Платок Роана пах чужими духами, и я положила его в карман передника, чтобы не видел никто, кроме меня.

Утро началось с того, что сломанная дверь в спальню первого этажа не закрывалась до конца. Я вставила плечом в щель, прижала ладонью косяк, почувствовала, как дерево скрипит по штукатурке. Дверь была старая, дубовая, с выбитым клином. Ее когда-то сорвали с петель, когда забирали прежнюю хозяйку. Я нашла клин в подвале, обтесала ножом, вбила молотком в гнездо. Теперь дверь держалась. Я заперла ее на ключ, ключ повесила на гвоздь под рубашкой Олли. Это было мое первое утреннее дело.

Второе — записка.

Она лежала под подошвой у порога, без конверта, без печати, с одним именем: Илана Форд. Я узнала почерк Маркуса, его мягкий наклон, его длинное тире. Записка была короткой: целительская клятва привязана к дворцовой лечебнице. Лечение драконьих ожогов вне ее стен карается отзывом лицензии. Палата уведомляет. Подпись: советник Дейн.

Я прочитала дважды. Потом сложила вчетверо и спрятала в карман, под платок. Если Роан увидит, он решит, что я должна отступить. Если увидит Марта — решит, что меня можно жалеть. Я не хотела ни того, ни другого.

Нора принесла чай, поставила три чашки. Крайняя опять стояла криво.

— Ты сегодня какая-то серая, — сказала Нора. — Плохо спала?

— Нормально.

Она посмотрела на меня так, как будто я сказала неправду, но переспрашивать не стала. Налила мне первой. Я взяла чашку и обхватила ладонями — руки были холодные.

Роан вошел в кухню без стука. Цепь на его груди была пустая, печать остыла, он переоделся в чистую рубашку, но без жилета. Без жилета он казался тоньше. На скулах синева, лопнувший сосуд в правом глазу. Он положил на стол передо мной медный браслет № 2 — с еловой ветвью, звездой и тремя точками — и отодвинул его к моей руке.

— Я подумал, — сказал он, — что он должен лежать у тебя.

— Почему?

— Потому что это твой реестр. И потому что я не хочу, чтобы он лежал у меня в кармане, когда придется показывать его Ларсу.

Я взяла браслет. Он был теплым, будто его только что держали в руке. Я положила его в жестяную коробку под люком, рядом с остальными одиннадцатью. Крышка закрылась с сухим щелчком.

Роан сел напротив. Браслет на его запястье — детский, с обожженным узором, его собственный — был перевернут внутренней стороной наружу.

— У тебя есть что сказать мне? — спросил он.

Я молчала. Записка жгла мне бедро через ткань кармана. Если я покажу ее, он скажет, что я не должна была выходить из дома. Если не покажу — решу все сама.

— Нора, — сказала я. — Выйди.

Нора посмотрела на меня, потом на Роана, потом поставила чашку и вышла. Дверь кухни закрылась.

Я вытащила записку из кармана, развернула, положила на стол между нами. Он прочитал, не дотрагиваясь.

— Маркус, — сказал он.

— Да.

— Он торопится.

— Он боится.

Роан поднял глаза. В них не было ни злости, ни удивления. Только та усталая ясность, которая появляется у людей, когда они давно знают, что их продадут.

— Ты не будешь это скрывать? — спросил он.

— Нет.

— Тогда что ты будешь делать?

— Лечить детей.

— Против клятвы.

— Против клятвы.

Он встал, прошел к окну и посмотрел во двор, где Марта развешивала белье. Спина прямая, плечи развернуты. Шрам от лопатки к пояснице был виден даже через рубашку — тонкая белая линия, похожая на стежок.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал он, не оборачиваясь. — В палату. Сегодня.

— Ты потеряешь третье право печати.

— Да.

— Ты станешь частным лицом. Без голоса в совете. Без должности. Без права вернуться.

— Да.

— Ты уверен?

Он обернулся. У него в глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не решимость. Просто тихая ясность человека, который наконец понимает, что он делает.

— Уверен, — сказал он. — И я прошу тебя не убирать записку.

— Я не убираю.

— Хорошо.

Я сложила записку и положила обратно в карман. Потом подошла к нему и положила руку ему на локоть — коротко, тяжело, как он клал руку на плечо Ларсу.

— Спасибо, — сказала я.

