Утро пришло с тишиной. Снег перестал к рассвету, и крыльцо приюта стояло серое от соли. Дверь в сени скрипнула под рукой, когда я вынесла чугунок. В чугунке дымилась мазь от ожогов, та самая, которой ночью я натерла Роану побелевшие пальцы. Сегодня той же мазью предстояло доказать, что я еще целительница.

На крыльце уже сидел Ларс Вельт. Без папки, в обычной шинели, только на груди висел новый значок наблюдателя палаты. Он встал, когда я поставила чугунок на перила.

— Доброго утра, — сказал он. — Королевский наблюдатель примет вас в девять, в кабинете Маркуса Дейна. Я обязан сопровождать.

— Я знаю дорогу.

— Знаете. Но клятва привязана к дворцовой лечебнице. Пока вы не принесете туда бумагу, наблюдатель не вправе начать проверку. А бумагу без свободы вам не выдадут.

Марта вынесла две чашки, поставила между нами. Ларс взял свою, я взяла свою. Чай был горький, как всегда.

— Я еду в палату одна, — сказала я. — Вы можете идти рядом. Но говорить буду я.

Ларс кивнул.

Дорога через нижний город шла под мокрым снегом. На углу Малой и Каменной к нам присоединилась Брин. Она шла молча, в своем сером платке, и в кармане у нее позвякивал медный ключ от оранжереи.

У крыльца палаты меня ждал поверенный дома Вейсс, тот самый высокий, с блокнотистом. Он заступил дорогу.

— Целительница Форд, у вас нет свободной лицензии. Любое лечение детей сегодня будет нарушением клятвы. Я при свидетелях требую от палаты опеки немедленно отстранить вас от работы.

— Я еду в кабинет к Маркусу Дейну по вызову королевского наблюдателя, — сказала я. — Лечить никого не собираюсь. А вы можете подать жалобу. Бумагу для нее я видела у вас в блокноте еще вчера.

Он отступил. Я вошла в приемную.

У двери кабинета стоял королевский наблюдатель, в сером кафтане с гербом короны на груди. Он посмотрел на меня, на Брин, на Ларса.

— Целительница Форд?

— Да.

— Маркус Дейн подал сегодня в палату короны прошение о лишении вас целительской клятвы. Свободная лицензия, о которой вы ходатайствовали, не может быть подтверждена без согласия дома Вейсс. Дом Вейсс отказал. У вас есть право слова.

Я сняла с шеи тесьму с медным ключом от подвала. Положила ему в ладонь.

— В подвале приюта, в средней книге между листами о приеме сирот за тридцать седьмой год, лежит расписка прежнего смотрителя о продаже двенадцати имен дому Вейсс. Подпись подделана, дата изменена. Ларс Вельт может подтвердить, что вчера при Маркусе Дейне вслух опознал почерк. Расписка лежит там, потому что прежняя хозяйка прятала улику от своих хозяев.

Брин вынула из кармана вторую половину сломанного браслета.

— Вот половина браслета моего внука, Роана Келя. Вторую половину хранит ваш бывший инспектор. Она совпадает с ожогом на руке Олли, подопечного приюта. Дом Вейсс платил за половину браслета моему зятю, когда снимал имя с моего внука.

Наблюдатель поднял руку.

— Ларс Вельт, вы подтверждаете показания?

— Подтверждаю. Протокол осмотра браслета № 2 подписан мной и целительницей Форд вчера.

— Брин, вы готовы повторить имя внука перед палатой?

— Готов.

— Целительница Форд, вы нарушили клятву, когда открыли имя при свидетелях без подтвержденной свободы. Что вы хотите сказать в свое оправдание?

Я подняла чугунок, который все это время держала в левой руке.

— Я варила эту мазь четыре ночи подряд. Она лечит драконьи ожоги. Дети в приюте превращаются по ночам, потому что у них украдены имена. Без мази ожог доходит до сердца за неделю. Я лечила их, зная, что потеряю право работать навсегда. Если палата короны отнимет у меня клятву, дети в приюте останутся без целителя. Если оставит, я согласна пройти проверку сейчас, при вас, на любом подопечном, которого вы выберете сами.

Наблюдатель посмотрел на чугунок, на ключ у себя в ладони, на Брин с половиной браслета.

