Я закатала рукава по локоть и опустила руки в ледяную воду таза, где отмокали бинты. Прачечная пахла щелоком и сырым деревом, жар от печи лизал спину, а под ногти уже набилась серая каша. Тиса сидела на перевернутом ведре в углу и смотрела, как я промываю полосу ожога на ее предплечье, повторяющую рисунком еловую ветвь. Я сменила воду, отжала тряпку и на секунду закрыла глаза, чтобы не выдать, как у меня дрогнули пальцы. Двенадцатый браслет в коробке в подвале лежал точно с этим узором. Ларри, сын Норы, не заговорит, пока я не верну ему имя.

Тиса дернула рукой.

Больно?

Нет. Просто ты опять так делаешь, будто считаешь в голове.

Я усмехнулась. Привычка, которую я принесла из дворцовой лечебницы и которая теперь бесила даже двенадцатилетнюю девочку. Я наложила повязку, закрепила ее полоской чистой ткани и повернулась к печи, где на чугунном листе остывал хлеб. Роан вошел в прачечную с двумя ведрами колодезной воды, одно поставил у двери, второе поднял на лавку. На нем уже не было мундира, только простая рубаха с закатанными рукавами и тот же шрам через бровь, который я впервые увидела ночью, когда он молча поднял с пола осколки разбитой чашки.

Печь снова дымит, сказал он. Заслонку перекосило.

Я знаю. Вчера.

Он кивнул, не стал спрашивать, почему я не починила. Вместо этого подошел к печи, опустился на колено и начал осматривать петли. Я смотрела, как его пальцы ощупывают металл, и поймала себя на мысли, которую при нем думать нельзя. Этот человек приехал закрыть мой дом. Теперь он чинит мою печь.

Олли пришел из коридора и остановился у двери. Он не сказал ничего, только показал мне жестом: к воротам идут. Я вытерла руки о фартук, выглянула в окно. У калитки стоял незнакомый мужчина в дорожном плаще, а за ним двое стражников с гербом дома Вейсс на пластинах. Я сняла фартук, накинула на голову платок и вышла на крыльцо. Роан встал за моим плечом на полшага, не впереди, не рядом, ровно там, где должен стоять человек, который не имеет права голоса, но и не собирается уходить.

Мужчина в плаще оказался торговым агентом дома Вейсс. Он снял шляпу, обозначил поклон и протянул мне бумагу с гербовой печатью. Предложение опеки над двумя детьми за солидное вознаграждение. Я развернула лист, прочла одно предложение и подняла глаза.

Нет.

Он моргнул. Он не привык к отказу в первом предложении.

Я вернула бумагу. Получите у секретаря письменный отказ. И не приходите до полудня, у меня обход.

Стражник за его спиной крякнул. Агент натянул шляпу обратно, поклонился снова и ушел. Я смотрела, как калитка закрывается, и чувствовала, как в кармане моего фартука лежит карандаш. Я достала учетную книгу приюта, которую всегда носила с собой, и записала его имя, дату, время и поставила крест.

Роан за моей спиной выдохнул.

Зачем крест?

Чтобы потом не перепутать с обычным отказом.

Он промолчал. Потом сказал тише: Этот человек вернется не один.

Знаю. Поэтому я записала его имя.

Я закрыла книгу. Вернулась в прачечную. Олли сидел на лавке рядом с Тисой и рисовал пальцем по ее повязке еловую ветвь. Марта Зейн стояла у двери со скрещенными руками и смотрела на меня так, будто впервые увидела во мне кого-то, кого можно нанять. Нора подала мне кружку с горячим отваром, и я обхватила ее обеими руками, чтобы хоть немного согреть пальцы. Пар пахнул мятой и дымом.

Я поставила кружку на стол, достала из кармана кожаной папки письмо об увольнении, развернула его и положила рядом с учетной книгой. Подпись прежнего главы лечебницы, печать палаты короны отсутствует. Я провела пальцем по строке, где стояла дата. Этот документ был первой уликой, и я впервые за два дня смотрела на него не как на приговор, а как на доказательство.

