Часы в сенях пробили полночь, когда я зажгла вторую свечу. Огонь дрогнул и выровнялся. Я отставила свечу в сторону, положила на стол чистую тряпицу, разложила на ней ножницы, нитку, три иглы и баночку с мазью из черной смолы. Руки у меня уже не тряслись, и это было хуже всего: значит, я слишком привыкла шить живых.

Роан сидел на табурете у стены, без плаща, в одной рубашке с закатанными рукавами. Цепь на поясе пустая, печать остыла. Под правым глазом у него лопнул сосуд, скулы тронуты красными пятнами. Он не спал, как и я. Ларс Вельт стоял у двери, прижимая к груди кожаный портфель, пахнущий сургучом и пылью палаты. Марта Зейн грела воду в медном тазу у печи и не смотрела на меня.

Я подошла к Роану, поставила табурет напротив, села.

— Снимай.

Он не переспросил. Расстегнул ворот, стянул рубашку через голову и остался в одной льняной исподней. Я увидела его спину, и у меня перехватило горло: от левой лопатки к пояснице тянулся старый ожог, темный по краям, бледный в середине. Рисунок был ветвистый, как зимняя ель, и в самом низу, у последнего ребра, виднелась крошечная звезда и три точки.

Я достала из кармана передника чистую медную пластинку, на которой заранее перерисовала узор с браслета Олли. Совпало до последней веточки.

— Ты знал.

— Нет. — Голос у него был хриплый. — Догадывался. У брата был такой же.

Ларс переступил с ноги на ногу, портфель скрипнул.

— Илана Форд, — начал он, и я впервые услышала, как у него дрогнули слова, — это вне юрисдикции приюта.

— Это лечебная процедура. — Я не обернулась. — В лечебной процедуре нет юрисдикции палаты. Пока целитель не подтвержден свободной практикой.

Роан положил руки на колени ладонями вверх. Я видела, как он сглотнул.

— Я могу не делать этого при свидетелях, — сказала я Ларсу. — Но если ты сейчас уйдешь, завтра палата запишет в журнал, что лечение было тайным.

— Останусь. — Ларс выпрямился. — Я как поверенный обязан видеть.

Я обмакнула тряпицу в горячую воду, добавила каплю отвара коры с медом, чтобы кожа не стянулась, и приложила к верхнему краю ожога. Роан выдохнул сквозь зубы, пальцы его дрогнули.

— Это будет больно, — сказала я. — Я не обещаю мягко.

— Я знаю.

Я взяла баночку с мазью. Черная смола пахла жженым медом и полынью. Я вела пальцем по контуру ожога, медленно, как вела бы по браслету, если бы браслет можно было оживить. Под моими пальцами кожа розовела, и я чувствовала, как под ней что-то отпускает: старая память, вросшая в хрящ.

— Его брат, — тихо спросила я, — умер?

— Сгорел. — Роан не повернул головы. — Мне было шесть. Ему четыре. У него отняли имя при мне. Я запомнил рисунок.

Ларс опустил портфель на пол, достал перо и лист. Я услышала, как он записывает: «Рисунок браслета совпадает с ожогом на теле инспектора. Установлено родство со схемой».

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросила я у Ларса, не отрывая руки от спины Роана.

— Понимаю. Я первый раз в жизни понимаю.

Я повела пальцем ниже, к звезде. Роан стиснул зубы, плечи его окаменели. Я почувствовала, как под кожей сдвинулось что-то тяжелое, как старый засов.

— Держи, — сказала я ему.

Он взял мою свободную руку и сжал. У него были шершавые ладони и холодные костяшки. Я не отняла руки.

— Когда я дойду до последней точки, — предупредила я, — ты потеряешь место в совете рода. Не только печать. Место. Твое право голоса по жене. По детям. По земле.

— Я знаю.