— Открыть дверь в кабинет, — сказал он. — Маркус Дейн, выйдите к свидетелям.

Дверь открылась. Из кабинета пахнуло сушеными травами и камнем. Маркус стоял у окна в темном кафтане, с чашкой чая в руках. Увидев меня, он побледнел.

— Маркус Дейн, — сказал наблюдатель, — свободная лицензия целительницы Форд аннулируется как документ, выданный с нарушением процедуры. Целительская клятва считается исполненной и снимается с основанием восстановления справедливости. Целительница Форд получает независимый статус целительницы с правом лечить драконьи ожоги. Жалоба дома Вейсс оставлена без рассмотрения.

Маркус поставил чашку на подоконник.

— Это не в вашей компетенции, — начал он.

— Это в моей компетенции, — ответил наблюдатель. — Подпишите.

Я взяла у Ларса чистый лист, положила перед Маркусом перо. Он посмотрел на меня, и впервые в его глазах я увидела страх вместо злости. Он подписал.

Я взяла лист, понюхала бумагу. Она пахла его духами, чужими и тяжелыми. Положила в саквояж, поверх браслетов.

— Благодарю, — сказала я Маркусу. И вышла из кабинета.

На лестнице меня ждал Роан. Без цепи, без печати, в чистой рубашке, которую я гладила вчера. Он посмотрел на меня, на саквояж.

— Получилось?

— Получилось.

Он протянул руку. Я отдала ему чугунок, потому что руки у меня дрожали. Он взял чугунок, поставил на ступеньку, наклонился и поцеловал меня в шрам на запястье, где ночью я резала себе палец, чтобы кровью подписать протокол.

— Идем домой, — сказал он.

— Идем.

На крыльце палаты стояла Марта с подносом чая. Она посмотрела на наши руки, ничего не сказала, налила чай в три чашки. Чай был горький.

— Нет, — сказала я Марте. — Купи нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой бурде.

Марта фыркнула, но чашки убрала молча.

Дорога до приюта шла через нижний город. Роан нес чугунок в левой руке, мой саквояж в правой. У ворот приюта стояла чужая лошадь, гнедая, с медными бляхами на сбруе. Я узнала дом Вейсс по бляхам прежде, чем узнала человека на крыльце. Тот самый высокий поверенный с блокнотистом. Блокнотист жался к столбу, поверенный сидел на перилах, как будто имел право.

— Целительница Форд, — сказал он, не вставая. — У меня новый указ палаты опеки. Двое детей сегодня передаются под родственную опеку дома Вейсс. Подпись Маркуса Дейна, печать палаты, время — час назад.

Я поставила саквояж на снег.

— У меня тоже, — ответила я. — Подпись Маркуса Дейна, печать палаты, время — час назад. О возврате двенадцати имен.

Он сощурился.

— Покажете?

— Покажу, если вы покажете свой.

Роан шагнул вперед, не заслоняя меня, просто встал так, чтобы поверенному пришлось поднять голову. Поверенный посмотрел на его пустую грудь, где раньше висела цепь, и убрал лист обратно за обшлаг.

— У нас есть время до утра, — сказал он. — Утром приведу стражу.

— Приводите, — ответила я. — Утром я варю мазь. Если ваши люди захотят сварить ее вместе со мной, милости прошу.

Он спустился с перил. Лошадь всхрапнула, ударила копытом по мерзлой земле. Блокнотист засеменил за ним.

Тут из-за угла кухни выбежала Тиса. Она была босая, в одной рубашке, с красными пятнами на щеках.

— Илана, там Олли, — сказала она. — Он опять.

Я не дослушала. Саквояж перешел в руки Роана, я побежала к крыльцу. На пороге стояла Марта, она отступила, и я увидела Олли. Он сидел на полу в сенях, привалившись спиной к стене. Правая рука у него была вытянута вдоль тела, ожог от плеча к локтю расплылся темным пятном, которого вчера не было. Глаза закрыты, губы синие.

— Когда стало плохо? — спросила я, опускаясь на колени.

— С полудня, — сказала Марта. — Он не ел, не пил. Я думала, спит.

Я расстегнула ворот его рубашки. Под ключицей кожа вздулась, под ней что-то двигалось. Ожог полз к сердцу. У меня было два часа, может, три. Я достала из кармана передника баночку с мазью, которую сварила прошлой ночью. Пальцы у меня не дрожали. Не имели права.

