Платок пах не мной. Это я поняла раньше, чем дошла до прачечной: чужой, сладковатый, с примесью хвои, как у женщины, которая не моет руки о еловую смолу. Я разложила его на столе у корыта, расправила углы. Инициалы Р. К. вышиты в правом нижнем, мелкой серебряной ниткой, почти не видно. Шов свежий, не старый. Кто-то подшил этот платок для него или для себя, но этим платком он молча перевязал мне запястье, когда браслет с еловой ветвью порезал мне кожу через ткань.

Я не имела права злиться. У меня не было на это ни места, ни времени. Я достала из кармана передника кожаную папку, положила рядом с платком и переписала в свою учетную книгу приюта три строчки: «Платок инспектора. Запах. Инициалы. Возможный источник — палата опеки, дом Вейсс или дом Маркуса Дейна». Под датой и временем поставила крест. Эту книгу я теперь веду как реестр. В реестре лежат имена детей, шифр заказчика из расходной книги мастера, имя торгового агента дома Вейсс с двумя стражниками, лист показаний мастера и его подпись, подпись Роана, требование о вызове королевского наблюдателя. Платок я туда не вписала. Чужие духи не улика, пока рядом не встанет человек, который их узнает.

В сенях пахло холодной золой и подсыхающим тестом. Марта гремела котлом у печи, но не позвала меня к завтраку. Это значило, что я ей не нужна, а она не хочет, чтобы я это видела. Из кухни тянуло мятой, и я поняла, что Нора заварила себе чай, но мне не налила. Тоже понятно. Роан, видимо, успел им что-то сказать.

Он стоял в дверях черного хода, без мундира, без печати на груди, в простой серой рубашке с закатанными рукавами. Цепь висела на гвозде у порога, пустая. Я протиснула плечо мимо его плеча, почувствовала, как ткань его рубашки скользнула по моему предплечью.

— Я искал тебя, — сказал он.

— Нашел, — ответила я. — Говори.

— Не здесь. Наверху.

Он пошел впереди, я за ним. Ступени скрипели по-разному под его ногой и под моей. На третьей он остановился, не обернулся, и я положила руку ему на плечо, чтобы не врезаться, и тут же убрала.

— Зачем ты вчера уехал со мной в нижний город?

— Потому что ты попросила.

— Не об этом. Зачем ты подписал показания мастера?

Он обернулся. Лицо у него было спокойное, но я видела, как дрогнул мускул у скулы.

— Потому что это показания, а не донос.

— А требование о наблюдателе? Ты понимаешь, что палата потом спросит, зачем бывший инспектор вызвал наблюдателя против собственного ведомства?

— Понимаю. И понимаю, что если не я, то не вызовет никто.

Мы дошли до канцелярии прежней хозяйки. Я отперла дверь ключом, который мне отдала Марта, и прошла внутрь. Роан задержался на пороге. Тут пахло старыми чернилами, Верой и сургучом. Я подошла к шкафу, вынула второй снизу ящик.

— Помоги вытащить коробку.

Он наклонился, и мы вдвоем вытащили тяжелый ящик с пожелтевшими папками. Я сняла крышку, достала стопку учетных книг, перевязанных шпагатом. Третья сверху была подписана «Реестр опеки, 774 год». Я открыла ее на середине. Там, между записями о поступлении детей и расходе муки, лежал лист, сложенный вчетверо. Сургуч на сгибе. Печать дома Вейсс — та самая, которую я видела на перчатке торгового агента.

— Это расписка, — сказала я. — Прежний смотритель продал семь имен с браслетами. Здесь подпись, печать и сумма. Эта бумага делает их сделку государственным преступлением.

Роан взял лист у меня из рук. Я не отпустила сразу, пальцы у нас сошлись на сгибе. Я отпустила — он нет. Подержал секунду и положил расписку на стол.

— Этого мало, — сказал он. — Подпись смотрителя. Печать дома. Сумма. Ни одного имени из малого совета.

— У меня есть имя агента. Я вчера записала его в свою книгу. Есть шифр заказчика из расходной книги мастера. Есть показания, подписанные тобой. Этого хватит для наблюдателя.

— Для наблюдателя хватит. Для совета — нет.

Я села на край стола, ноги стали тяжелыми.

— Тогда зачем ты подписывал?

Роан стоял у окна, и свет от фонаря во дворе падал ему на щеку косой полосой.

— Потому что ты одна.