Он ничего не ответил. Его рука под моей ладонью не отстранилась.

За окном Марта снимала белье. Сломанная дверь в спальню первого этажа держалась на новом клине. В жестяной коробке под люком лежало двенадцать браслетов, и один из них был мой.

К полудню нужно было спустить в подвал два мешка с крупой и перемыть посуду после обеда. Я закатала рукава по локоть, надела старый фартук Норы, потому что свой передник пропах лавандой и чужими чернилами. Вода в корыте была ледяная, я плеснула в нее кипятку из котла, пар застрял в волосах. Я привыкла: целительские руки нельзя держать в тепле, если на кухне грязно.

Я мыла миску за миской и слушала, как в сенях кто-то возится с замком. Звук был слишком ровный, слишком тяжелый, будто кто-то подпирал дверь плечом и пробовал ключ не той стороной. Я вытерла руки о фартук и выглянула.

На пороге стоял мальчик лет девяти, в куртке не по размеру, с чужой котомкой за спиной. Лицо знакомое: один из младших, кого привозили из соседнего приюта на зиму. Я помнила его по прозвищу — Рыжик, потому что волосы рыжие, а не медные.

— Там пришли, — сказал он, глядя в пол. — Двое. В плащах. Спрашивают хозяйку.

— Какого дома?

— Нашего. Говорят, от Вейсс.

Я сняла фартук, повесила на гвоздь. В кармане передника лежали записка Маркуса, платок Роана с чужими духами, протокол Ларса, подписанный ночью против нас обоих. Я переложила все в кожаную папку, которая висела на поясе, и вышла в сени.

У крыльца стояли двое. Один — высокий, в сером плаще с серебряной застежкой, с холодным лицом человека, который привык считать чужие долги. Второй — пониже, с круглыми глазами и блокнотом в руках. Блокнот был открыт, на странице уже стояли три строчки.

— Целительница Форд? — спросил высокий.

— Хозяйка приюта Вейн, — ответила я. — А вы кто такие будете?

— Дом Вейсс прислал поверенного проверить условия опеки. У нас предписание осмотреть детей и забрать тех, кто подходит под родственную опеку. Двое подопечных числятся в наших документах.

— У вас нет документов на моих детей.

— У нас есть документы, выданные прежней хозяйкой. Подпись и печать приюта Вейн. Мы пришли не спорить. Мы пришли забрать.

Я посмотрела на блокнот в его руках. Три строчки уже превратились в пять. Он писал быстро и аккуратно, как пишут люди, привыкшие к тому, что их записи имеют вес.

— Покажите бумагу, — сказала я.

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Я развернула. Копия старой описи приюта за тот год, когда Вера Тарн еще числилась хозяйкой. Подпись была ее, почерк я узнала: те же мягкие тире, та же длинная петля на букве «д». Но печать была новая — герб дома Вейсс, оттиснутый по левому краю.

— Эта печать свежая, — сказала я. — Документу три года, а печать вчерашняя.

— Это не имеет значения, — сказал высокий. — Подпись подлинная. Дети значатся в описи. Мы забираем их по решению совета.

— У совета нет решения. Решение будет завтра утром.

— Завтра утром будет поздно.

Я сложила лист обратно и не отдала. Он потянулся, но я убрала руку за спину. Блокнотист записал еще одну строчку.

— Если вы не отдадите детей добровольно, — сказал высокий, — мы вернемся с городской стражей. Вы целительница без подтвержденной свободы. У вас нет права держать чужих подопечных против воли рода.

— Этот дом — не против воли рода. Этот дом — против воли дома Вейсс.

Он посмотрел на меня так, как будто я сказала что-то смешное. Потом перестал улыбаться.

— Тогда до завтра. Утром мы будем здесь с указом.

Они ушли. Блокнотист записал последнюю строчку, захлопнул блокнот и пошел следом, не оглядываясь. Я стояла на крыльце и держала чужой документ в руках. Ветер с кряжа бил в лицо, холодный, пахнущий хвоей и железом.

За моей спиной скрипнула дверь.

— Я слышал, — сказал Роан.

Он стоял в дверях кухни, без плаща, в одной рубашке. На скулах синева, лопнувший сосуд в правом глазу. В руке у него была кружка с чаем, но чай он не пил. Он смотрел на документ в моей руке.

— Дай сюда, — сказал он.