— Марта, чугунок на плиту. Тиса, воды холодной, чистой тряпки, платок чистый. Роан, браслеты из саквояжа, все двенадцать, на стол в кухне.

Тиса убежала. Роан не шевельнулся.

— Браслеты, — повторила я.

Он поставил саквояж, открыл, вынул жестяную коробку, понес в кухню. Марта подхватила чугунок.

Я осталась одна с Олли на полу в сенях. Его сердце под моей ладонью стучало слишком редко. Мазь пахла лавандой и дымом. Я наносила ее от локтя к плечу, останавливая пятно на каждом сантиметре. Кожа под пальцами становилась горячей, потом ледяной, потом опять горячей. Олли застонал, не открывая глаз. Я шепнула ему его имя, которое помнила с той ночи, когда он сказал его впервые, в подвале, над коробкой с браслетами. Шепнула громче. Пятно замерло на полпути к сердцу.

В кухне загремело железо. Роан раскладывал браслеты на столе, двенадцать кругов из меди, латуни и олова, каждый со своим узором. Потом вошла Марта с чугунком, поставила на плиту, и в сенях запахло травами.

— Олли, — сказала я. — Открой глаза.

Он открыл. Серые, испуганные, живые. Я перевела дух и впервые за весь день почувствовала, что у меня тоже есть сердце, и оно колотится.

— Ты в своем доме, — сказала я. — Ты в безопасности. И у тебя сегодня именины.

Он посмотрел на меня, потом на свою руку. Пятно остановилось. Кожа под ним порозовела. Я помогла ему встать, повела в кухню. На столе лежали двенадцать браслетов, и среди них — его, с еловой ветвью, звездой и тремя точками, последняя точка теперь была тонкой полоской.

— Это мой, — сказал Олли.

— Твой.

Роан стоял у плиты, помешивал мазь. Руки у него больше не дрожали.

Я вымыла руки в тазу, который Марта поставила у плиты, и вода стала розовой. На пальцах остался запах мази. Роан сидел на лавке у стола, чугунок перед ним, руки сложены, как у человека, который больше не знает, куда их деть. Браслеты лежали рядом, двенадцать кругов, и среди них — его, с моим именем, которое он сегодня впервые назвал вслух.

— Иди сюда, — сказала я.

Он встал, подошел. Я взяла его правую руку, разжала побелевшие пальцы, нанесла мазь на ладонь. Кожа была холодная, почти мертвая. Я растирала медленно, от запястья к кончикам. Он смотрел на мои руки, не на меня.

— Больно? — спросила я.

— Нет.

— Врешь.

— Вру, — сказал он. — Немного.

Я подняла голову. На скулах у него синева, под правым глазом лопнул сосуд.

— Роан, — сказала я. — Ты сегодня отдал печать. Ты понимаешь, что это значит?

— Завтра меня вычеркнут из реестра. Род Кель не сможет выбрать тебе жену, — добавила я. — Ты останешься один в чужом городе с пустой цепью на груди.

— Я знаю, — сказал он. — Зачем?

Он помолчал, глядя на мои руки, лежавшие на его ладони.

— У меня была сестра, — сказал он. — Ей было пять. С нее сняли браслет, и она превратилась в дракона той же ночью. Меня отправили в интернат. Правду я узнал десять лет спустя, когда пришел в приют инспектором и увидел Олли.

Я держала его руку и молчала. Молчание было первым за три дня, которое не нужно было заполнять.

— Ее звали Исса, — сказал он. — Я не помню ее лица. Помню только, как она пахла. Травой и дымом.

Я отпустила его руку, вытерла свои о его рубашку. Потом снова взяла, перевернула ладонью вверх. На ней остался след от мази и мой собственный запах.

— Идем спать, — сказала я.

— Илана.

— Что?

— Я останусь. Не про дом. Про меня.

Я посмотрела на него. Он стоял передо мной без цепи, без печати, в чистой рубашке, которую я гладила вчера, и я поняла, что это первый мужчина в моей жизни, который просит остаться не как хозяин, а как гость.

— Я буду здесь, — сказала я. — Но руку заберу.

Он положил руку мне на колено. Я не убрала.

