Я замесила тесто к завтраку, когда в сенях хлопнула дверь. Не стук, не скрип — тяжелый мужской хлопок, уверенный. Руки у меня были в муке по локоть. Я сгребла миску, вытерла пальцы о передник и пошла к порогу.

В дверях стоял Роан. Без дорожного плаща, в одной рубашке, на плече — серая от пыли сумка, с которой он вчера ездил в нижний город. На лбу блестела испарина, на скулах — красные пятна, будто он долго бежал или долго спорил и не сдался. Цепь на груди была пустая, печать остыла давно, но он все равно придерживал ее локтем, когда вошел.

— Где Марта?

— В кладовой. Считает крупу.

Он кивнул, прошел к столу, сел на край лавки, не снимая сапог. Грязь с подошв осталась на чистых досках, и я машинально отметила, что вчера вытерла их сама.

— Ты ела?

— Роан. Ты пришел не про крупу.

Он вскинул глаза. Темные, воспаленные, с лопнувшим сосудом в правом углу. Он не спал ночь, я видела по тому, как у него подрагивала нижняя челюсть.

— Из палаты прислали повторное требование. О передаче детей под родственную опеку дома Вейсс.

Я села напротив. Мне нужно было видеть его руки. Пальцы сжаты в замок, костяшки белые.

— Когда?

— К закату. Они ждут подпись хозяйки приюта.

— Мою?

— Твою.

Я посмотрела на него, и он наконец выдержал мой взгляд.

— Ты пришел сказать мне это или спросить, подпишу ли я?

— Я пришел сказать, что не подпишу.

Это было сказано тихо, без нажима, без официальной интонации, которой он говорил в первый день. Так говорят правду, которая стоит больше должности.

— Это не твоя подпись. Ты уже ничего не решаешь в палате.

— Я знаю. Тогда почему ты здесь?

Он разжал руки, и я увидела на его ладони кольцо. Тонкое, серебряное, с чернью, с гербом, который я знала — герб дома Вейсс, перевернутый вверх ногами. Обручальное кольцо, но не его рода.

— Откуда это у тебя?

— Маркус Дейн оставил его на столе в канцелярии, когда узнал, что печать остыла. Он думал, что я приду за остатком жалованья. Я пришел за кольцом.

Я протянула руку, он положил кольцо мне на ладонь. Оно было холодным и пахло чужими духами — теми же, что пах платок Роана, лежавший у меня в кармане.

— Это кольцо его жены.

— Его дочери. Он выдавал ее за сына дома Вейсс. Свадьба должна была быть весной. Теперь не будет.

— Почему?

— Потому что я отказался быть свидетелем со стороны палаты. И потому что он узнал, что я ездил в нижний город.

Я положила кольцо на стол между нами. Оно легло в щель между досками.

— Ты отказался быть свидетелем свадьбы. Ты, бывший инспектор, без печати, без голоса, отказался.

— Я не бывший инспектор. Я бывший чиновник, который еще может подписать свидетельские показания. Этого у меня никто не отнимал.

Он вынул из сумки свернутый вчетверо лист, положил рядом с кольцом. На листе стояла его подпись, число, время, и ниже — мелкая, с завитком — подпись Ларса Вельта.

— Показания мастера из нижнего города, — сказал Роан. — Подтвержденные двумя свидетелями. О том, что дом Вейсс покупал имена у прежнего смотрителя. Серебром и расписками.

Я взяла лист, прочитала. Почерк мастера я узнала, почерк Ларса — тоже, подпись Роана — тем более. Внизу стояла дата: сегодняшнее утро, час назад.

— Зачем ты мне это принес?

— Потому что ты — хозяйка приюта. И потому что это твое право — решить, подписывать ли требование о передаче детей.

Он замолчал. У него подрагивал кадык.

— Я не прошу тебя верить мне, — сказал он. — Я прошу тебя подписать вот это.

Он подвинул по столу чистый лист. Я перевернула его. На обороте была одна строка, написанная его рукой: «Я, Илана Форд, хозяйка приюта Вейн, отказываю передавать детей под опеку дома Вейсс. Основание — показания свидетелей о подкупе и краже имен».