— Нет, — ответила я. — Ты не знаешь. Ты только сейчас понимаешь. Я делаю это, потому что у Олли горит такой же рисунок. Если я открою твой, его откроет тот, кто захочет. А я не хочу, чтобы это решали за моих детей.

Ларс перестал писать. Марта Зейн перестала греть воду. В кухне стало так тихо, что я слышала, как потрескивает фитиль в свече.

Я коснулась последней точки.

Роан рвано выдохнул, и я почувствовала, как из-под его кожи вышло что-то горячее, как пар, и ушло в мою ладонь. Ожог под моими пальцами побледнел до шрама, и на середине стола, между ножницами и баночкой, из ниоткуда упал маленький медный браслет. Тонкий, с гравировкой, которую я знала наизусть: еловая ветвь, звезда, три точки. Браслет Роана.

Он открыл глаза. Посмотрел на браслет, потом на меня.

— Второй, — хрипло сказал он. — Это второй.

Ларс медленно положил перо.

— Что второй?

— Второй из трех. — Роан взял браслет, повертел в пальцах, и у него задрожала рука. — Теперь у меня нет права голоса по собственной жене.

Марта поставила таз на лавку, подошла и накрыла его плечи сухим полотном. Он не шевельнулся.

— Я не смогу выбрать себе невесту, — сказал он, глядя на меня. — Совет рода выберет за меня.

— Ты мог отказаться.

— Мог. — Он помолчал. — Но тогда бы я смотрел, как горит Олли.

Я промокнула его спину чистой тряпицей, смоченной в отваре. Он сидел ровно, не отстраняясь, и я впервые за долгое время чувствовала его не как инспектора, а как пациента, который заплатил за чужих детей собой.

— Утром, — сказала я, — я иду к Маркусу. С кольцом и отказом. Ты пойдешь со мной?

— Пойду.

— Тогда ложись. У печи есть лавка.

Он встал, и я заметила, как у него дрогнули колени. Марта Зейн подхватила его под локоть. Ларс аккуратно завернул браслет в чистый лист и спрятал в портфель.

Я задула свечу. В темноте остался только запах черной смолы и металла, и я поняла, что у меня в кармане передника теперь лежит платок Роана, а у него на спине — мой отпечаток пальца.

Свеча оплыла на два пальца, и в кухне запахло нагретым воском, горелой марлей и железом от остывшей печи. Я стояла у стола, и пальцы у меня были липкие от черной смолы, а под ногтями засох мед. На столе между ножницами и баночкой лежал медный браслет Роана, тонкий, как детский, и я не могла заставить себя убрать его в коробку. Браслет пах чужими духами, и от этого запаха у меня сводило скулы.

Марта Зейн шевельнулась у печи, подбросила полено и снова замерла, не оборачиваясь. Ларс Вельт сидел на лавке в углу, портфель прижат к коленям, перо зажато в кулаке так, что костяшки побелели. Он не напишет ни строчки, и я это знала. Ларс впервые за свою чиновную жизнь увидел, как с живого человека сходит украденное имя, и теперь не знал, в какую графу это вписать.

— Ложись, — повторила я Роану.

Он не ответил. Сел на лавку у печи, согнулся, уперся локтями в колени, и я увидела, как у него подрагивают плечи. Сухое полотно съехало с правого плеча, и на свету обозначился бледный шрам — там, где минуту назад был старый ожог. Я подошла, поправила полотно, прижала ладонью. Под тканью его кожа была холодной, и это меня испугало сильнее, чем кровь.

— Марта, — сказала я не оборачиваясь, — горячий отвар коры с медом. Три кружки. И чистую тряпицу.

— Сейчас.

Шаги у печи, стук кружки, плеск воды. Я слышала, как Нора в сенях не дышит, прижавшись к двери, и как Олли наверху, на чердаке, ворочается в своем углу, и доска под ним скрипит тонко, по-мышиному. Я положила вторую руку поверх полотна, на плечо Роана, и почувствовала, что он перестал дрожать.