Мы сидели так у стола с двенадцатью браслетами, пока в печи не прогорели угли. Потом я встала, он тоже. Я повела его в спальню первого этажа, где починила дверь новым клином. Постелила ему, себе — на полу, у двери.

— Ложись на кровать, — сказала я.

— А ты?

— Я лягу на полу. Я не готова.

Он кивнул. Лег, не раздеваясь, поверх одеяла. Я легла у двери, накрылась своим плащом, и между нами была дверь, и дверь была открыта, и это было достаточно.

Я проснулась от того, что он дышал. Тихо, ровно, через нос, и от этого дыхания дверь чуть поскрипывала на петле. Я лежала на полу, под своим плащом, подбородок упирался в скатанный свитер, и первое, что увидела, был кусок света на половице, узкая полоса между рамой и косяком.

На кровати он лежал на спине, руки поверх одеяла. Цепь на стуле рядом была пустая. Я впервые подумала, как странно выглядит эта цепь без печати. Как ошейник без собаки. Как ключ без двери.

Я встала, подобрала плащ, вышла в кухню. Там пахло остывшим чугунком и лавандой. На столе лежали двенадцать браслетов. Медь, латунь, олово, разные руки, разные мастера, один почерк наказа. Я пересчитала их по часовой стрелке, и каждый совпал с ожогом, который я знала наизусть.

В сенях заскрипела половица. На пороге стоял Ларс Вельт, в своем сером кафтане, с папкой под мышкой.

— Наблюдатель здесь, — сказал он. — С четвертью часа как. Ждет в приемной палаты. Маркус при нем.

— Сегодня? — спросила я.

— В девять, как и было. Он хочет лично убедиться, что вы придете с браслетами.

Я достала из-под передника письмо об увольнении, расправила на столе рядом с браслетами, придавила медным браслетом Олли.

— Роан, — позвала я негромко.

Он появился через минуту, босиком, в нижней сорочке, с красной полосой от подушки на щеке. Увидел Ларса, увидел браслеты, увидел мое лицо.

— Сколько у нас времени, — спросил он.

— Меньше, чем нужно, — ответила я.

Я сняла с гвоздя свой передник, надела поверх чистой рубашки, завязала тесьму. Проверила карманы: письмо, протокол Ларса, ключ от подвала на тесьме под рубашкой. В саквояж положила жестяную коробку с одиннадцатью браслетами, серебряную пластинку реестра, папку с кольцом и письмами из-под кровати Маркуса, и браслет Роана, завернутый в тряпицу с лавандой, в боковой карман. На столе остался лежать браслет Олли под письмом об увольнении.

— Этот понесу отдельно, — сказала я. — В руке.

Роан натянул сапоги, застегнул рубашку. Я увидела, как его пальцы на мгновение задержались на пустой груди, там, где раньше висела цепь. Потом он одернул себя, и жест исчез.

— Я пойду с вами, — сказал Ларс. — Свидетелем. У меня есть бумага.

Он раскрыл папку. На листе стояла подпись королевского наблюдателя и печать, свежая, вчерашняя. Ларс был восстановлен в правах поверенного по делу о продаже имен до окончания разбирательства. Я перечитала дважды, вернула лист.

Мы вышли на крыльцо втроем. Мокрый снег все еще висел в воздухе, но свет изменился, стал резче, злее. У калитки стояла Марта с подносом, на подносе три чашки и коврига хлеба.

— Поешьте, — сказала она. — На пустой желудок правда не ходит.

Я взяла хлеб, отломила кусок, протянула Роану. Он взял, и наши пальцы встретились на корочке, и я не отдернула руку.

— Спасибо, Марта, — сказала я.

— Идите, — ответила она. — И вернитесь с именами.

До палаты дошли за полчаса. Ларс шел слева, Роан справа, я посередине, и в руке у меня был медный браслет с еловой ветвью, звездой и тремя точками, и он был теплым, теплее, чем должен быть, теплее, чем моя кожа.

У крыльца палаты стояла городская стража, двое, в обычных плащах, но с гербом на груди. Они нас не остановили, только переглянулись, когда Ларс показал свою бумагу.

У двери кабинета Маркуса стоял человек в сером кафтане с гербом короны. Он был ниже меня ростом, с аккуратной бородкой и глазами, которые ничего не упускали. Он посмотрел на нас по очереди, задержался на Роане, на его пустой груди, на мне, на браслете в моей руке.