Роан вошел, остановился у стола и посмотрел на письмо. Его рука дрогнула, но он не потянулся к бумаге. Вместо этого поднял глаза на меня.

Если вы вызовите королевского наблюдателя, сказал он, дело пойдет быстрее. Но наблюдатель потребует, чтобы приют временно перешел под опеку палаты.

Я знаю. Поэтому наблюдателя вызовете вы, а не я. Я остаюсь в своем доме и работаю.

Он кивнул. Его пальцы легли на край стола рядом с моими, и я впервые не отодвинула руку. Я смотрела, как он берет перо, макает его в чернила и подписывает требование о вызове наблюдателя. Почерк у него был ровный, без завитков, и в этот раз без печати.

Роан, сказала я.

Он поднял голову.

Спасибо.

Он не ответил. Просто посмотрел на меня так, будто я назвала его по имени впервые за два дня, и это было для него важнее любой подписи. Я опустила глаза на письмо и почувствовала, как у меня теплеет в груди, и зло подумала, что это нечестно. У меня не было времени на тепло. У меня был приют, двенадцать детей с украденными именами и человек, который только что подписал документ, лишающий его последнего права голоса в малом совете.

Я вернулась к печи. Заслонка действительно перекосилась, и я поддела ее ломом, пока Роан держал петлю. Металл скрипнул, встал на место, и тяга выровнялась. Я вытерла руки о фартук, и он подал мне чистую тряпку, не спрашивая. Наши пальцы соприкоснулись на секунду, и я не отдернула руку.

Я знала, что он не отдернет руку. И он не отдернул. Наши пальцы задержались на тряпке чуть дольше, чем следовало, потом я забрала ее и вытерла ладони. Ткань пахла мылом и холодным металлом, и я скомкала ее, чтобы не чувствовать тепла чужой кожи.

— Завтра к утру придет ответ, — сказал он, возвращаясь к столу. — Я отправлю запрос сегодня, в обед будет у наблюдателя.

— Хорошо, — ответила я. — И вызовите Ларса Вельта. Мне нужна копия подтверждения о передаче реестра. Если бумага настоящая, на ней должна быть подпись Маркуса, и я хочу увидеть ее своими глазами.

Он кивнул, не спрашивая зачем. Я пошла к двери, но он остановил меня голосом.

— Илана.

Я обернулась. Он стоял у стола, в полусвете, его лицо было спокойным, но в глазах было что-то, чего я не видела в чиновниках.

— Если дело дойдет до наблюдателя, моя печать уже ничего не значит. Я буду говорить как свидетель. Это меньше, чем инспектор. Но я буду говорить.

Я кивнула. Мне нечего было ему ответить, потому что любые слова были бы слишком громкими для этой прачечной, для этой минуты, для моего сердца, которое стучало слишком сильно. Я вышла, спустилась в подвал, достала из-за люка коробку и пересчитала браслеты. Одиннадцать. Двенадцатый я забрала утром, чтобы показать Норе. Я положила его обратно и закрыла крышку.

День тянулся медленно, как сломанные часы. Я перевязала ожоги у Тисы и Олли, проверила повязку у младших, отругала мальчишек за драку в коридоре, написала список продуктов на неделю и отдала его Марте. Потом я поднялась на чердак и долго смотрела на крышу, где ночью сидел маленький дракон. Сегодня он не приходил. Олли сидел рядом со мной, прислонившись к моему боку, и молчал. Я положила руку ему на голову и почувствовала, как он дрожит.

— Все будет хорошо, — сказала я, и сама не поверила. Но Олли поверил. Он прижался ко мне крепче, и я решила, что если ради этого стоит врать, то пусть.

К вечеру вернулся Роан. Он привез с собой Ларса Вельта, молодого чиновника с папкой и испуганными глазами. Ларс поклонился мне, как будто я была герцогиней, и протянул копию подтверждения о передаче реестра. Я взяла бумагу, подошла к лампе и прочла. Подпись Маркуса стояла на месте, почерк был его, завитки и клякса совпали с реестром за позапрошлый год. Внизу стояла приписка, которую я раньше не видела: «Передача семи имен с браслетами по согласованию с поверенным дома Вейсс».