— Ты мне должен, — сказала я тихо.

— Я знаю.

— Не за браслет. За то, что я видела твою спину и не отвернулась.

Он поднял голову. В правом глазу у него лопнул сосуд, и белок был розовым, но смотрел он ровно.

— Я не возьму у тебя спину обратно, — ответил он.

— И не надо. Бери у Маркуса. Утром.

Ларс кашлянул.

— Илана Форд, — начал он, и голос у него был не чиновный, а человеческий, — если вы пойдете к Маркусу с этим браслетом и с моей подписью, палата откроет дело против дома Вейсс. Но палата откроет дело и против вас, потому что вы лечили без подтвержденной свободы.

— Я знаю, — сказала я.

— Тогда зачем?

— Потому что утром Олли проснется с тем же рисунком, что у тебя на спине. И если я сейчас не встану между ним и Маркусом, его рисунок дойдет до сердца.

Марта поставила на стол три кружки, пар от них поднимался ровными столбами. Я взяла одну, поднесла к губам Роана.

— Пей.

Он послушался. Глоток был тяжелым, у него дрогнула шея. Я поставила кружку обратно, вытерла ему подбородок полотном и вдруг поняла, что делаю это так, как делала для Тиса, когда у него в три года был жар. Я отдернула руку, но Роан уже поймал мои пальцы и держал, не сильно, просто держал.

— Не уходи сегодня, — сказал он.

— Я никуда не ухожу. Я хозяйка этого дома.

— Я не про дом.

Я посмотрела на него. Он был бледен, глаза запали, на скулах красные пятна, и в этом лице я впервые увидела не инспектора и не соперника, а мальчишку, у которого на глазах сожгли брата.

— Я буду здесь, — ответила я. — Но руку я заберу.

Он разжал пальцы. Я отступила на шаг, вытерла руки о передник и повернулась к столу. Браслет Роана лежал между ножницами и баночкой, тонкий, тусклый, и я поняла, что не положу его в коробку с остальными. Этот браслет принадлежал живому мужчине, а не мертвому ребенку.

Я взяла чистый лист из стопы Марты, достала из кармана передника огрызок карандаша и написала три строки. Почерк у меня был корявый, я не привыкла писать не ожоги.

«Браслет № 2 принадлежит Роану Келю, инспектору короны, род Кель, совет рода. Открыт лечебным касанием целителя Иланы Форд без подтвержденной свободы. Свидетели: Ларс Вельт, поверенный палаты опеки; Марта Зейн, экономка приюта. Браслет передан Ларсу Вельту для приобщения к делу».

Я положила лист перед Ларсом.

— Подпиши.

Он посмотрел на лист, на меня, на браслет.

— Если я подпишу, я подпишу и против вас.

— Подписывай.

Ларс взял перо, обмакнул в чернила, помедлил и расписался. Почерк у него был мелкий и аккуратный, как у человека, который привык ставить подпись под чужими долгами.

Я забрала лист, сложила вчетверо и убрала в карман передника, к платку Роана. Два документа в одном кармане: мой долг палате и его долг мне. Я посмотрела на часы на стене — Нора подавала время по часам. Без четверти четыре. До утра оставалось четыре часа, и я знала, что не усну.

— Марта, — сказала я, — буди Ларса в шесть. Мне нужен чистый лист, печать палаты и его подпись под протоколом осмотра браслета.

— А Роан? — спросила Марта.

Роан уже лежал на лавке, голова на свернутом полотне, глаза закрыты. На скулах у него проступила синева, и я поняла, что он уснул раньше, чем я договорила.

Я накрыла его вторым полотном, подоткнула под бок, чтобы не застудил спину, и села на табурет напротив. Ларс тихо убрал перо в портфель и посмотрел на меня.

— Вы не спали ночь, — сказал он.

— Я не спала три ночи.

— И все равно пойдете к Маркусу?

