Мокрый снег забился под крыльцо, и я подставила плечо двери, чтобы закрыть ее до конца. Скрипнул новый клин, который я вбила сама утром. Дом пах хлебом, лавандой и дымом от печи; Марта наконец дожгла последние поленья и засыпала угли золой. На столе у печи лежала серебряная пластинка реестра, рядом с ней браслет Роана в тряпице, рядом ключ от оранжереи. Я выложила саквояж на лавку и пересчитала детей по голосам: Тиса у печи, Олли у стены, Нора греет воду, Марта убирает посуду, остальные спят наверху. Двенадцать. Все дома.

Роан сидел на полу у стены, привалившись спиной к доскам. Без цепи, без кафтана, в одной нижней сорочке, на правом боку бинт от ссадины. Он не спал третью ночь, и это было видно по синеве под скулами и по тому, как дрожали его пальцы на кружке с остывшим чаем. Я села рядом, забрала кружку, поставила на пол. Он посмотрел на меня снизу, и я впервые за долгое время не отвела взгляд.

— Завтра в девять, — сказала я. — В кабинете Маркуса. Ты пойдешь со мной.

— Пойду, — ответил он тихо. — Уже не как инспектор.

— Как свидетель. Ларс будет держать реестр, Тиса покажет ожог. Ты покажешь спину. Я покажу кольцо и расписку. Маркус будет выкручиваться до последнего.

Он кивнул, но его пальцы легли на мою руку поверх колена, и я не убрала их. Они были холодные. Я накрыла их второй рукой, и его плечи дрогнули, как будто с него сняли что-то тяжелое, что он тащил один много лет. Я подумала про Иссу, про младшего брата, про мальчика, которого сожгли в четыре года, чтобы старший выжил без имени. Я не сказала мне жаль. Я уже сказала это вчера ночью, когда наносила мазь на его спину.

— Я приму любое их решение, — сказала я. — Если палата разорвет клятву публично, я выйду на крыльцо и объявлю перекличку по настоящим именам. Если не разорвет, я все равно их объявлю. Дом мой. Дети мои. Я их лечу, и никакая бумага этого не изменит.

Роан посмотрел на мою руку под его пальцами, потом на мое лицо.

— Я буду рядом, — сказал он. — Не как инспектор и не как голос в совете. Как человек, который заплатил за чужих детей.

— Я знаю, — ответила я. — Я видела цену.

Тиса подошла к нам с печи, села на корточки рядом с Роаном. Она протянула ему чистую тряпицу и сказала:

— Перевяжи руку. Завтра тебе идти в палату, а у тебя пальцы синие.

Роан взял тряпицу, посмотрел на девочку, и она впервые не отвела взгляда. Я видела, как дрогнул его кадык, как он сглотнул что-то тяжелое.

— Спасибо, Тиса, — сказал он.

Она кивнула, встала и ушла к печи. Роан перевязал пальцы тряпицей сам, без моей помощи, и впервые за вечер его руки перестали дрожать.

Я встала, подошла к столу, достала из саквояжа чистый лист и чернила. Написала четыре пункта: первое — завтра в девять быть у палаты с Ларсом и Тисой; второе — передать коробку с браслетами королевскому наблюдателю лично; третье — после разбирательства вернуть клятву через публичный отказ палаты либо через собственноручный отказ от дома; четвертое — купить нормальный чай, потому что спасать проклятый драконий род на этой горькой бурде я больше не намерена.

Роан прочитал через мое плечо и хмыкнул.

— Четвертый пункт я подпишу, — сказал он.

Я положила ему перо. Он расписался под четвертым пунктом, и его подпись легла рядом с моей, и это было первое совместное решение, которое мы приняли не под страхом суда, а просто так.

За стеной заскрипела кровать Олли. Я поднялась, подошла к двери спальни первого этажа, прислушалась. Мальчик спал, дыша ровно, без хрипа. Платок Роана с инициалами и чужими духами лежал у него на шее поверх ожога, который сегодня утром перестал расплываться к локтю и начал подсыхать по краям. Я поправила ему одеяло и вернулась на кухню.

Роан не встал с места. Он сидел у стены, и его тень от свечи лежала рядом с моей на половицах.

— Останешься? — спросила я.

— Если пустишь.