Это прозвучало как приговор. Я не знала, что с этим делать. Встала, подошла к нему, забрала расписку из его рук, убрала в кожаную папку, к остальным пяти бумагам. Потом повернулась к нему.

— Если ты еще раз скажешь мне про чужие духи, я запишу это в книгу как показание. Больше не буду молчать.

Он кивнул. Я видела, как он сглотнул. Мне стало его жалко, и этого я себе позволить не могла. Я вышла из канцелярии, не оглядываясь, и на лестнице услышала, как он тихо сказал мне вслед:

— Спасибо, что не записываешь.

Я не ответила. Спустилась в кухню, налила себе чаю из котла, который Нора оставила на плите, отпила половину. Открыла учетную книгу на чистой странице и написала: «Расписка прежнего смотрителя. Найдена. Печать дома Вейсс. Подпись смотрителя. Сумма. Семь имен. Год 774». Под этим приписала: «Платок с чужими духами. Не записано». Завтра это тоже станет записано.

Чай в котле остыл, я вылила его в раковину — горькая нота в горле сейчас лишняя. На плите тлела маленькая жестяная печка, я подбросила два полена, чтобы вода для перевязки поспела к утру. Рука горела там, где браслет порезал кожу, а платок остался в канцелярии, и теперь запястье было открыто, порез щипал при каждом повороте кисти.

Из-за двери пахло подгоревшей кашей. Я открыла заслонку пошире, помешала котел, достала из шкафа стеклянную банку с мазью от ожогов с еловой смолой, поставила на стол. Мне нужно было перевязать руку, и я знала, что в сундучке остался кусок холстины, который пожертвовала Брин. Я разорвала его на три полосы, одну положила рядом с банкой.

На пороге кухни стояла Тиса. Босая, в ночной рубашке, с волосами, прилипшими ко лбу. От нее пахло гарью и холодной чешуей — она снова превращалась ночью.

— Болит, — сказала она коротко.

— Где? — спросила я, уже доставая мазь.

— Вот тут, — она показала на локоть. На сгибе расцветал свежий ожог, маленький, в форме еловой ветви. Я положила руку ей на плечо, она не отстранилась. Я смазала ожог, перевязала чистой полосой холстины, затянула узел.

— Тихо. Сейчас пройдет.

— А он уйдет совсем? — спросила она.

— Уйдет, — ответила я, хотя сама не была уверена.

Тиса села на лавку, подтянула колени к груди. Я налила ей теплой воды с мятой, она пила маленькими глотками, глядя в пол. Я села рядом, на расстоянии ладони. Потом она сказала тихо:

— А тот, кто увез Ларри, он вернется?

— Не вернется. Я записала его имя.

— А Ларри?

— Ларри мы вернем.

Она не поверила, но кивнула. В этом доме взрослым не верили, и я должна была сделать так, чтобы поверили. Я еще не знала как.

Из сеней послышались шаги. Вошла Марта, посмотрела на нас, на перевязанную руку Тисы, на мой порез, ничего не сказала, поставила на стол миску с кашей и три ложки.

— Ешьте. У нас сегодня много работы.

Я посмотрела на нее и поняла, что она знает про расписку. Я не спрашивала откуда. В этом доме стены слышали каждое слово, а Марта слышала стены. Она села напротив нас, налила себе чаю, и мы ели кашу, пока в печке трещали поленья.

После завтрака я вымыла миску, вытерла руки о фартук и пошла в канцелярию. Мне нужно было переписать расписку в свою книгу слово в слово, прежде чем я ее кому-то покажу. Я достала кожаную папку, разложила лист на столе, и в этот момент в дверь постучали. Не Роан. Слишком сухой стук, слишком короткий.

— Войдите, — сказала я.

На пороге стоял Ларс Вельт, без плаща, с красными от холода ушами, с папкой в руках. Выглядел так, будто не спал всю ночь. Я жестом пригласила его войти, он сел на стул напротив, положил папку на колени.

— Я принес ответ от палаты, — сказал он. — Они согласны прислать наблюдателя.

— Когда? — спросила я.

— Завтра к утру.

Я кинула. Это означало, что у нас одна ночь. Я встала, подошла к шкафу, достала свою учетную книгу, положила перед Ларсом. Я не собиралась ему показывать платок, но я собиралась показать ему все остальное. Открыла книгу на странице с записями о торговом агенте, о шифре заказчика, о показаниях мастера.

— Читай.

Ларс читал медленно, водя пальцем по строчкам. На имени торгового агента остановился, поднял на меня глаза, сглотнул. Он знал это имя. Я не стала спрашивать откуда. В этом городе все друг друга знали, и все друг другу должны были.