Я отдала. Он развернул, прочитал, сложил обратно.

— Ты не отдашь детей, — сказал он.

— Нет.

— Тогда я пойду с тобой в палату. Сегодня.

— Ты потеряешь третье право печати.

— Я знаю.

Я забрала у него кружку. Чай остыл, стал горьким. Я выплеснула его за крыльцо и вернула кружку.

— Тогда допивай горячий, — сказала я. — И давай саквояж. Я возьму браслеты и протокол Ларса. Ты возьмешь эту бумагу и свою печать.

Он посмотрел на свою грудь. Цепь была пустая. Печать остыла. Он поднял руку и положил ладонь туда, где раньше висел металл.

— Печать уже не действует, — сказал он. — Я ношу ее по привычке.

— Тогда сними.

Он снял цепь через голову. Печать легла ему в ладонь — медная, с вытертым гербом, холодная. Он положил ее на перила крыльца, рядом с моей кружкой.

— Если я войду в палату как инспектор, — сказал он, — меня остановят на пороге. Если я войду как свидетель, меня впустят. У свидетеля нет печати.

— У свидетеля есть голос, — сказала я. — И спина.

Он промолчал. Потом кивнул.

— Собирай детей, — сказал он. — Я побреюсь и надену жилет. Через час выходим.

Я вошла в дом. В сенях пахло хлебом и лавандой. На полке под зеркалом лежала серебряная пластинка реестра двенадцати имен. Я взяла ее, завернула в чистую тряпицу, положила в саквояж. Сверху положила жестяную коробку с браслетами. Поверх коробки — протокол Ларса, подписанный ночью против нас обоих. Саквояж стал тяжелым.

Нора выглянула из кухни.

— Ты куда?

— В палату. С детьми.

— С какими детьми?

— Со всеми.

Она посмотрела на саквояж, на мои руки, на мое лицо. Потом сняла фартук, надела чистую кофту и пошла за мной.

— Я пойду с тобой, — сказала она. — У меня сын в этой описи.

Я не стала спорить. В спальне первого этажа я разбудила Тису, помогла ей надеть чистую рубашку. Олли уже сидел на кровати, без сна, ждал. Я повязала ему на шею платок Роана — тот самый, с чужими духами — чтобы прикрыть ожог, который расплылся к локтевому сгибу. Мальчик не сопротивлялся. Он только посмотрел на меня так, как будто хотел что-то сказать, но не мог.

— Спасибо, — сказал он. Тихо, как вчера.

Я кивнула и взяла его за руку выше локтя. Рука была горячая, пульс быстрый.

— Пойдем, — сказала я. — Нас ждут.

За окном кричали галки. Ветер с кряжа нес запах железа, хвои и холодной золы. На крыльце Роан стоял в жилете, без печати, с бритой щекой и документом дома Вейсс в руке. За его спиной Марта запирала калитку на тяжелый замок.

Я вышла последней, с саквояжем на плече. Сломанная дверь в спальню первого этажа держалась на новом клине. В жестяной коробке под люком остался только платок, который я переложила Олли на шею. Записка Маркуса лежала в кармане передника, сложенная вчетверо, жгла мне бедро через ткань.

Я понимала: если я войду в палату с этим саквояжем, обратного пути не будет. Это и было нужно.

До палаты мы шли молча. Роан нес саквояж, я вела Тису за руку, Нора шла позади с Олли на руках, потому что он не мог идти быстро: ожог к локтю жгло, и он прижимал больную руку к груди, закутанную в платок Роана. Ларс Вельт ждал нас на углу Малой и Каменной, в новом кафтане, с папкой, перевязанной тесьмой. Он посмотрел на Олли, на мое лицо, на Роана без печати, и ничего не сказал. Только открыл папку и показал мне список: двенадцать имен, переписанных его почерком, с пометкой о совпадении ожогов.

— Я подам это как свидетель, — сказал он. — Если палата примет.

— Примет, — сказала я. — Или не примет, и тогда мы подадим в малый совет.

Мы вошли в приемную палаты в девять без четверти. Секретарь за столом узнал Роана, встал, хотел что-то сказать, но Роан прошел мимо, не останавливаясь. Я за ним, с Тисой, Нора с Олли, Ларс замыкал. Нас не остановили. То ли не успели, то ли не посмели.