— Кухня твоя, — сказала я. — Лавка у печи твоя. Постелю я тебе сама.

Я достала из шкафа чистое полотно, бросила ему на колени. Он поймал его одной рукой и впервые за три ночи улыбнулся одним уголком рта.

— Я буду здесь, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что, — ответила я. — Это мой дом.

Я задула свечу на столе, оставив только ту, что горела у печи. Огонь отбросил его тень на стену, и я села рядом, плечом к плечу, не касаясь, но близко. На полке под зеркалом лежали медная печать с тонкой трещиной по краю, браслет Роана в тряпице, ключ от оранжереи, серебряная пластинка реестра. Утром мы пойдем в палату и вернем двенадцать имен. А пока я сидела рядом с человеком, который отдал за моих детей свой последний голос, и впервые за долгое время не хотела уйти.

Утро пришло с тем мокрым светом, от которого болят виски и хочется вымыть пол заново. Я стояла у печи, когда за окном послышалсяось шарканье лопатой, и через минуту на крыльцо вышел Рыжик в одной рубашке, с красными ушами и горячим пирожком в руке, который Нора сунула ему в карман через форточку.

— Снег валит, — сказал он, сунул нос в кухню и уставился на полку, где лежала печать. — А это что, золотое?

— Медное, — ответила я. — Не трогай.

— Я и не трогаю. — Он утащил пирожок обратно на крыльцо, и я слышала, как он чавкает, глядя на пустой двор.

Я открыла сундук под люком, достала жестяную коробку и высыпала двенадцать браслетов на чистое полотно. Двенадцать медных ободков с разной гравировкой: еловая ветвь, три точки, лист, две волны, круг, звезда, крест, олень, лоза, птица, полумесяц, и сломанный одиннадцатый, который я так и не собрала. Я разложила их по порядку реестра, потом по ожогам, которые мы с Ларсом срисовали вчера, и каждый лег рядом со своим узором. Совпало десять. На двух гравировка была стерта, и я не знала, чьи они.

Роан вошел в кухню в той же нижней сорочке, с перевязанной тряпицей ладонью, и встал за моей спиной.

— Двенадцать, — сказала я, не оборачиваясь. — Десять совпали с ожогами. Два без гравировки.

— Двое, — сказал он, — которых привезли уже со стертым узором. Их привезли последними.

Я положила палец на сломанный браслет.

— Этот не собрать, — сказала я. — Половина у тебя в кармане, половина здесь. Но рисунок совпадает с ожогом Олли, а гравировка та же, что у тебя на спине. Это значит, что браслетов было больше, чем двенадцать. Кто-то снял свой раньше, и его имя ушло.

Роан молча кивнул.

— Исса, — сказала я. — Ей было пять. Ты говорил.

Он отвернулся к окну, и я не стала смотреть ему в лицо. Я знала, что он плачет без слез, и знала, что трогать его сейчас нельзя.

— В девять, — сказала я. — У палаты. Ларс будет с папкой. Ты пойдешь как свидетель. Спину покажешь только если попросят. Без печати ты не обязан.

— Пойду, — ответил он. — Покажу сам.

Я кивнула, собрала браслеты обратно в коробку, завернула в полотно и положила в саквояж поверх кольца, расписки и протокола. На крыльце послышались шаги, и в кухню вошла Тиса в чистой рубашке, с собранными в косу волосами. Она посмотрела на саквояж, потом на Роана, потом на меня.

— Я готова, — сказала она. — Покажу руку, покажу ожог на боку, скажу имя, которое мне дала мама.

Я впервые за долгое время улыбнулась ей.

— Спасибо, Тиса, — сказала я. — Иди с Ларсом. Мы пойдем следом.

Она ушла в сени, и я слышала, как она говорит Ларсу, чтобы он не забыл протокол и чистый лист. Мне стало смешно и страшно одновременно.

За дверью послышалось ржание лошади, и я выглянула в окно. У крыльца стояла серая карета без герба, и кучер в сером кафтане снимал шапку. Я узнала его: это был человек, который вчера встречал нас у двери Маркуса. Королевский наблюдатель. Он приехал раньше, чем мы его ждали.

Роан шагнул к двери, но я положила руку ему на грудь.

— Не выходи, — сказала я. — Это ко мне.

— К нам, — поправил он.