— Именно поэтому и пойду. Если я посплю, я проснусь и струшу.

Я взяла кружку, отпила. Отвар был горький, с медовой ноткой, и я впервые за эту ночь почувствовала вкус. В кармане у меня лежали два документа, на столе лежал браслет живого мужчины, а на лавке у печи спал человек, который заплатил за чужих детей правом выбрать себе жену. Я допила отвар, поставила кружку и осталась сидеть, пока в окнах не посветлело.

Свет в окнах пробирался медленно, будто боялся дома. Я сидела на табурете и смотрела, как из-за кряжа тянется мокрая полоса, и думала, что в это время года рассвет пахнет снегом и подгоревшей кашей. Каша на плите уже подгорела. Марта, не открывая глаз, потянулась к печи, сняла чугун, поставила на стол и снова задремала, положив щеку на руку. У нее на пальцах засохла мазь, под ногтями забилась мука, и я впервые подумала, что экономка приюта пахнет тем же, чем пахнут мои руки.

Ларс Вельт уснул прямо на лавке, портфель прижат к животу, перо зажато в кулаке так, что костяшки побелели. На щеке у него остался отпечаток тесьмы от подушки, и я поняла, что этот чиновник впервые за свою канцелярскую жизнь увидел, как с живого человека сходит украденное имя, и теперь не знает, в какую графу это вписать. Я поправила ему ворот, чтобы не застудил горло, и он не проснулся.

Роан лежал напротив, на второй лавке, голова на свернутом полотне, руки вдоль тела. На скулах у него проступила синева, и в этом лице я впервые увидела не инспектора и не соперника, а мальчишку, у которого на глазах сожгли брата. Полотно съехало с правого плеча, и я подошла, поправила, прижала ладонью. Под тканью его кожа была холодной, и это меня испугало сильнее, чем кровь.

— Сейчас.

— Ты мне должен, — сказала я тихо.

— Я знаю.

— Не за браслет. За то, что я видела твою спину и не отвернулась.

— Я не возьму у тебя спину обратно, — ответил он.

— И не надо. Бери у Маркуса. Утром.

Ларс кашлянул.

— Я знаю, — сказала я.

— Тогда зачем?

— Пей.

— Не уходи сегодня, — сказал он.

— Я никуда не ухожу. Я хозяйка этого дома.

— Я не про дом.

Я посмотрела на него. Он был бледен, глаза запали, и в этом взгляде я прочла то, что он не умел сказать словами.

— Я буду здесь, — ответила я. — Но руку я заберу.

Я положила лист перед Ларсом.

— Подпиши.

Он посмотрел на лист, на меня, на браслет.

— Если я подпишу, я подпишу и против вас.

— Подписывай.

Ларс взял перо, обмакнул в чернила, помедлил и расписался. Почерк у него был мелкий и аккуратный, как у человека, который привык ставить подпись под чужими долгами. Я забрала лист, сложила вчетверо и убрала в карман передника, к платку Роана. Два документа в одном кармане: мой долг палате и его долг мне.

Я посмотрела на часы на стене. Без четверти четыре. До утра оставалось четыре часа, и я знала, что не усну.

— А Роан? — спросила Марта.

Роан уже спал, голова на свернутом полотне, глаза закрыты. На скулах у него проступила синева, и я поняла, что он уснул раньше, чем я договорила. Я накрыла его вторым полотном, подоткнула под бок, чтобы не застудил спину, и села на табурет напротив.

— Вы не спали ночь, — сказал Ларс.

— Я не спала три ночи.

— И все равно пойдете к Маркусу?

— Именно поэтому и пойду. Если я посплю, я проснусь и струшу.

В шесть я разбудила Марту сама. Она встала тяжело, крякнула, потерла лицо и пошла ставить чайник, не спрашивая зачем. Ларс Вельт поднял голову, увидел меня и сразу полез в портфель за чистым листом. Печать палаты он положил рядом, и металл тускло блеснул в утреннем свете. Я подвинула браслет к его локтю, чтобы он не тянулся через стол.