Маркус ждал в кабинете на втором этаже. Перед ним лежала серая папка и записка, которую я вчера отдала. Он посмотрел на нас, как учитель смотрит на учеников, опоздавших к разбору. Потом перевел взгляд на Олли, на платок у него на шее, и что-то в его лице дрогнуло. Я это увидела и запомнила.

— Садитесь, — сказал он.

Я не села. Роан поставил саквояж на стул для посетителей и сел сам. Нора села с Олли на коленях. Тиса встала у окна. Ларс остался у двери, папку прижал к груди.

— Я слушаю, — сказал Маркус.

Я вытащила из кармана передника сложенную вчетверо записку, положила на стол. Открыла саквояж, достала жестяную коробку с браслетами и поставила рядом. Сверху положила протокол Ларса, подписанный ночью.

— Двенадцать браслетов, — сказала я. — Двенадцать детей. Двенадцать имен, проданных домом Вейсс через вашу подпись. Документ описи с подделанной печатью — вот он, у Роана. Расписка прежнего смотрителя — в подвале, я принесу ее, когда пришлете за ней королевского наблюдателя.

Маркус посмотрел на коробку. Потом на записку. Потом на меня. Я стояла, не садилась, и впервые за десять лет смотрела на него не снизу вверх.

— Целительница Форд, — сказал он мягко. — Вы обвиняете палату в продаже имен. Это серьезное обвинение. У вас есть доказательства, кроме браслетов и протокола, который подписан ночью человеком, зависимым от жалованья этой же палаты?

— Есть, — сказала я. — Ожоги.

Я подошла к Норе, размотала платок на шее Олли, отвернула рукав. Ожог от плеча к локтю, рисунок совпадал с браслетом номер два: еловая ветвь, звезда, три точки. Маркус побледнел.

— Это ожог, — сказала я. — Он растет к сердцу с каждым превращением. Если дойдет, ребенок навсегда останется драконом. Браслет — улика. Ожог — доказательство. Ребенок — живое обвинение.

— Этот ребенок не ваш, — сказал Маркус. — Он в описи дома Вейсс.

— Этот ребенок — мой, — сказала я. — Потому что я его лечу.

Тиса шагнула от окна.

— И я, — сказала она. — Я тоже в описи. И у меня тоже ожог.

Она закатала рукав. Подпалина от запястья к локтю, та же звезда, другая ветвь. Маркус закрыл глаза. Потом открыл и посмотрел на Роана.

— Инспектор Кель, — сказал он. — Вы свидетель?

— Свидетель, — сказал Роан. — Печать я больше не ношу. Права у меня тоже больше нет. Осталось только слово.

— И спина, — добавила я.

Роан промолчал. Ларс у двери кашлянул и поднял папку.

— Советник Дейн, — сказал он. — У меня заявление о совпадении ожогов и браслетов, подписанное мной как свидетелем. И копия старой описи, на которой печать дома Вейсс поставлена вчера. Я требую публичного разбирательства в присутствии королевского наблюдателя.

Маркус побледнел еще больше. Потом взял себя в руки, откинулся в кресле и заговорил тем учительским тоном, от которого меня когда-то тошнило.

— Целительница Форд, — сказал он. — Вы нарушили клятву. Вы лечили без подтвержденной свободы. Я могу прямо сейчас открыть дело против вас.

— Открывайте, — сказала я. — Только сначала посмотрите на этих детей.

Он посмотрел. Тиса стояла с закатанным рукавом, Олли прижимал обожженную руку к груди, Нора держала его и молчала. Ларс у двери держал папку. Роан сидел на стуле, руки на коленях, без печати, без плаща.

— Я вызываю королевского наблюдателя, — сказал Маркус наконец. — Сегодня в три. Вы все будете здесь.

— Будем, — сказала я. — И браслеты будут. И дети будут. И я буду. И вы, советник, тоже будете.

Он отвернулся к окну. Я взяла саквояж, подобрала записку со стола, кивнула Роану. Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице, вышли на крыльцо. Дождь со снегом бил в лицо, холодный, пахнущий камнем. Тиса взяла меня за руку. Олли прижался к Норе. Роан встал рядом со мной, плечо к плечу.

— Три часа, — сказала я. — Успеем поесть и вернуться.

— Успеем.