— Целительница Форд, — сказал он. — Бывший инспектор Кель. Поверенный Вельт. Прошу.

Маркус стоял у окна в темном кафтане, руки за спиной. На столе перед его креслом лежала серая папка, та самая, и рядом с ней — пустая чашка из-под чая. Он не предложил нам сесть. Наблюдатель сел в кресло у стены, вынул блокнот, раскрыл на чистой странице.

Я положила саквояж на стул. Достала жестяную коробку, открыла, высыпала одиннадцать браслетов на стол перед Маркусом. Они легли с глухим стуком, и каждый звук отдался у меня в висках.

— Двенадцатый я держу в руке, — сказала я. — Это браслет мальчика по имени Олли, восьми лет. Он сейчас дома, в моем приюте, и его ожог остановлен. Я вылечила его прошлой ночью, нарушив вашу клятву, господин советник.

Наблюдатель записал, не поднимая глаз. Маркус побледнел.

— Рядом с браслетами лежит расписка прежнего смотрителя о продаже двенадцати имен дому Вейсс, — продолжала я. — За этой распиской стоит ваша подпись, господин Дейн. Я нашла ее в средней книге приемного реестра за тридцать седьмой год. Здесь же, в саквояже, лежит серебряная пластинка с реестром украденных имен и кольцо вашей дочери, которое вы передали мне как плату за молчание. Я возвращаю его при свидетеле.

Я достала кольцо из папки, положила на стол рядом с браслетами. Оно блеснуло в утреннем свете, и у Маркуса дрогнули пальцы за спиной.

— Я требую, — сказала я, — чтобы палата короны публично признала увольнение целительницы Иланы Форд незаконным, разорвала ее целительскую клятву с дворцовой лечебницей и вернула ей право лечить драконьи ожоги на территории приюта Вейн. Я требую вернуть двенадцать украденных имен детям, которые находятся под моей опекой. И я требую, чтобы королевский наблюдатель внес в протокол показания бывшего инспектора короны Роана Келя о совпадении его собственного ожога с браслетом номер два, который сейчас лежит в боковом кармане моего саквояжа.

Тишина в кабинете стала плотной. Наблюдатель перестал писать. Роан стоял за моей спиной. Ларс держал свою бумагу наготове.

— Это все? — спросил наблюдатель ровно.

— Нет, — сказала я. — Еще я требую, чтобы инспектор короны, чье имя стояло в приказе о моем увольнении, был допрошен отдельно, если он еще жив и если его можно найти. Потому что я подозреваю, что приказ был подписан не им.

Наблюдатель поднял голову. Посмотрел на меня внимательно.

— Я внесу ваши требования в протокол, — сказал он. — Решение палаты будет объявлено сегодня после полудня.

Он закрыл блокнот, встал, кивнул Маркусу. Тот не шевельнулся. Наблюдатель вышел, и в коридоре за дверью зашуршала стража.

Я спустилась по лестнице первой, потому что хотела первой пройти через двор палаты. За мной Роан держал шаг, не задевая моего плеча, но так близко, что я слышала, как у него стучит пустая цепь под рубашкой. У Ларса в папке уже лежал лист с требованиями, но мне нужно было сначала вернуть ключ от подвала туда, откуда я его взяла.

На крыльце палаты я остановилась. Маркус стоял у окна в своем темном кафтане и смотрел вниз, на заснеженный двор. Он не спустился нас встречать, и я была ему за это благодарна. Я не хотела проходить мимо него под руку, как проходила десять лет назад.

— Подожди здесь, — сказала я Роану.

Он кивнул и сел на каменную скамью под навесом. Ларс остался с ним. Я поднялась по черной лестнице, которую знала на ощупь, потому что когда-то бегала по ней в девичестве, когда Маркус брал меня на практику в палату. Лестница была уже, чем мне помнилась, и пахла пылью и старой бумагой.

В кабинете было пусто. На столе у Маркуса стояла чашка остывшего чая, и я заметила, что он так и не допил его. Я открыла верхний ящик, где он всегда хранил ключи от своих комнат, и положила туда свой ключ от подвала приюта Вейн. Ключ был медный, с кованым ушком, и я завернула его в записку: «Расписка прежнего смотрителя в средней книге за тридцать седьмой год, между листами о приеме сирот, перед описью муки». Я не подписалась. Он поймет, чей это ключ.