Я взяла саквояж, открыла дверь и вышла на крыльцо. Снег валил густо, ложился на перила и на мои волосы. Наблюдатель смотрел на меня спокойно, без улыбки, без неприязни.

— Целительница Форд, — сказал он. — Корона решила не ждать девяти. Маркус Дейн подал в отставку час назад. Полномочия палаты опеки по вашему делу переданы мне до особого распоряжения. Я приехал, чтобы принять у вас коробку с браслетами, реестр и расписку прежнего смотрителя. И чтобы объявить решение по вашей клятве.

Я поставила саквояж на перила, расстегнула ремни и выложила все прямо на мокрое дерево: жестяную коробку, серебряную пластинку, свернутую расписку, протокол Ларса, письмо об увольнении. Наблюдатель не прикасался. Он смотрел.

— Целительская клятва, данная дворцовой лечебнице, — сказал он, — считается разорванной палатой короны с момента подписания настоящего протокола. Увольнение целительницы Форд признано незаконным, поскольку совершено без малого совета, без печати палаты, без выходного жалования и без права на апелляцию. Свободная практика по лечению драконьих ожогов подтверждается с сегодняшнего дня за подписью королевского наблюдателя. Дом приюта Вейн возвращается в ваше полное распоряжение.

Он достал из кафтана сложенный лист, положил его поверх расписки и кивнул.

— Распишитесь здесь, — сказал он.

Я взяла протянутое перо, подписала, и чернила легли ровно, без клякс. Наблюдатель снял с пояса вторую печать, тяжелую, с гербом, и приложил к листу. Потом собрал все обратно в саквояж, застегнул ремни и протянул его мне.

— Саквояж останется у вас, — сказал он. — Коробка с браслетами поедет со мной в палату. Реестр и расписка тоже. Копии будут готовы к полудню.

Я отдала коробку, реестр и расписку, оставила себе только копию протокола и письмо об увольнении с подписью Маркуса. Наблюдатель сел в карету, кучер тронул поводья, и лошади ушли по мокрому снегу в сторону Малой.

Роан стоял за моей спиной на крыльце, и я слышала его дыхание.

— Свободна, — сказала я. — Клятвы больше нет.

Он положил руку мне на плечо, и я не сбросила ее. Я смотрела, как карета сворачивает за угол, как снег засыпает следы колес, как Тиса выходит на крыльцо с мокрым платком в руке.

— Перекличка, — сказала я. — Сейчас.

Я вошла в дом, встала у стола, положила перед собой копию протокола и письмо об увольнении. Роан сел у печи. Тиса встала рядом со мной. Марта вынесла двенадцать чашек. Нора привела детей со второго этажа. Олли вошел последним, в платке Роана, с подсыхающим ожогом, и встал у двери, не зная, куда деть руки.

— Дети, — сказала я. — С этого дня вы больше не Рыжик, не Зайка, не Лис. С этого дня я буду называть вас по именам, которые вы получили при рождении. Те, кто их помнит, — вслух. Те, кто не помнит, — подойдут ко мне, и я открою ваше имя сама.

Тиса первой.

— Аниса, — сказала она, и голос у нее дрогнул. — Меня зовут Аниса.

Олли подошел ко мне, положил ладонь на стол и посмотрел снизу вверх. Я взяла его руку, повернула ожогом к свету, и узор еловой ветви, звезды и трех точек лег мне на пальцы, как ключ к замку.

— Олли, — сказала я. — Твое имя Олли. Ты его помнишь.

Он кивнул, и слеза скатилась по его щеке, и он не стал ее вытирать. Я обняла его одной рукой, и он впервые за долгое время не отстранился.

Тиса первой.

— Аниса, — сказала она, и голос у нее дрогнул. — Меня зовут Аниса.

Я записала имя в новую тетрадь, которую купила вчера на углу Малой. Чернила легли ровно, без клякс. Тиса стояла рядом и смотрела, как перо идет по бумаге, и я видела, как у нее подрагивают пальцы. Она впервые за два года услышала свое имя вслух при свидетелях, и это стоило ей больше, чем весь сегодняшний снег.

Олли подошел ко мне, положил ладонь на стол и посмотрел снизу вверх. Я взяла его руку, повернула ожогом к свету, и узор еловой ветви, звезды и трех точек лег мне на пальцы, как ключ к замку. Третья точка была тонкой полоской, почти растаяла.

