое удовольствие. Нам по глупости больше всего достается. Иногда думаешь: не надо этого, стой, дурак. А что-то в тебе бурлит, что-то подначивает, мол, сделай да сделай. Глупость-то и подначивает. Потом жалеешь, конечно, да поздно. У меня вон сколько раз так было.

— Хватит, а? — недовольно сказал Пит. — Без тебя тошно.

— Береги второй-то, не глупи.

Сверкая в темноте прекрасно сохранившимися белыми зубами, Мардишер о чём-то рассказывал. Задумавшийся Пит вслушался.

— …совсем озверели. С прошлого года на меня затаили. Улов тогда был никакой. Кто знает, может, раки уже повывелись в Алофе, а этим надо на ком-нибудь злость сорвать. А тут я на глаза попался. Еле ноги унёс. Вот, торчу здесь, пока не устаканится.

Значит, опять янтарщики… Наглые твари. Пит не оставлял надежды когда-нибудь поквитаться с ними за свои искалеченные ноги и тот давний страх, что до сих пор жил в нём. Он вспомнил, как плакала мать, уговаривая его оставить рискованный промысел. И за слёзы матери… за всё ответят… Но даже думая так, Пит ощущал внутреннюю вялость и пустоту.

— Не лезь к ним. Не убьют, так покалечат.

— Твоя правда, — всматриваясь в лицо Пита, ответил Мардишер.

— Вы когда-нибудь заткнётесь, уроды?! — раздался из-за куста пьяный женский голос, пронзительный и неприятный. Пит дёрнулся от неожиданности. — Дайте поспать уставшей женщине!

— Заглохни! — оглянувшись, страшным шёпотом произнес Мардишер. — Чего орёшь на кладбище?! Ночью!

— Ты со своей? — Пит брезгливо поморщился.

Мардишер в ответ ругнулся.

Его подружку звали Ванья. Мать-природа явно по ошибке наделила её красотой, потому что вряд ли столь ценный дар когда-нибудь доставался более никчёмному существу. Удивительно, но после долгих лет пьянства в её лице, похожем на подушку, всё ещё угадывались тонкие черты. Распухшая, грязная, она к тому же обладала ужасным характером, и за их с Мардишером боями устали наблюдать предместья. Оба ходили в синяках и с расцарапанными физиономиями, будто их постоянно драли кошки; она звала его Мордой, он её Вонючкой. Сравнение между ними было не в её пользу. Пит считал, что Мардишер мог бы легко найти среди себе подобных более подходящую подругу. Вещи он носил в рюкзаке и выглядел поприличнее в своём спортивном костюме бурого цвета. Иногда он стирал его в Алофе, потому и пахло от него не так выразительно. Она же никогда не снимала засаленную кепку с длинным козырьком и обвисшую до колен куртку из выцветшей непромокаемой ткани. Карманы куртки были набиты окурками и объедками, подобранными на улице, и из одного, а то из двух, обязательно выглядывало горлышко бутылки. Из-под куртки торчали худые ноги в бесформенных спортивных ботинках.

— Малышка Куся совсем голову потеряла — где Пит да где Пит? И та красотка из цветочной лавки будто нечаянно попадается мне на глаза, а как попадётся, заводит разговор о погоде, а потом, само собой, о «вашем милом дружке, господин Мардишер»… — Пит равнодушно слушал. — До чего же глазки у неё красивые… Про выпуклости вообще торжественно молчу. Сногсшибательные… — Мардишер осёкся, покосился через плечо на Вонючку. — Глазки, в смысле! Я даже слов её не слышу, стою и любуюсь разинув рот. Любят же тебя бабы, Пит, а?! Липнут как мухи! Но! Скрывать не стану… — Тон у Мардишера сделался залихватским. — По молодости я тоже был, знаешь, не дурак закрутить с какой-нибудь симпатичной мордашкой…

Он не успел договорить про мордашку. Раздался шлепок, голова Мардишера дёрнулась, как у тряпичной куклы, и в его курчавую, с проблесками седины шевелюру вцепилась разъярённая Вонючка, ревновавшая своего ненаглядного к каждой юбке. Мардишер не глядя сунул ей кулаком. Судя по ответному воплю, удар оказался болезненным, и между влюблёнными завязалась нешуточная рукопашная.

— Да чтоб вас, — простонал Пит, отодвигаясь, чтобы и ему не прилетело.

Одно хорошо: если не считать глухих ударов и сопения, потасовка проходила в полном молчании.

Костёр догорал. На востоке светлело небо, рассвет был близок. Беспокойная кладбищенская компания успела сильно наскучить Питу, он решил двинуться дальше, встал, разминая затёкшие ноги. И тут странная картина привлекла его внимание.