— Этого хватит, — сказал он наконец. — Но расписку нужно показать ему тоже.

— Расписка у меня. Я ее никому не отдам до прихода наблюдателя. Если хочешь, я дам тебе снять копию при мне.

— Я не хочу копию. Я хочу подержать ее в руках, чтобы поверить, что она настоящая.

— Зачем тебе верить? Ты и так знаешь, что она настоящая.

Он промолчал. Я поняла, что попала в больное место, и отступила.

— Хорошо. Подержи. Только при мне.

Я достала расписку из папки, положила перед ним на стол. Он взял ее осторожно, как берут больного ребенка, поднес к глазам, перевернул, посмотрел на сургуч на обратной стороне. Потом положил обратно.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Завтра к утру наблюдатель. Ты будешь здесь?

— Буду.

Он встал, я заметила, что он прихрамывает на левую ногу, хотя вчера этого не было. Я не стала спрашивать. Проводила его до двери, он ушел, шаги затихли на лестнице.

Я вернулась к столу, заперла расписку в кожаную папку, папку положила в ящик, ящик закрыла на ключ. Ключ повесила на гвоздь у двери, рядом с цепью Роана, потому что мне надоело прятать вещи по разным углам.

Вернулась в кухню. Марта мыла посуду, Нора чистила картошку, Тиса помогала ей. Я села на лавку, налила себе еще чаю и впервые за этот день почувствовала, что у меня есть план. План был простой: завтра к утру наблюдатель, расписка, имя агента, шифр заказчика, показания мастера, подпись Роана, подпись Ларса. Этого хватит, чтобы начать. Этого не хватит, чтобы закончить.

Допила чай, вымыла кружку, повесила фартук на гвоздь и пошла наверх. Мне нужно было перевязать себе руку заново, и я знала, что в сундучке остался кусок холстины. Достала его, разорвала на полосы, и в этот момент в дверь снова постучали. Я сказала «войдите», и вошел Роан. Он молча прошел ко мне, сел рядом на кровать, и я подала ему бинт. Он перевязал мне руку, не спрашивая разрешения, и его пальцы задержались на моем запястье на секунду дольше, чем следовало. Я не отняла руку. Я сказала:

— Завтра к утру будет наблюдатель.

Он кивнул. На его пальцах пахло дымом и холодным металлом. Узел был аккуратный, тугой, из тех, что держатся сутки. Я знала, потому что сама так вязала бинты детям.

— Ложись, — сказал он.

— Нет, — сказала я. — Я еще не перевязала тебе спину.

Он замер, сжал челюсть. Я знала, что он не хочет. Я знала, что он не сможет мне отказать, потому что между нами был долг, который мы оба не называли вслух.

— Сними рубашку.

Он расстегнул ворот, стянул рубашку через голову и повернулся ко мне спиной.

Ожог был старый, грубый, стянувший кожу складкой. Он начинался под левой лопаткой, спускался по ребрам и терялся у поясницы. Рисунок был похож на ветвь с тремя звездами, и я сразу узнала его. Я достала из сундучка браслет с еловой ветвью, положила ему на спину, рядом с ожогом. Линии совпали.

— Это, — сказала я тихо, — твое имя.

Он не ответил. Я подняла браслет, приложила снова, убедилась. Ожог был такой же формы, как гравировка на металле. Это значило, что когда-то его имя тоже украли, что когда-то его тоже продали, что когда-то он был одним из этих детей. Я поняла, почему он не мог бросить приют. Я поняла, почему он чинил заслонку печи и носил воду, и почему его пальцы так привычно ложились на чужие ожоги.

Я достала мазь, согрела ее в ладонях и положила ему на спину. Он вздрогнул, но не отстранился. Я вела пальцами по линиям ожога, размягчая кожу, и чувствовала, как под моими руками мелко подрагивают его мышцы.

— Больно? — спросила я.

— Нет, — ответил он.

Я знала, что врет, но спорить не стала. Закрыла глаза, положила ладонь на центр ожога и выдохнула. Лечебное дыхание шло само, как вода по знакомому руслу. Под моей рукой кожа стала мягче, ожог побледнел. Я убрала руку, перевязала ожог чистой полосой, затянула узел. Он сидел неподвижно, спина ходила.

— Вот так, — сказала я.

Он натянул рубашку, не оборачиваясь. Я ждала, что он уйдет. Он не ушел. Сидел рядом со мной на кровати, и я чувствовала его плечо у своего плеча.