— Семь имен, — повторила я вслух. — Остальные пять?

Ларс сглотнул.

— Я проверил расходную книгу дома Вейсс, — сказал он. — За последние два года они купили пять медных браслетов с гравировкой у живого мастера в нижнем городе. Мастер жив, он работает у стены.

Я посмотрела на Роана. Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах гаснет последняя надежда на то, что это можно замять. Я сложила бумагу и спрятала ее в кожаную папку.

— Завтра утром мы едем к мастеру, — сказала я. — Я хочу знать, кто заказывал браслеты и для кого. Роан, вы поедете со мной. И вы, Ларс, тоже. У меня есть доверенность от приюта, но мне нужны свидетели, которым поверят.

— Мы поедем, — сказал Роан. — Но я не инспектор. Я просто человек с лошадью.

— Лошадь и поверенный палаты — это уже больше, чем у меня было утром, — ответила я. — Идите спать, завтра будет трудный день.

Они ушли. Я осталась одна в кухне, с лампой и тишиной. Потом я достала учетную книгу, открыла чистую страницу и записала: «Торговый агент дома Вейсс. Предложение опеки. Отказ. Крест». Я поставила дату, время, закрыла книгу и положила ее рядом с кожаной папкой. Впервые за два дня я чувствовала, что у меня есть не только дом, но и план.

Нора вошла, неся поднос с чашками.

— Еще не спите? — спросила она.

— Скоро, — ответила я. — Нора, покажи мне ожог на ключице.

Она вздрогнула, но послушно опустила ворот. На ключице, чуть ниже шеи, темнел узор, похожий на еловую ветвь. У Ларри был такой же. Я достала из подвала коробку, нашла двенадцатый браслет и приложила к ее коже. Узор совпал.

— Это твое имя, — сказала я тихо. — Его украли, когда ты была маленькой. У Ларри тоже. Я верну его, обещаю.

Нора заплакала. Я обняла ее, и Эйдан, который проснулся и пришел на шум, тронул ее за руку.

— Мама, — сказал он.

Это было первое слово, которое он произнес при мне.

Свечной огарок оплыл на блюдце, и я переставила его ближе к краю стола, чтобы воск не капнул на расходную книгу. На кухне пахло хлебом и мятой, которую Нора заваривала слишком крепко. Я слышала, как наверху, в спальне мальчишек, кто-то ворочается, и считала про себя: один, два, три. На четвертом вдохе Олли затих, и я выдохнула.

Ларс Вельт сидел на лавке напротив, прижимая к груди свою папку, и смотрел, как я перепроверяю доверенность. Почерк у него был мелкий, аккуратный, с наклоном, как у всех чиновников, которых учили в палате. Я подняла глаза.

— Здесь, — я ткнула пальцем в строку, — должно стоять «по поручению приюта Вейн». Иначе мастер не откроет дверь ни мне, ни вам.

Он кивнул, достал перо и поправил. Я видела, как у него дрожат пальцы, и не стала торопить. Пусть боится. Мне нужен был свидетель, который не сорвется в нижнем городе, если его начнут давить.

— Илана, — сказал он вдруг, и голос у него сел. — Я должен был раньше. Я видел эту приписку в подтверждении и промолчал. Не потому что боялся. Потому что не хотел верить, что Маркус мог подписать такое.

Я положила перо.

— Ларс, — сказала я, и он вздрогнул, услышав свое имя. — Сейчас не важно, когда вы должны были. Важно, что вы здесь и что у вас есть эта бумага. Завтра вы поставите свою подпись под показаниями, и это будет стоить вам места. Вы готовы?

Он сглотнул. Потом кивнул, и я впервые увидела в его глазах не страх, а упрямство, которое я ценила в людях больше храбрости.

— Готов, — сказал он. — Я принес чистый лист. Показания я напишу в телеге, если вы не возражаете. Так безопаснее.

Я кивнула. Шаги на крыльце заставили нас обоих замолчать. Дверь открылась, и вошел Роан. Он был без плаща, в расстегнутом камзоле, волосы прилипли ко лбу, и от него пахло холодным воздухом и конюшней. Он остановился у порога, переводя взгляд с меня на Ларса, и я поняла, что он думает ровно то, что я подумала бы на его месте.