— Подпиши только это. Больше ничего. Я отвезу лист в палату сам.

Я взяла перо, макнула в чернила. Чернильница на столе была моя, и стол был мой, и дети за стеной были мои, и лист был мой.

Я подписала.

Роан взял лист, сложил, спрятал во внутренний карман. Кольцо с гербом Вейсс он тоже взял, сжал в кулаке.

— Зачем тебе кольцо?

— Верну Маркусу. Вместе с отказом быть свидетелем его свадьбы.

Он встал, и я встала тоже. Между нами лежала пустая чернильница.

— Ты не обязан был это делать.

— Знаю.

— Ты потеряешь место в совете рода.

— У меня нет места в совете рода. У меня есть только эта подпись в кармане.

Он шагнул к двери, остановился на пороге, обернулся.

— Спасибо, — сказал он.

И ушел. Я стояла в дверях, и на столе лежал отпечаток его пальца в муке, и я знала, что вечером он вернется.

* * *

Утро началось с того, что я считала хлеб. Один, два, семь, двенадцать, и последний — надломленный, с черной корочкой, которую Нора отрезала себе и Эйдану. На столе рядом с ножом лежал лист из палаты, тот самый, который привез Роан, и поверх листа — мука, потому что Нора месила тесто и не убрала руки. Я смахнула муку, прочитала бумагу еще раз. «Передача детей под родственную опеку дома Вейсс». Основание — «утрата хозяйкой права практики». Дата стояла вчерашняя, печать — палаты опеки, подпись — Маркуса Дейна, мелкая, с завитком.

Марта Зейн вошла в кухню, не постучав. В руках у нее была глиняная миска, в миске — каша с комками, которые она не признавала за комки.

— Илана. Опять.

— Срок?

— До заката.

— Тогда ешь. На голодный желудок подписи не выдерживают.

Я отложила бумагу, взяла ложку. Каша была пересоленная, с горчинкой от старой крупы, но горячая. Марта стояла рядом и смотрела, как я жую, и по этому взгляду я поняла, что она знает больше, чем говорит.

— Где дети?

— Нора увела в сад. Тиса с ними. Олли в прачечной, перебирает бинты.

— Олли молчит?

— Молчит. Но руки у него заняты.

Я доела кашу, отодвинула миску, вернулась к листу. Подпись моя, сделанная вчера чернилами из кухонной чернильницы, лежала на отказе. Рядом я положила кольцо — то самое, серебряное, с чернью, с перевернутым гербом Вейсс. Я не отдала его Роану. Спрятала в карман передника и забыла вынуть, а когда вспомнила, было поздно возвращать.

— Это что? — спросила Марта, кивнув на кольцо.

— Маркус Дейн оставил в канцелярии.

— Зачем?

— Чтобы Роан его увидел. И чтобы через Роана я его увидела. И чтобы я поняла, что у Маркуса есть дочь, которую он готов отдать в дом Вейсс, лишь бы я молчала.

Марта села напротив, сложила руки на столе. Руки у нее тоже в муке.

— Что ты будешь делать с кольцом?

— Верну. Ему. При свидетелях.

— Если ты вернешь ему кольцо при свидетелях, он обвинит тебя в краже. Кольцо лежало в канцелярии палаты, его мог взять любой чиновник. Ты — уволенная целительница без права практики. Тебе никто не поверит.

— Я не вор.

— Это знаю я. И ты. Этого не знает палата.

Она была права. Я положила кольцо обратно в карман, и металл обжег мне бедро сквозь ткань. Оно все еще пахло чужими духами. Значит, Маркус Дейн пользовался одними духами с кем-то из дома Вейсс. Или это были духи его дочери. Я не хотела знать, но кольцо лежало у меня на бедре и напоминало о себе при каждом шаге.

— Собирай детей. К закату мы должны быть в сборе.

— Зачем?

— Если палата пришлет поверенного за подписью, он увидит, что дети на месте, что они живые, что они ели кашу. Это лучшая подпись из всех, что у меня есть.

Марта вышла, а я осталась сидеть за столом. За стеной Олли ронял бинты в воду, Нора звала Эйдана по имени, где-то на чердаке скрипела половица.