— Протокол осмотра, — сказала я. — Браслет № 2, оловянный, с гравировкой еловой ветви и звезды, совпадает с ожогом на спине владельца. Владелец установлен лечебным касанием. Записано со слов целителя Иланы Форд при свидетелях.

Ларс записал, не переспрашивая. Подал мне лист на подпись. Я расписалась той же рукой, которой ночью держала его за руку, и подумала, что это и есть цена: одно и то же движение, одна и та же чернильница, и разница только в том, под чем я ставлю имя — под протоколом или под собственной свободой.

— Теперь к Маркусу, — сказала я и пошла будить Роана.

Я толкнула дверь спальни на первом этаже, где Роан спал на узкой койке, и не стала стучать. В комнате пахло холодной шерстью и травами, подушка была примята с одного бока, и я поняла, что он ложился только на левый, потому что правый бок у него горел от ожога, который я теперь знала по имени.

— Роан.

Он открыл глаза сразу, будто и не спал. Сел, провел ладонью по лицу и спросил:

— Который час?

— Семь. Пора.

Я подала ему рубашку со спинки стула. На ткани осталось бурое пятно, и он не стал его разглядывать. Надел через голову, застегнул не глядя, и я заметила, что пуговицы он теперь продевает медленнее, чем в первый день. Спина давала знать.

— Ларс готов?

— Ларс давно готов. Он ждет у крыльца с твоим браслетом и протоколом.

Роан посмотрел на меня.

— Ты идешь со мной?

— Я иду с тобой к Маркусу Дейну. Не к Маркусу-наставнику, не к чиновнику. К человеку, который продал двенадцать имен и попытался сделать мою руку соучастницей.

Он кивнул, встал, прижал локоть к боку — там, где ожог. Я заметила этот жест и не подала виду. На пороге он обернулся.

— Если он откажет вернуть имена, ты пойдешь в малый совет?

— Если откажет, пойду в малый совет с твоей спиной и подписью Ларса. Пойдешь со мной?

— Пойду.

— Ты знаешь, что это значит?

— Знаю. Род Кель лишится голоса в собственном совете. Я платил уже печатью, теперь заплачу именем.

Я остановилась. Он сказал это ровно, как отчет, и в этой ровности было больше правды, чем в любой жалобе. Род Кель давно не имел мужчин, которые умели считать свою цену. Теперь будет иметь на одного меньше.

— Мне жаль, — сказала я.

— Мне тоже.

Мы вышли на крыльцо. Утро было сизым, с реки тянуло холодной водой и дымом. Ларс Вельт стоял у калитки, в руках портфель и свернутый вчетверо протокол. Он был бледен, под глазами легли тени, и я впервые подумала, что у этого мальчика, кроме должности, есть еще и мать, которая ждет его к обеду.

— Ларс, — сказала я. — Если послезавтра наблюдатель не приедет, мы все трое будем без места.

— Знаю.

— Тогда зачем ты здесь?

Он помолчал, переступил с ноги на ногу и ответил негромко:

— Потому что в протоколе моя подпись. Если я уйду, подпись останется.

Роан положил ему руку на плечо, коротко и тяжело, и мы тронулись.

Дорога до палаты занимала сорок минут пешком. Молчали всю дорогу. Роан шел по правую руку, Ларс по левую, я посередине, и мой саквояж с кольцом и футляром оттягивал плечо. В палате пахло сургучом и жареной рыбой из соседнего трактира, и в этом запахе я узнала тот же запах, которым пахло письмо об увольнении. Маркус Дейн принимал в кабинете на втором этаже, где окна выходили на площадь, чтобы каждый проситель видел, кто его слушает.

Секретарь, молодой парень с пером за ухом, узнал Роана и вытянулся.