По направлению к ним брели две тёмные мужские фигуры. Пит инстинктивно рухнул на землю. Ночное кладбище не подходящее место для свиданий с незнакомцами. К тому же он помнил о встреченных по дороге муррах. Кошки к большим проблемам, сынок…

— Что там? — заметив его манёвр, пискнула сзади Вонючка, но Мардишер цыкнул на неё.

Запыхавшиеся и разгорячённые, они подобрались к Питу и залегли рядом. Видно всё было просто отлично, события развивались неподалёку от ракитового куста.

Побродив между могил, мужчины остановились.

— Доставай, — сказал один, нервно потирая руки.

Второй, повыше, в кепке, надвинутой глубоко на глаза, скинул с плеч рюкзак и принялся в нём рыться.

— Кто это? Что это? — умирая от любопытства, заплетающимся пьяным языком выговорила Вонючка и в ответ получила от Мардишера крепкую затрещину.

Пита охватило нехорошее предчувствие, до того болезненное и мучительное, что ему нестерпимо хотелось вскочить и броситься прямо через кусты, по бездорожью, куда глаз глядит — лишь бы оказаться подальше от треклятого кладбища, которое, как ловушка, поймало и цепко держит его в себе. Что происходит? Зачем он здесь? Какая тяжёлая, странная, бесконечная ночь…

Мужчина в кепке достал из рюкзака длинную штуковину и поднёс к губам. В смутных отблесках занимавшейся зари, в сиянии последних звёзд сверкнула медь. У Пита заныло в груди — это был… музыкальный инструмент, труба. С ума они сошли? Не надо!

Тишина кладбища лопнула, как струна, взорвалась от оглушительного звука, который выдул из трубы ненормальный в кепке. Питу показалось, что у него остановилось сердце. Он рванулся, чтобы вскочить, но перепуганные Мардишер с Вонючкой повисли на нём, прижали к земле.

Труба надрывалась в ночи одной-единственной, повторяющейся нотой — как будто в ней что-то безнадёжно заело. В этой разрушительной какофонии скрежетал о металл металл, разбивались груды стекла и скрипели гигантские несмазанные двери. Про такое говорят: мёртвого разбудит…

Пит лежал ничком, обхватив голову.

Прошла целая вечность, пока труба смолкла. В роще орали всполошившиеся птицы, между могил с хорошо различимым шуршаньем носились крысы. Рядом учащённо дышал Мардишер, сопела, как ёж, Вонючка. Пит сел, голова сама повернулась в сторону кладбища. Возмутители спокойствия неподвижно стояли на прежнем месте и чего-то ждали.

Затряслась земля, с резким выхлопом взметнулась вверх могильная плита и откинулась, как крышка на петлях. Из могилы, сопровождаемый ровным гулом, всплыл и завис над землёй гроб. Из гроба, под оглушительный визг Вонючки, поднялся с ложа покойник, заторможенный, как механическая кукла, и сел как ни в чём не бывало. Будто не умер тыщу лет назад.

Единственный глаз Пита едва не вылез из орбиты. И чувства и зрение его и без того обострились до предела, но он в каком-то беспамятстве, забыв, что второй глаз не видит, сорвал с головы повязку и отшвырнул — чтобы получше всё рассмотреть. «Музыканты», затеявшие этот ужас, стояли бледные до синевы, не зная, на что решиться, и только пялились на покойника. В эту минуту позади них из земли вспучился ещё один гроб, хлопнула крышка, из-под неё метнулась тень, похожая на кошку. Нервы у гробовызывателей сдали, они с воплями бросились кто куда. Мертвец свесил ноги, неловко спрыгнул на землю, едва не упав, и постоял, как бы в раздумье, а потом вперевалку побрёл на свет зари, как раз в сторону ракитового куста. К Питу. С огромными выпученными глазами и в истлевших лохмотьях, он был страшен…

У Пита прорезался голос, он заорал так, что сам оглох. Дальнейшее помнил плохо. Только то, что бросился бежать, но запнулся за сигнальную проволоку Мардишера, грохнулся на землю и отключился. Потом куда-то полз, свалился в овраг, бог знает, как добрался до дому. Но самым пугающим и неправдоподобным было следующее видение. Из-за рощи доносится шум приближающихся машин. Пит стоит на четвереньках, растопырившись, как бойцовская собака в момент атаки, а навстречу Мардишер и Вонючка ведут под руки, почти волокут на себе ожившего покойника. При этом Вонючка, хохоча, сует воскресшему в рот горлышко бутылки. Заметив Пита, Мардишер грозно рявкает: «Цыц!» И у него убийственно-жестокий взгляд…