Мы пошли обратно через нижний город, вчетвером, под мокрым снегом. Тиса шла рядом, не отпуская мою руку, и я чувствовала сквозь перчатку, какие у нее ледяные пальцы. Олли дремал на руках у Норы, прижав обожженную руку к груди, платок Роана сполз ему на плечо.

На углу Малой и Каменной Ларс Вельт остановился.

— Мне нужно в канцелярию, — сказал он. — Забрать второй экземпляр описи и оставить заявление о вызове наблюдателя. Буду у палаты к двум.

— Возьмите, — сказала я и сняла с шеи тесьму с ключом от подвала. — Расписка прежнего смотрителя в средней книге, между листами о приеме сирот за тридцать седьмой год. Не перепутайте страницы, там опись муки перед ней.

Ларс взял ключ, посмотрел на меня внимательно, спрятал во внутренний карман.

— Целительница Форд, — сказал он. — Если наблюдатель откажет, у меня есть копия заявления в малый совет.

— Примет, — сказала я. — Или не примет, и тогда мы подадим в малый совет.

Мы разошлись. У крыльца стояла Марта с полотенцем в руках, она увидела нас, кинула взгляд на Олли, открыла дверь.

В кухне пахло хлебом и лавандой. Марта накрыла стол за минуту: горячая похлебка, хлеб, кружки. Я села, Тиса села рядом, Нора с Олли у печи. Роан стоял у окна и смотрел во двор, где мокрый снег ложился на крышу конюшни.

Через два с половиной часа королевский наблюдатель увидит браслеты, ожоги, расписку и протокол Ларса. Либо Маркус признает продажу имен, либо мы пойдем в малый совет и я потеряю право практики навсегда.

— Илана, — сказала Тиса тихо. — А если наблюдатель встанет на сторону Маркуса?

— Не встанет. Наблюдатель не зависит от палаты. Он зависит от короны.

— А корона?

— Короне нужны живые дети, а не сожженные.

Роан отошел от окна, сел напротив, взял кружку. Пальцы у него были холодные, он согнул их над паром, чтобы согреть. Потом посмотрел на меня через стол.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Без печати, без должности. Как свидетель.

— Я знаю, — сказала я.

— И если малый совет спросит, почему я потерял права, я отвечу.

— Я знаю.

Он замолчал. Я отломила кусок хлеба, отдала Тисе. Она взяла и впервые за день улыбнулась одним уголком рта.

После еды я поднялась к себе в спальню, достала из-под кровати кожаную папку, проверила кольцо и письма. Все на месте. Положила папку в саквояж поверх браслетов, застегнула. На столе остался лежать медный браслет Роана с еловой ветвью, звездой и тремя точками. Я не убрала его в коробку.

Внизу хлопнула дверь. Я выглянула: на крыльце стояла Брин, без плаща, мокрая до нитки, в руках узелок.

— Целительница, — сказала она. — Я пришла назвать имя внука.

Я спустилась к ней, взяла под руку, ввела в сени. Роан вышел из кухни, остановился, посмотрел на нее, кивнул.

— Брин, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что, — сказала она. — За мной долг.

Мы посадили ее к печи, дали полотенце, кружку с горячей водой. Она пила и смотрела на огонь.

— Его звали Роан, — сказала она наконец. — Мой внук. Роан Кель. Он сгорел в четыре года. Его брат выжил, потому что браслет не успели надеть. — Она показала на стол, где лежал медный ободок.

Я посмотрела на браслет. Потом на Роана. Он стоял у стены, без плаща, с пустой цепью на груди, и у него дрогнули руки.

— Брин, — сказала я. — Вы расскажете это наблюдателю?

— Расскажу. И назову имя. И скажу, кто его украл.

Я взяла со стола браслет Роана, завернула в чистую тряпицу с запахом лаванды и положила в саквояж, в боковой карман. Роан проводил его взглядом и ничего не сказал.

До палаты мы дошли втроем: я, Роан, Брин. Ларс ждал у крыльца с папкой, расписка лежала сверху, засунутая между двумя листами описи. Нас пустили без слова, секретарь только посмотрел на наши лица и отступил.

На втором этаже у двери кабинета Маркуса стоял человек в сером кафтане с гербом короны на груди. Королевский наблюдатель. Он посмотрел на нас, на саквояж, на Брин, кивнул.

— Войдите, — сказал он.

Я вошла первой.