— Олли, — сказала я. — Твое имя Олли. Ты его помнишь.

Он кивнул, и слеза скатилась по его щеке, и он не стал ее вытирать. Я обняла его одной рукой, и он впервые за долгое время не отстранился. Платок Роана пах его чужими духами, и я не убрала его с шеи мальчика.

Роан поднялся с лавки у печи, и я видела, что у него побелели костяшки пальцев. Он подошел к столу, положил ладонь рядом с ладонью Олли, и рисунок на его шраме совпал с рисунком на ожоге мальчика до последней точки. Олли посмотрел на его руку, потом на его лицо, и я впервые увидела, как мальчик улыбается без страха.

— Дядя Роан, — сказал он тихо.

Роан закрыл глаза и не ответил. Я знала, что он не может говорить сейчас, и не стала торопить. Тиса первой поняла, что нужно делать, и подала ему стакан воды. Он выпил, не глядя, и вода пролилась ему на грудь, но он не заметил.

Из сеней послышались шаги, и в кухню вошла Марта с подносом. На подносе стояли двенадцать чашек, и в каждой дымился отвар из сушеной мяты с медом. Она поставила поднос на стол, обвела нас взглядом и кивнула.

— Садитесь, — сказала она. — Перекличка закончится за столом, а не у порога.

Нора привела детей со второго этажа. Их было девять, и каждый нес свою чашку осторожно, как несут свечу. Мальчик по прозвищу Рыжик сел рядом с Тисой, девочка Зайка устроилась на коленях у Норы, Лис забился в угол у печи и не смотрел ни на кого. Олли сел рядом с Роаном, и его маленькая рука лежала на локте мужчины, как будто так было всегда.

Я села во главе стола, положила перед собой тетрадь с именами и письмо об увольнении, и посмотрела на каждого ребенка по очереди. Десять имен я уже знала, два предстояло открыть сегодня.

— Лис, — сказала я. — Иди сюда.

Мальчик у печи не двинулся с места. Роан встал, подошел к нему, сел рядом на корточки и положил руку ему на спину. Я видела, как дрогнули его плечи, когда ребенок отшатнулся, но он не убрал руку.

— Я здесь, — сказал Роан. — Иди к тете Илане. Она откроет тебе имя.

Лис поднял голову, посмотрел на Роана, потом на меня, и медленно подошел к столу. Я взяла его ладонь, нашла на тыльной стороне руки почти стертый рисунок, похожий на две еловые шишки рядом, и нанесла мазь от ожогов. Кожа под моими пальцами стала горячей, потом прохладной, и рисунок проступил четче, как будто его процарапали заново.

— Тарин, — сказала я. — Тебя зовут Тарин.

Мальчик всхлипнул и спрятал лицо у меня в плече. Я погладила его по голове и записала имя в тетрадь. Остался последний ребенок, девочка, которую привезли в приют прошлой зимой со стертой гравировкой. Она сидела рядом с Норой и смотрела на меня так, будто я могла сделать ей больно одним словом.

— Иди ко мне, — сказала я. — Не бойся.

Она подошла, и я увидела на ее запястье ожог без рисунка, гладкий, как зажившая язва. Я взяла ее руку, поднесла к свету, и ничего не проступило. Тогда я достала из кармана передника жестяную коробку, открыла и достала браслет без гравировки. Положила ей на запястье, и браслет вспыхнул коротким синим огнем, как свеча на ветру.

— Лена, — сказала я. — Тебя зовут Лена. Ты помнишь мамин голос.

Девочка кивнула, и по ее щекам потекли слезы, но она улыбалась. Тиса обняла ее, и я впервые увидела, как старшая из детей гладит младшую по голове без злости.

Роан стоял у окна, и я видела его лицо. Он смотрел на детей так, будто впервые понимал, зачем отдал печать. На столе лежала тетрадь с двенадцатью именами, и я положила поверх нее письмо об увольнении с подписью Маркуса, а сверху положила копию протокола королевского наблюдателя. Три листа, три правды, двенадцать имен.

— Ужин, — сказала Марта. — И спать. Завтра перекличка по именам.

Дети разобрали чашки, и я услышала, как Олли впервые за долгое время произнес вслух «спасибо» без запинки.