Я встала, подошла к двери в сад. Дети сидели на лавке, теплые, чумазые, в пальто не по размеру. Тиса стояла чуть в стороне, плечи развернуты, руки скрещены. Она была старшая, и это было видно по тому, как она держала голову.

— Тиса. Подойди.

Она подошла, не торопясь. Я достала из кармана кольцо, показала ей, не отдавая в руки.

— Это кольцо твоего отца?

— У меня нет отца.

— Это кольцо человека, который хочет забрать тебя и остальных в чужой род.

Она посмотрела на кольцо, и я увидела, как у нее дрогнула скула.

— Что с ним делать?

— Пока ничего. Я его верну. Но ты должна знать, что оно лежит в моем кармане, и что если меня обвинят в краже, ты скажешь правду.

— Какую?

— Что я его нашла, что я не воровала, и что я его вернула.

Тиса кивнула.

— А если они не поверят?

— Тогда поверят твоему ожогу. И моему шраму. И моей подписи.

Она снова кивнула, и я поняла, что разговор окончен. Вернулась в кухню, достала из сундука учетную книгу приюта, открыла на чистой странице. Записала дату, время, имя торгового агента дома Вейсс, номер требования, и внизу, дрожащим от злости почерком, — «отказ». Поставила крест. Закрыла книгу, прижала локтем.

На крыльце стоял Ларс Вельт, молодой, бледный, с тубусой под мышкой. Он не снял шапку, и я поняла, что он пришел не как гость.

— Илана Форд. У меня предписание палаты. Опись имущества приюта перед передачей под опеку дома Вейсс.

— У тебя нет ключа.

— У меня есть ключ. Марта Зейн впустила.

Я обернулась. Марта стояла за моей спиной, руки в муке, лицо каменное.

— Впустила, — подтвердила она. — Потому что у мальчика жар, и я позвала лекаря.

— Лекаря?

— Ларс Вельт. Он выучился на лекаря, прежде чем стать чиновником. У него есть право осмотра.

Ларс снял шапку. Под шапкой у него были мокрые от пота волосы, и я увидела, что он устал, что он пришел не ради описи.

— Где мальчик?

— В прачечной. Олли. Тихо. Иди за мной.

Я пошла впереди, он за мной, и за нами — Марта, и в кармане у меня лежало кольцо с гербом Вейсс, и в тубусе у Ларса лежало что-то, чего я еще не видела.

Прачечная пахла мылом и влажным бинтом. Олли сидел на низкой лавке, руки в воде, голова опущена. Он не поднял глаз, но я видела, как напряглись его плечи, когда мы вошли.

— Олли. Это Ларс. Он лекарь. Он посмотрит твои руки.

Ларс сел на корточки, осторожно взял руку мальчика, повернул ладонью вверх. Ожог — еловая ветвь, звезда, три точки — лежал на коже как печать.

— Давно? — спросил Ларс.

— С первого превращения.

— Имя знаешь?

— Нет. Знаю только узор.

Ларс посмотрел на меня, и я увидела в его глазах страх перед тем, что вещи названы.

— Илана, — сказал он тихо. — У меня в тубусе подтверждение от палаты. О том, что семь имен из реестра приюта переданы дому Вейсс. С подписью Маркуса Дейна и печатью малого совета.

— Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь. Там, внизу, есть приписка от руки. О том, что имена переданы не как реестр, а как родовой товар. И что дом Вейсс имеет право требовать детей под видом родственной опеки.

— Я это и подписала вчера. Отказ.

Он вынул из тубусы свернутый лист, развернул на колене. Я узнала почерк Маркуса, узнала печать, и под печатью — мелкая приписка от руки: имена считаются «утерянными», если хозяйка приюта отказывается от передачи.

— Утерянными, — повторила я.

— Это значит, что если ты не подпишешь требование, палата объявит имена утерянными, и тогда дети навсегда останутся в форме, которую вы видели на чердаке.

Олли поднял голову. Впервые за все время, что я его знала, он посмотрел мне в глаза. В них не было слез, и в них не было злости, и в них не было страха. В них было знание, очень взрослое, очень тихое.

Я достала из кармана кольцо с гербом Вейсс, положила на колено Ларсу.