— Инспектор Кель, советник ждал вас вчера.

— Советник подождет еще пять минут, — ответил Роан. — Доложите: Илана Форд, целительница, по делу о передаче имен.

Мне нужны были обе руки свободны, и я впервые в жизни пожалела, что у меня их только две.

Роан сидел передо мной на табурете, уже без рубашки, и я видела его спину целиком. Старый ожог занимал правую лопатку, спускался по ребрам к пояснице, рисунок был четкий, как штамп на сургуче: еловая ветвь, звезда, три точки. Третья точка сидела низко, почти у бедра, и кожа вокруг нее натянулась, побелела. Если дойдет до последней точки, он потеряет право голоса по собственной жене, совет рода выберет ему невесту. Этого мне знать не нужно было, он сам сказал, когда снимал рубашку через голову.

— Ларс, — позвала я, не оборачиваясь. — Записывайте. Осмотр спины пациента Роана Келя. Рисунок ожога совпадает с браслетом номер два из подвала, еловая ветвь, звезда, три точки. Третья точка расположена ниже линии пояса, в сантиметре от подвздошной кости.

— Записал, — отозвался Ларс из-за двери. Перо заскрипело.

Марта поднесла медный таз с горячей водой, поставила на табурет у моего локтя. Вода пахла липой и чем-то горьким, настой коры, Марта всегда добавляла его, когда ждала кровь. Я опустила тряпицу в воду, отжала, положила Роану на плечи. Он вздрогнул.

— Будет жечь, — сказала я. — Не дергайся.

— Я не дергаюсь.

— Дергаешься. Лопатки ходят.

Он промолчал, и я приняла это за согласие. Тряпица согрелась, я убрала ее и взяла баночку с мазью из черной смолы. Мазь я варила сама, на топленом жире с добавлением толченого древесного угля и пчелиного воска, она стягивала кожу и вытаскивала жар наружу. Я знала, что под этим ожогом. Знала, что когда я проведу пальцем по рисунку, из-под кожи пойдет горячее, ожог сойдет, как сходит струп, и на столе из ниоткуда упадет медный браслет. Брин рассказала мне это вчера у печи, голосом, в котором не было ни слезы, ни злости, только усталость женщины, которая слишком долго несла чужую тайну.

Я не знала, выдержит ли он сам.

— Роан, — сказала я, и голос у меня сел. — Мне нужно, чтобы ты сказал вслух, что согласен. Это цена, не лечение. Я сниму с тебя чужое имя, печать короны откроет его, и род Кель потеряет голос в совете. Ты это понимаешь?

Он не повернул головы. Я видела, как напряглись мышцы у него на шее, как дрогнула линия челюсти.

— Понимаю, — сказал он. — Согласен.

— Тогда не двигайся.

Я окунула палец в мазь, она была теплой, жирной, пахла дымом и медом. Прижала подушечку большого пальца к первой точке рисунка, к верхней, у самой лопатки. Кожа под пальцем стала горячей, потом обожгло меня, я стиснула зубы и повела палец вниз по линии еловой ветви. Ветвь проступила под кожей отчетливее, как будто кто-то нарисовал ее углем заново, потом кожа побелела, потом стала гладкой. Роан выдохнул сквозь зубы, его плечи пошли вниз. Я подняла палец, снова окунула в мазь, прижала к звезде. Звезда горела под пальцем, я чувствовала, как под ребрами у него что-то сдвигается, как будто кость стала мягче на секунду. Марта перекрестилась в углу, Ларс перестал писать.

Третья точка. Я вела пальцем медленно, потому что рисунок тут был тоньше, всего волосок, и я боялась промахнуться. Точка прошла, кожа за ней стала гладкой, и я увидела, как у Роана на затылке вздулись жилы. Он стиснул зубы, скулы у него побелели, но не издал ни звука. Я убрала руку.