— Мы работали, — сказала я, не дав ему договорить. — Доверенность готова, показания он напишет завтра.

Он кивнул, не поверил, но кивнул, и я почему-то почувствовала укол вины. Не за то, что мы работали. За то, что мне не хотелось объяснять.

— Лошадь запряжена, — сказал он. — Выезжаем на рассвете, успеем к мастеру до того, как откроется рынок.

Я затушила свечу, и мы втроем поднялись наверх. На площадке второго этажа Роан замедлил шаг, пропуская меня вперед, и его ладонь на секунду легла мне на поясницу, легко, как случайность. Я не обернулась. Не отстранилась. Мне было слишком холодно, чтобы думать, уместно это или нет.

Утро началось с того, что я не могла найти свой гребешок. Марта нашла его в кармане фартука, и я почувствовала себя дурой. Потом Нора сунула мне в руки ломоть хлеба с сыром и сказала, что Ларри плакал всю ночь, и она боится, что у него снова поднимается ожог. Я пощупала его лоб, холодный, приложила руку к груди, и сердце у него стучало ровно. Просто мальчик боялся, что мы уедем и не вернемся.

— Мы вернемся, — сказала я ему. — И мама тоже, я ее оставлю здесь, с тобой и с Эйданом.

Он кивнул, шмыгнул носом и спрятал лицо в шее Норы. Эйдан стоял рядом, серьезный, с браслетом на руке, и молчал. Он не умел говорить «возвращайтесь», но его глаза говорили за него.

У крыльца ждала телега. Роан держал вожжи, Ларс сидел в середке, прижимая к груди папку. Я спустилась по ступенькам, поскользнулась на мокрой доске, и Роан подал мне руку. Я взяла ее, его пальцы были шершавые и холодные, и он задержал мою ладонь на секунду дольше, чем следовало. Я отпустила, но не отдернулась.

— Спасибо, — сказала я тише, чем собиралась.

Он не ответил. Подождал, пока я сяду, сел рядом, и его колено почти коснулось моего. Я не отодвинулась. Телега тронулась, и мы выехали за ворота приюта Вейн.

Солнце только поднималось, и на дороге лежал тонкий лед. Роан держал вожжи в левой руке, правой опирался о борт телеги, и я видела, как у него на запястье, под рукавом, белеет старый шрам. Я знала этот шрам. Я видела его вчера на его спине, когда он показывал мне ожог. Он совпадал с браслетом, который я достала из подвала.

Я не спросила. Еще не время.

Дорога шла под гору, и нижний город открылся нам как на ладони: черепичные крыши, дым из труб, стена, у стены — кузницы. Я замерла, разглядывая вывески, и искала ту, о которой говорил Ларс. Медный браслет с гравировкой, над дверью — молот и клещи. Я нашла ее сразу, потому что вывеска была кривая, а на двери висел замок, который я могла бы открыть шпилькой.

Роан натянул вожжи.

— Приехали, — сказал он. — Илана, дальше я пойду с вами. Если мастер заупрямится, я поговорю с ним как свидетель, а не как инспектор.

Я кивнула. Слезла с телеги, не дожидаясь его руки, и мои ноги в старых башмаках по щиколотку утонули в мокрой грязи. Я посмотрела на свои сапоги, на грязь, и впервые за утро улыбнулась. Хорошо, что я не надела чистые. Чистая обувь в нижнем городе — это признак того, что тебя здесь обдерут как липку.

Ларс спрыгнул следом, отряхнулся и посмотрел на меня.

— Илана, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Если он откажется говорить, что мы будем делать?

Я достала из кармана кожаную папку, открыла ее и показала ему браслет.

— Мы покажем ему это, — сказала я. — И спросим, чей это заказ.

Я пошла к двери, и за моей спиной Роан встал на полшага, как человек, который готов подхватить, если я упаду. Я не упала.

Замок на двери кузницы был старый, с выбитым зубом, и я разглядывала его, прикидывая, устоит ли он против шпильки из моей папки. Роан положил ладонь мне на плечо, останавливая.