После ужина в доме стало тише, и эта тишина пахла мятой и лавандой, а не дымом. Марта забрала поднос с чашками, и я слышала, как она в сенях говорит Норе, чтобы та не мыла посуду до утра. Дети ушли наверх, и я слышала их шаги по лестнице, и среди этих шагов впервые за долгое время не было топота маленьких лап. Только ноги, только подошвы, только дети, которые больше не превращаются.

Я осталась в кухне одна с тетрадью имен, письмом об увольнении и браслетом без гравировки, который лежал на столе рядом с жестяной коробкой. За окном падал мокрый снег, и я слышала, как он тает на подоконнике. В печи догорали угли, и я подбросила полено, чтобы не сидеть в темноте. Роан вышел на крыльцо после ужина и не вернулся, и я знала, что он стоит там без плаща, потому что плаща у него больше не было, только чистая рубашка, которую я утром достала из сундука.

Мне нужно было проверить счета, переписать расход муки и соли на две недели вперед и поставить завтрашнюю перекличку по именам. Я открыла тетрадь на чистой странице, и ручка в моей руке дрогнула. Впервые за три года я писала в этой тетради не клички, не прозвища, а настоящие имена детей, которых мне доверили. Аниса, Олли, Тарин, Лена. Имена стояли ровно, и под каждым я поставила дату и номер браслета из реестра.

Скрипнула дверь, и вошел Роан. Снег лежал у него на волосах и на плечах, и таял, и капли катились по чистой ткани рубашки. Он остановился у порога, посмотрел на тетрадь, на браслет, на меня, и не сказал ни слова. Я видела, что он замерз, и что пальцы у него посинели, и что он не хочет просить чаю, потому что считает, что сегодня и так слишком много попросил.

— Садись к печи, — сказала я. — И сними рубашку, она мокрая.

Он сел на лавку, стянул рубашку через голову и остался в одной нижней сорочке. Я принесла из сеней сухое полотно, накинула ему на плечи и подбросила еще одно полено в печь. Он сидел, опустив голову, и я видела шрам на его спине, который вчера лечила от звезды к последней точке. Третья точка стала тонкой полоской, почти незаметной, но я знала, что она там есть, и знала, что эта полоска стоила ему права голоса в совете его рода.

— Ты мог не приходить сегодня, — сказала я, садясь рядом. — Ты мог остаться в палате и не возвращаться.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза у него были серые, усталые, и в них не было ни капли того официального холода, с которым он впервые вошел в приют с предписанием о закрытии.

— Я мог, — сказал он. — Но я не мог.

Я молчала, потому что не знала, что на это ответить. Он взял мою руку, поднес к губам и поцеловал костяшки пальцев, и я не убрала руку. Я сидела рядом с ним у печи, и его плечо было горячим сквозь ткань сорочки, и я слышала, как стучит его сердце, ровно и тяжело, как стучат часы в приемной палаты опеки.

— Марта сказала, что наверху лишняя кровать, — сказала я. — В спальне первого этажа, где дверь на новом клине. Ты можешь переночевать там, если не хочешь идти в город в темноте.

Он покачал головой.

— Я останусь здесь, — сказал он. — Если ты не против.

Я посмотрела на него, на его синие пальцы, на мокрые волосы, на шрам, который я вчера превратила из ожога в полоску, и поняла, что не хочу, чтобы он уходил в ночь под мокрый снег без плаща и без печати. Не сегодня. Не после того, как он отдал за моих детей последнее право, которое у него было.

— Останься, — сказала я. — Но ляжешь на лавке, а я на стуле у стола. И утром перекличка в шесть, без опозданий.

Он кивнул, и я увидела, как дрогнули его плечи, и на этот раз это была не дрожь от холода. Я принесла из сеней второе полотно, подушку и одеяло, и он лег на лавку, подложив руки под голову. Я задернула занавеску на окне, чтобы снег не летел в кухню, и села за стол с тетрадью имен.

За стеной, в сенях, тикали ходики. На столе лежали три листа, три правды, двенадцать имен. Роан уснул через несколько минут, и его дыхание стало ровным, и я впервые за три ночи перестала считать удары своего сердца и просто сидела в тишине, пахнущей мятой, лавандой и мокрым снегом, и ждала утра.