Я закрыла ящик и спустилась обратно. На крыльце Роан не поднял головы, когда я вышла, но его рука легла на мою, как только я встала рядом, и я не сбросила ее. Его пальцы были холоднее моих, и я подумала, что надо будет намазать ему руки перед сном.

— Куда теперь? — спросил Ларс.

— К Марте, — сказала я. — Она ждет в приюте с отваром. У нас сорок минут до полудня.

Мы пошли через нижний город. Снег под ногами уже не хрустел, а чавкал, и я поскользнулась на обледеневшем камне у моста. Роан поддержал меня под локоть и не отпустил, пока мы не вышли на ровную мостовую. Ларс шел впереди и не оборачивался, и я была ему за это благодарна. У поверенного дома Вейсс, если он стоял где-то у палаты с блокнотистом, не было никакого права лезть ко мне в эту минуту.

У ворот приюта нас встретила Брин. Она стояла у калитки, закутанная в шаль, и в руках у нее был сверток.

— Я подумала, — сказала она тихо, — что вам нужно поесть перед тем, как идти обратно. И принесла пирожков с капустой. Мои, с утра.

Я взяла сверток. Пирожки были еще теплые, и от них пахло домом, и я не сразу смогла сказать спасибо, потому что горло перехватило.

— Спасибо, Брин, — сказала я наконец. — Иди к печи. Марта заварила мяту.

Брин кивнула и пошла в дом. Я постояла у ворот, прижимая к груди сверток с пирожками, и смотрела, как Роан разговаривает с Ларсом о чем-то у крыльца. Ларс показывал ему лист, и Роан кивал, но глаза у него были пустые от усталости.

На крыльце вышла Марта с подносом, на котором стояли четыре чашки мятного отвара с медом и лежал кусок хлеба.

— Ешьте, — сказала она. — Обедать будете поздно.

Роан взял чашку, но не пил. Он смотрел на дом, и я поняла, что он считает окна, в которых горит свет. Наверху, в спальне второго этажа, горел один фонарь, и значит, Олли не спал. Я поставила пирожки на перила и пошла наверх.

В комнате Олли горел ночник, и мальчик сидел на кровати, обхватив колени. Платок Роана был повязан у него на шее поверх ожога, и мальчик прижимал к нему ладонь, как будто проверял, не расплылся ли он снова.

— Не спишь? — спросила я.

Он покачал головой. Я села рядом на кровать, посмотрела ему в глаза. Губы у него были синие, и я поняла, что он замерз.

— Ложись под одеяло, — сказала я. — Я накрою тебя.

Он не шевельнулся. Я стянула с себя платок, накинула ему на плечи поверх одеяла. От платка пахло Роаном, его чужими духами и лавандой, и Олли сразу перестал дрожать.

— Твое имя Олли, — сказала я тихо. — И больше я тебя не оставлю.

Он посмотрел на меня и впервые за два дня улыбнулся одним уголком рта. Не широко, почти незаметно, но я увидела. Я поцеловала его в макушку и встала.

На лестнице я столкнулась с Роаном. Он стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрел на меня сверху. У него в руке была чашка, и пар от отвара поднимался ему к лицу.

— Он уснул, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Я слышал, как ты сказала его имя. Он тебе поверил.

Я хотела ответить, что он мне тоже поверил, но не сказала. Я протянула руку и забрала у него чашку, потому что она была слишком горячая для его пальцев.

— Пойдем вниз, — сказала я. — Нам еще возвращаться.

В кухне Марта мыла посуду, Ларс укладывал бумаги в папку. Брин сидела у печи и рассказывала что-то Норе, которая варила похлебку к ужину. Я подошла к столу, на котором лежала моя копия протокола, и перечитала требования. Они были написаны моей рукой, но выглядели как чужие. Слишком официально, слишком твердо.

— Убери это в саквояж, — сказала я Ларсу. — Я больше не буду перечитывать. Если что-то забуду, скажешь мне на лестнице.

Он кивнул и спрятал лист в папку. Роан стоял у окна и смотрел на улицу. Я подошла к нему и встала рядом, и мы оба смотрели, как по дороге едет серая карета без герба.