— Подождите, — сказал он тихо. — В нижнем городе не ломают двери. Здесь ломают тех, кто ломает двери.

Я убрала руку от замка. Он был прав, и это бесило.

— Тогда стучите, — сказала я. — Вы у нас сегодня свидетель.

Он постучал трижды, сухо, как чиновник. За дверью зашаркали, звякнула щеколда, и на крыльцо выглянул мастер: красные от жара глаза, кожаный фартук, на пальцах старые ожоги. Он посмотрел на меня, на Роана, на Ларса, и лицо у него сделалось таким, каким бывает у людей, которых будили из-за чужой беды.

— Закрыто, — сказал он. — Рынок в среду.

— Мы не за подковой, — ответила я и достала из папки браслет. — Я из приюта Вейн. У меня доверенность и свидетель. Вы ковали это.

Мастер посмотрел на браслет, и я увидела, как у него дрогнули губы. Он знал. Он знал еще до того, как я назвала дом.

— Не ковал, — сказал он. — Не мое.

— Мастер, — сказала я и шагнула ближе, так чтобы он видел мои руки, а не мое лицо. — У меня двенадцать детей с ожогами, которые совпадают с двенадцатью браслетами. Семь из них вашей работы, пять, может быть, тоже. Мне не нужна ваша вина. Мне нужно имя заказчика и запись в расходной книге.

Он сглотнул. Посмотрел на Роана, ища подмоги или запрета, и не нашел ни того, ни другого.

— Входите, — сказал он наконец. — Только снимите грязь с сапог, у меня тут чисто.

Мы вошли. В кузнице пахло углем, железом и потом. На стене висели щипцы, молоты, клещи, а на полке у окна стояла жестяная коробка, похожая на ту, что лежала у меня в подвале. Мастер снял фартук, сел на табурет и сложил руки на коленях.

— Я ковал, — сказал он глухо. — Мне принесли рисунок и заготовку. Я не спрашивал имен. У меня семья, и мне платили серебром.

Ларс вынул из папки копию расходной книги, развернул на колене и показал мастеру строку. Мастер прочитал, и у него побелели костяшки.

— Это моя запись, — сказал он. — Я думал, это для гильдии.

— Гильдия не покупает браслеты с детскими именами, — сказала я. — Кто принес заказ?

Мастер посмотрел на меня, потом на Роана, и я поняла, что он выбирает, кому продать правду. Роан стоял у стены, сложив руки на груди, и молчал. Его молчание стоило больше любого приказа.

— Женщина, — сказал мастер. — Из дома Вейсс. Она приходила с мальчиком-подмастерьем. Мальчик держал мерку, а она платила.

Я почувствовала, как у меня свело живот. Не от голода, от того, что имя заказчика оказалось женским, а значит, в схеме была та, кто умел приходить в приют и улыбаться детям.

— Как ее звали? — спросила я.

— Не знаю, — сказал мастер. — Мальчик знал. Она его звала Ларсом.

Я обернулась к Ларсу Вельту. Он стоял белый, как мел, и папка в его руках дрожала.

Ларс писал медленно, и я видела, как у него подрагивает кисть. Чернила расплывались по желтой бумаге, и мастер, не выдержав, подвинул к нему свою чернильницу, походную, медную, с гвоздем вместо пера.

— Сядьте ровно, — сказала я, и это прозвучало почти по-домашнему. — У вас клякса.

Он посмотрел на свою кляксу, и вдруг я заметила, что он не плачет. Он зло смеялся, без звука, одним ртом.

— Я думал, я честный, — сказал Ларс. — Я думал, я служу бумаге, а не людям. А мне просто принесли чужую работу и сказали, что это гильдия.

Я села рядом с ним. Не близко, на полшага, но впервые за этот день рядом, а не напротив. Его плечо дрожало, и я положила руку ему на предплечье, как кладут ребенку, когда у того болит живот.

— Подпишите, — сказала я. — Это не ваш грех. Это ваш выход.

Он подписал. Поставил дату, час и рядом, по привычке, маленький крестик, как ставят в расходных книгах бедные люди. Я взяла лист, подержала в руках, потом отдала мастеру.