— Ты знала, — сказал он наконец.

— Нет, — ответила я. — Я узнала только сейчас.

— Спасибо.

Я смотрела на свои руки, на мазь, на браслет, лежащий у меня на колене.

— Завтра к утру будет наблюдатель, — повторила я.

— Я буду здесь, — ответил он.

Он встал, подошел к двери, остановился. Я думала, он скажет что-то. Он не сказал. Вышел, и я услышала его шаги по лестнице, и потом в доме стало тихо. Я сидела на кровати, держала браслет и понимала, что спать не смогу.

Браслет жег мне колено сквозь ткань юбки. Я перевернула его в пальцах, прочитала гравировку: три звезды, еловая ветвь, три точки. Имя, которое я не имела права произносить, пока рядом нет инспектора с печатью. И тот же самый рисунок теперь отпечатан у него на спине, под левой лопаткой.

Я встала, подошла к окну. За стеклом было пусто, только фонарь на углу, его свет лежал на мокрой мостовой желтой полосой. Где-то внизу скрипнула телега, лошадь всхрапнула. Я прижала ладонь к стеклу. Оно было холодное и пахло дождем.

Я спустилась вниз. В кухне горела одна свеча, на столе стояла кружка с остывшим отваром, и Нора сидела на лавке, обхватив руками чашку. Она не спала. Она ждала меня.

— У тебя кровь на рукаве, — сказала она вместо приветствия.

Я посмотрела на свой рукав. На нем было темное пятно.

— Это не моя, — сказала я. — Это мазь.

Она кивнула. Я села рядом, налила себе отвару из котла, он был слишком горький, и я выпила его без сахара.

— Я видела, как он выходил от тебя, — сказала Нора.

— Он приходил перевязать мне руку, — сказала я.

Она посмотрела на мою руку. Бинт был аккуратный, тугой.

— Аккуратно вяжет, — сказала она.

Я промолчала. Потом она сказала:

— Я показала ему ожог. На ключице.

Я поставила кружку.

— Показала зачем?

— Затем, что у меня больше нет сил прятать. Он инспектор. Пусть смотрит.

Я поняла, что она боится. Не его. Того, что будет потом, когда он посмотрит и запишет.

— Завтра к утру будет наблюдатель, — сказала я.

Она вздрогнула.

— Королевский. Роан подписал требование.

Она закрыла лицо руками. Я ждала. Потом она убрала руки и сказала:

— Если придет наблюдатель, дом заберут под опеку палаты.

— На время, — сказала я. — Пока идет разбирательство.

— Я знаю, что такое опека палаты. Я через нее прошла с Эйданом. Нас записали как бродяжек, потом как незаконнорожденных, потом как приемных, и каждый раз мы теряли комнату, вещи, имя.

Я посмотрела на нее. На ключицу, где под рубашкой прятался ожог с еловой ветвью.

— Этого не случится, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у меня есть расписка, показания мастера и подпись инспектора. Этого хватит, чтобы палата не посмела забрать детей.

Она смотрела на меня, и я видела, что она хочет поверить, но не может. Слишком много обещаний она видела, и все они рассыпались в пыль.

— Ложись, — сказала я. — Завтра тяжелый день.

Она встала, поцеловала меня в висок, от нее пахло хлебом и дымом. Она ушла, я осталась одна.

Встала, прошла в сени, открыла ящик, достала кожаную папку. Вынула расписку прежнего смотрителя, положила на стол, разгладила складки ладонью. Вынула переписанный шифр заказчика из расходной книги мастера, положила рядом. Вынула лист с показаниями свидетеля, подписанный мастером и Роаном, положила сверху. Три листа лежали передо мной как три доказательства. Этого было мало.

Ступени скрипнули, я замерла у двери в коридор. Шаги остановились напротив моей комнаты. Раздался тихий стук, не в дверь, а в деревянную раму рядом, костяшками пальцев.

— Не спишь, — сказал он. Не спросил.

— Нет, — ответила я.

— Выходи. К окну.

Я накинула на плечи платок, сунула ноги в башмаки. Петли двери давно не смазывали. Роан стоял в коридоре, без мундира, в одной рубашке с закатанными рукавами. На груди, где раньше висела цепь с печатью, осталась красная полоса от металла.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего. Мне нужен свидетель.

Мы прошли к черному ходу, выходившему на заднее крыльцо. Там стоял Ларс Вельт, бледный, в расстегнутом сюртуке, и держал в руках конверт. На конверте стояла гербовая печать палаты. Мокрая, потому что он бежал.