На столе, на чистой тряпице, лежал медный браслет. Я не видела, как он упал, но он лежал, теплый, пахнущий остывшим железом, с той самой гравировкой: еловая ветвь, звезда, три точки, последняя точка тоньше других.

— Ларс, — сказала я. — Запишите. На столе обнаружен медный браслет с гравировкой, совпадающей с ожогом пациента. Браслет номер два из реестра подвала.

— Записал, — сказал Ларс, и голос у него тоже сел. — Число, месяц, свидетели. Кто расписывается?

— Я, — сказала я. — И вы. Как свидетель. И Марта, если не возражает.

— Возражаю, — сказала Марта из угла. — Против глупости. Но распишусь.

Роан сидел неподвижно, опустив руки вдоль тела. Я видела его спину, чистую, гладкую, без рисунка, только шрам, тонкий, белый, от лопатки к пояснице. Я взяла чистую тряпицу, намочила в теплой воде, обтерла ему плечи, смыла остатки мази. Он вздрогнул, когда я коснулась поясницы, и я поняла, что он плачет. Не издал ни звука, только плечи дрожали.

Я отдала тряпицу Марте, накрыла его спину полотном, подоткнула под ребра. Он опустил голову, лоб лег на сложенные руки.

— Ложись на лавку, — сказала я. — Поспи.

— Не могу, — сказал он, и голос у него был чужой, тонкий. — Если лягу, не встану.

— Встанешь, — сказала я. — Утром в девять палата, у тебя три часа.

Он поднял голову, посмотрел на меня. Глаза красные, скулы в красных пятнах.

— Илана, — сказал он. — Спасибо.

— Не благодари, — сказала я. — Это второй из трех. До утра ничего не случится, но в палату ты пойдешь со мной.

— Пойду, — сказал он. — Куда же я денусь.

Марта увела его к лавке, уложила, накрыла тем же полотном. Он уснул через минуту, дыхание стало ровным, глубоким. Я села за стол, взяла браслет, повертела в пальцах. Медь была теплой, почти горячей, гравировка четкая, без зазубрин, будто только вчера сделана.

Я достала тетрадь, записала: браслет номер два, рисунок еловой ветви, звезды и трех точек, принадлежит Роану Келю, открыт лечебным касанием целителя Иланы Форд, свидетели Ларс Вельт и Марта Зейн. Поставила число, подпись. Ларс расписался рядом, против своей фамилии. Марта расписалась ниже, почерком крупным, с нажимом, как она всегда писала.

Браслет я завернула в чистую тряпицу, положила в боковой карман саквояжа, туда, где уже лежала пластинка реестра. Роан спал, его дыхание шло через кухню ровно, как метроном. Ларс собрал портфель, кивнул мне, вышел в сени. Марта убрала таз, вымыла руки, посмотрела на меня.

— Утром в восемь встану, — сказала она. — Бульон свари, не забудь.

Я кивнула. Марта ушла. Я сидела за столом, смотрела на спящего Роана, на его чистую спину под полотном, и думала о том, что цена, которую он заплатил, была больше, чем должность. Он заплатил правом выбрать себе жену, а это значит, что совет рода теперь решит за него, с кем ему жить, и его дети пойдут не от него. И он согласился, не моргнув, и я не знала, злиться мне на него или бояться за него.

Свеча догорела, оплыла на край блюдца, зашипела. Я зажгла новую, от огня третьей, и осталась сидеть до рассвета.

Секретарь ушел. Мы остались в приемной. На стене висел портрет старого короля, писанный маслом, и я поймала себя на том, что считаю на нем пуговицы. Дверь открылась.

— Илана, — сказал Маркус, и голос у него был мягкий, почти отеческий. — Роан. Ларс. Проходите.

Я вошла первая, положила саквояж на стул у двери и не села. Маркус стоял за столом, руки сложены на груди, и я впервые за десять лет посмотрела на него не снизу вверх.