— Прочитайте, что подписали, — сказала я мастеру. — И припишите, что заказ носила женщина из дома Вейсс, а замерял мальчик, которого она звала Ларсом. И что заготовки были медные, с гравировкой имен.

— У меня семья, — повторил мастер.

— У меня двенадцать детей, — сказала я. — И у одного из них обожжено полтела. Если вы не подпишете, я заберу вас в приют как свидетеля, и тогда бумагу напишет инспектор.

Роан у стены качнул головой. Не одобрил, не возразил. Просто обозначил, что он здесь и слышит каждое слово. Мастер глянул на него и наконец взял перо. Он написал долго, коряво, с трудом, и я слышала, как он шепчет себе под нос каждое слово, чтобы не ошибиться.

Я обернулась к Роану. Он стоял у стены, руки на груди, и смотрел на мастера без жалости, но и без суда. Я вспомнила, что у него самого на спине ожог, совпадающий с чужим браслетом, и у меня сжалось горло. Я не сказала ему об этом вслух. Еще не время.

— Роан, — сказала я, и он вздрогнул, потому что я назвала его по имени без суда. — Подпишите как свидетель. Ваша подпись рядом с подписью Ларса и мастера.

Он подошел, взял перо, и я впервые увидела, как он пишет без чиновничьей завитушки. Просто подпись, ровная, как шрам. Я смотрела на его руку и думала, что эта подпись будет стоить ему места в совете, когда до совета дойдет.

Кузница пахла железом и сгоревшим деревом. Ларс убрал свою папку, мастер убрал чернильницу, и мы остались втроем на холодном полу, между наковальней и чаном с водой. Я достала из кармана кожаную папку, положила туда подписанный лист, поверх браслета, и почувствовала, как у меня отпустило в груди. Не до конца, но впервые за сегодня.

— Теперь к расходной книге, — сказала я. — Мастер, у вас остались записи за прошлый год?

Он кивнул, полез под наковальню и вытащил толстую тетрадь в кожаном переплете. Я перелистала ее прямо на колене и нашла то, что искала: запись о покупке медных заготовок с гравировкой, против — пять браслетов, цена, имя заказчика, которое было зашифровано крючком и точкой. Я переписала шифр в свою книгу, рядом с именем торгового агента, и поставила дату.

Роан смотрел, как я пишу, и молчал. Ларс смотрел, как я пишу, и впервые за день выдохнул. Мастер смотрел, как я пишу, и в глазах у него было что-то похожее на облегчение человека, который наконец отдал чужую ношу.

— Заприте кузницу, — сказала я мастеру. — Если к вам придут из дома Вейсс, скажите, что вы больны. Если не поможет, скажите, что вы подали жалобу в малый совет.

— Я подам, — сказал он. — Завтра. Сегодня у меня семья.

Я кивнула. Встала, отряхнула колени, и мы вышли на крыльцо. Солнце уже стояло высоко, грязь подсохла, и на крышах нижнего города блестели первые лучи. Роан стоял на полшага за моей спиной, и я чувствовала его дыхание у виска. Я не отодвинулась.

— Илана, — сказал он тихо. — У вас кровь на рукаве.

Я посмотрела на свой рукав. Браслет с еловой ветвью, надетый Эйданом поверх ткани, зацепился за пуговицу и порезал мне кожу. Кровь была моя, не его, и я впервые за этот день почувствовала, что мы едем не в пустоту.

— Перевяжете? — спросила я, и сама удивилась, что спросила.

Он достал свой платок, тот самый, с инициалами, который я забрала у него вчера и забыла отдать, и молча перевязал мне запястье. Его пальцы были шершавые и холодные, и я не отняла руку.

— Это не я, — сказал он. — Илана, это не я.

— Я знаю, — сказала я. — Но в палате решат иначе, если вы не подпишете показания сейчас.

Он сглотнул, достал перо и чернильницу, которые носил с собой, как другие носят табакерку, и начал писать. Я смотрела, как выводится первая строка, и впервые за этот день поверила, что мы доедем до конца.