— Пришло с курьером, — сказал Ларс. — Лично в руки инспектору или поверенному палаты.

Я посмотрела на Роана. Он смотрел на конверт, и я видела, как дрогнул мускул у него на челюсти.

— Вскрывай, — сказала я.

— Это не мне. Это в приют.

— Тогда читай вслух.

Он сломал печать ножом для бумаг, который Ларс подал ему из кармана. Развернул лист, поднес к фонарю. Ларс достал свой, копию, тоже поднял. Они начали читать одновременно, и я слышала, как голос Роана менялся на каждой строке: сначала ровный, потом сухой, потом злой.

— Палата опеки, — читал он, — уведомляет временную хозяйку приюта Вейн, что в связи с поступившими сведениями о продаже имен подопечных торговому дому Вейсс, над приютом учреждается предварительная опека сроком на четырнадцать дней. В течение срока все дети передаются в казенную лечебницу Святого Яра для освидетельствования состояния здоровья. Основание: подозрение в применении запрещенных практик и колдовском воздействии на несовершеннолетних.

Он замолчал. Я забрала у него лист, прочитала сама, потом еще раз, медленнее. Двадцать восемь слов, каждое из которых стоило мне года.

— Подпись, — сказала я.

— Маркус Дейн, советник палаты опеки, — ответил Роан.

— Дата?

— Сегодняшняя. Печать стоит, но малая, не гербовая.

— Значит, действует лично он, — сказала я. — Не совет.

— Значит, он боится, что на совете его не поддержат, — сказал Ларс.

Я сложила лист обратно в конверт, подержала в руках и вернула Роану.

— Они заберут детей завтра, — сказала я.

— На рассвете, — уточнил Ларс. — Мне сказали, что поверенный дома Вейсс уже выехал с двумя людьми.

— Сколько у нас времени?

— Шесть часов, — ответил Роан.

Я посмотрела на него, потом на Ларса. Оба стояли передо мной в темном коридоре, и оба не уходили. Я не просила их оставаться. Они не ждали моей просьбы.

— У меня есть расписка прежнего смотрителя, — сказала я. — Показания мастера, подписанные свидетелем. Шифр заказчика из расходной книги. Письмо от Маркуса с приказом уничтожить расписку. Этого хватит, чтобы остановить передачу.

— Этого хватит королевскому наблюдателю, — сказал Ларс. — Но не палате. Палата подчиняется Маркусу.

— Значит, нам нужна ночь, — сказала я. — Чтобы утром здесь был наблюдатель, а не поверенный дома Вейсс.

Роан опустил взгляд на мою руку, на бинт, на платок, сползавший с плеча. Потом поднял глаза.

— Я еду в город. Сейчас. Ларс остается здесь до рассвета, с тобой и детьми. Если кто-то приедет раньше, не открывайте. Если постучат с требованием палаты, скажите, что ждете королевского наблюдателя.

— Ты не доскачешь до города за шесть часов, — возразила я.

— У меня лошадь в конюшне приюта. Это четыре часа верхом, если не жалеть.

Он натянул сапоги, накинул плащ. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Ларс, если что-то пойдет не так, увезите детей в кузницу мастера. Он не выдаст.

— Хорошо, — ответил Ларс.

Дверь хлопнула. Я слышала, как он сбежал по ступеням, как заскрипела калитка, как зацокали копыта по мокрой мостовой. Потом стало тихо, и я стояла в темном коридоре, и бинт на моей руке пах его платком, и платок пах чужими духами, и я знала, что до рассвета должна сделать три вещи: не спать, не плакать и не открыть дверь никому, кроме королевского наблюдателя.

Я достала из кожаной папки письмо Маркуса Дейна, которое лежало у бедра. Письмо с гербовой печатью без малого совета, с почерком, который я узнала бы из тысячи. В нем он писал Вере Тарн, что расписку прежнего смотрителя нужно уничтожить, а имена передать через поверенного дома Вейсс. В нем стояла дата, и она совпадала с датой моего увольнения.

Я положила это письмо в центр стола, поверх трех листов. Теперь их было четыре. Я смотрела на свою руку, на бинт, на чернила, которые расплывались под свечой. Сложила все четыре листа обратно в папку, заперла ее, ключ положила под подушку.

Я легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. За стеной кто-то ходил, и я слышала, как скрипят половицы. Я узнала его шаг. Я лежала и слушала, как он ходит по коридору второго этажа, и не могла уснуть.