— Это наблюдатель, — сказал Ларс, выглянув в окно. — Он вернулся.

Я надела передник, проверила, на месте ли ключ от подвала — нет, я же отдала его Маркусу в верхний ящик. В кармане у меня остался только носовой платок и кожаная папка с письмом об увольнении. Я взяла саквояж, в котором лежали одиннадцать браслетов в жестяной коробке, и пошла к двери.

— Подожди, — сказал Роан.

Он подошел ко мне, взял из моих рук саквояж и взвалил себе на плечо. Я хотела возразить, но он покачал головой.

— У тебя руки заняты кожаной папкой, — сказал он. — А у меня только цепь под рубашкой, и она ничего не весит.

Я кивнула. Мы вышли на крыльцо втроем: я, Роан с саквояжем и Ларс с папкой. У ворот стояла серая карета, и из нее выходил человек в таком же сером кафтане, что и утром, с аккуратной бородкой и тяжелой печатью на груди.

— Илана Форд? — спросил он.

— Да, — ответила я.

— Я готов принять у вас коробку с браслетами и расписку. Вы можете передать их мне здесь, и я сам отвезу их в палату под охрану.

Я посмотрела на него. Он был ниже меня ростом, и у него были усталые глаза, как у человека, который не спал вторую ночь. Я достала из саквояжа жестяную коробку, поставила ему на ладонь. Коробка была легкой, потому что одиннадцать браслетов весят меньше, чем кажется.

— Расписка остается у меня, — сказала я. — Я передам ее вам в кабинете Маркуса Дейна, лично, при свидетелях.

Он кивнул и спрятал коробку под полу кафтана.

— Копия протокола у вас с собой?

— Да.

— Тогда прошу в карету. Маркус Дейн ждет в кабинете. Он подал в отставку час назад, и полномочия палаты по вашему делу перешли ко мне.

Я остановилась. Роан за моей спиной перестал дышать. Ларс опустил папку.

— В отставку? — переспросила я.

— Час назад, — повторил наблюдатель. — Я получил бумагу с его подписью, когда вы были в приюте. Поэтому я и вернулся.

Я посмотрела на Роана. Он смотрел на меня, и в его глазах было то самое выражение, которое я видела у него, когда он впервые назвал цену своей печати. Не радость, не облегчение, а тяжелое, медленное понимание, что все кончилось.

— Садитесь, — сказал наблюдатель. — Нам нужно успеть до полудня.

Я села в карету. Роан сел рядом, прижав саквояж к груди, чтобы он не скользил по сиденью. Ларс сел напротив. Карета тронулась, и я посмотрела в окно на крыльцо приюта, на котором стояла Марта с подносом в руках и смотрела нам вслед.

— Маркус подал в отставку, — повторила я вслух, чтобы это стало правдой.

— Да, — сказал наблюдатель. — Он сделал это сам, без давления с моей стороны. Я думаю, он просто не захотел сидеть в кабинете, когда вы придете за клятвой.

Я кивнула и отвернулась к окну. Роан молчал, и его молчание было другим, чем раньше. Оно не было тяжелым, оно было просто тихим, как у человека, который наконец может не считать минуты до следующего удара.

У крыльца палаты карета остановилась. Наблюдатель вышел первым, подал мне руку, но я вышла сама. Роан вышел следом и встал у моего плеча.

— Илана, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Я не знаю, что он скажет. Но я с тобой.

Я посмотрела на него. Его волосы растрепались от ветра, и рубашка была мокрая от снега, и он стоял передо мной без цепи, без печати, без голоса в своем роде, и все равно он был единственным человеком в этом дворе, от которого я не хотела отступить.

— Я знаю, — сказала я.

Мы вошли в палату.

Я подобрала со стола кольцо Маркуса, положила обратно в папку. Собрала браслеты в коробку, коробку в саквояж. Серебряную пластинку оставила на столе перед Маркусом.

— Это теперь ваше, — сказала я. — Храните, пока наблюдатель не пришлет за ней курьера.

Я взяла саквояж под мышку. Роан открыл передо мной дверь. Ларс придержал створку. На лестнице я остановилась, перевела дух, и Роан положил руку мне на локоть выше запястья, и я на этот раз не сказала не сегодня.