— Передай Маркусу Дейну. При свидетелях. И скажи ему, что я подпишу требование палаты только в одном случае.

— В каком?

— Если он вернет мне все двенадцать имен. И браслеты. И расписку прежнего смотрителя. И если он лично, при свидетелях, признает, что продал детей.

Ларс посмотрел на меня, потом на кольцо, потом на Олли. Я видела, как у него дрогнули пальцы.

— Я передам.

— Иди. До заката.

Он встал, спрятал кольцо в тубусу, вышел. Я слышала, как его шаги затихли в сенях, как скрипнула дверь.

Олли сидел на лавке, руки в воде, и смотрел на меня.

— Олли. Я верну тебе имя.

Он опустил голову, и одна капля упала с его пальцев в воду, и пошла рябью.

* * *

Тиса вошла без стука. Я завязывала бинт на руке Олли и не обернулась.

— Садись.

Она не села. Подошла к столу, где лежала развернутая тубуса с подтверждением из палаты, остановилась, глядя на бумагу так, будто на ней было написано имя, которого она не знала.

— Там про меня.

— Там про всех.

— Я знаю про себя.

Я затянула узел на бинте, подняла голову. Она была бледнее обычного, и у нее дрожала нижняя губа. Двенадцать лет — возраст, в котором уже не плачут, но еще не умеют не плакать.

— Тиса.

— Я не плачу.

— Я знаю.

Она сглотнула, собрала лицо обратно, по кусочкам.

— В подтверждении написано, что нас могут забрать.

— Могут, если я подпишу.

— А если не подпишете?

— Тогда объявят имена утерянными. Это значит, что вы останетесь в той форме, в которой вас видели на чердаке.

Она кивнула. Я поняла, что ей кто-то сказал, или она прочла сама.

— Илана.

— Что?

— Если вы меня не отдадите, я буду драконом.

— Нет. Я верну тебе имя.

— А если не вернете?

— Тогда ты будешь драконом. Но ты будешь здесь.

Она моргнула.

— Здесь, — повторила она.

— Здесь. В этом доме. С Олли. С Норой. Со мной.

Она посмотрела на меня, и я впервые за все время увидела в ее глазах очень простую, очень детскую благодарность, от которой мне стало стыдно: я только отказалась торговать чужими детьми, и это слишком мало, чтобы за это благодарили.

— Идите. Позовите Нору. Мне нужно, чтобы она поднялась.

Тиса ушла. Нора вошла, вытирая руки о передник. У нее на ключице, под тканью, был ожог в форме еловой ветви, и я знала, что под тканью он красный и горячий, и что он растет.

— Садитесь.

— Я стою.

— Сядьте. У меня к вам разговор.

Она села. Я села напротив.

— Нора. В подтверждении из палаты написано, что семь имен из реестра приюта переданы дому Вейсс. С подписью Маркуса Дейна и печатью малого совета.

Она кивнула.

— Там есть приписка. О том, что имена считаются утерянными, если я откажусь от передачи детей.

— Я слышала.

— Я не откажусь. Я подпишу требование палаты только в одном случае.

Она посмотрела на меня.

— Если Маркус вернет мне все двенадцать имен, и браслеты, и расписку прежнего смотрителя, и если он лично, при свидетелях, признает, что продал детей.

— Он не признает.

— Тогда я не подпишу.

— И тогда нас заберут?

— Нет. Тогда палата объявит имена утерянными. И вы останетесь здесь.

Нора сглотнула. Я видела, как у нее дрогнули пальцы, зажатые в переднике, как она на секунду закрыла глаза, как она открыла их снова, и в них уже не было ни страха, ни надежды, а была только та усталая решимость, с которой женщины встречают зиму.

— Илана. У меня на ключице ожог.

— Я знаю.

— Он растет.

— Я знаю.

— Если я останусь драконом, Эйдан меня не узнает.

Я молчала. Она была права, и правда была единственное, что я могла ей дать.

— Но я останусь здесь, — сказала она.

— Да.

— И вы тоже.

— Да.

Она встала, расправила плечи, пошла к двери. Остановилась на пороге, не обернулась. У нас в доме не оборачиваются, когда уже решили.

Дверь закрылась. Я сидела за столом одна, и в тубусе лежало кольцо, и где-то в саду Тиса держала младших за руки, и где-то на чердаке Олли слушал тишину.

* * *

Шаги в сенях. Слишком легкие, слишком торопливые, слишком детские.

— Илана, — сказала Тиса из-за двери, — там пришли.

— Кто?

— Марта Зейн. И с ней мужчина. В плаще. Не знаю кто.

Я встала, убрала тубусу в ящик стола, задвинула задвижку. Кольцо звякнуло о дерево.

— Позови Олли. Пусть сядет с младшими. Пусть не выходит.

Тиса кивнула и исчезла. Через секунду я услышала, как она зовет Эйдана, как где-то наверху Олли слезает с лестницы, как под его босыми ногами скрипит ступенька, которую я обещала починить три дня назад.

В сенях пахло мокрым плащом и чужими духами. Я узнала эти духи по платку Роана, по письму Маркуса.

Марта Зейн стояла у двери, сложив руки на животе.

Мужчина в плаще снял капюшон. Это был поверенный дома Вейсс, которого я видела один раз, на крыльце. Лицо гладкое, как воск. Руки в перстнях. Голос — масло.

— Илана Форд. Временная хозяйка приюта Вейн.

— Да.

— Я поверенный дома Вейсс. У меня к вам деловое предложение.

— Я слушаю.

— Не здесь. В комнате. При свидетелях.

Я посмотрела на Марту. Марта посмотрела на меня. По этому взгляду я поняла, что она ничего не знает, и что она не уйдет.

— Пройдемте.

Мы прошли в мою комнату, туда, где пахло лавандой и дымом, и где под половицей лежала кожаная папка с пятью бумагами.

Поверенный сел на лавку, положил на стол кожаный футляр.

— Двести крон. Золотом. За каждого ребенка. Десять детей — две тысячи.

— Я не продаю детей.

— Я не покупаю детей. Я выкупаю у приюта долг. У приюта долг перед палатой, перед пекарем, перед мясником. Двести крон покроют долг. Остальные — вам. Лично.

Я молчала.

— Дом Вейсс готов оформить передачу как родственную опеку. Дети будут жить в достойных условиях. Получат образование. Получат имена.

— Чьи имена?

Он моргнул.

— Семейные. Дома Вейсс.

— А их собственные?

— Они не помнят своих. Они сироты.

— Я помню. Я записала.

Он положил руку на футляр. Я положила руку на стол. Между нами лежало дерево, и под деревом лежала папка, и в папке лежало письмо об увольнении без печати.

— Илана, — сказал он. — Не делайте глупостей. Маркус Дейн готов закрыть вопрос. Без суда. Без огласки. Дети уедут. Вы получите деньги. Приют закроется тихо.

— А браслеты?

Он замер. Я видела, как у него дрогнули пальцы на футляре.

— Какие браслеты?

— Те, что лежат в подвале. Двенадцать штук. С гравировкой. С чужими именами.

Он встал. Футляр остался на столе. Он не взял его: оставлять деньги в моем доме было страшнее, чем забирать имена из палаты.

— Подумайте. До утра.

— До утра я не подумаю. До утра я уже решила.

Я не стала его ждать. Сняла фартук, достала из ящика тубусу, положила в нее кольцо дочери Маркуса. Кольцо было тонкое, серебряное, с маленькой бирюзой, которую носят девочки из приличных семей, пока не выйдут замуж. Я смотрела на него долго, пока не поняла, что оно значит. Маркус отдал его мне не потому, что ценил. Он отдал его мне, чтобы я помнила, что его дочь тоже где-то учится, тоже болеет, тоже ждет, чтобы отец вернулся домой вовремя. Он отдал мне свою слабость вместо ответа. Я не взяла чужую слабость. Я положила кольцо обратно в футляр и закрыла крышку.

В кухне было тихо. Дети разошлись по комнатам, Нора мыла котлы, Марта ушла проверять замки. Я зажгла свечу, достала чистый лист, обмакнула перо. Мне нужно было написать Маркусу письмо. Не жалобу, не прошение, не просьбу о мире. Письмо, которое он не сможет подшить в папку и забыть. Письмо, которое обяжет его прочитать вслух при свидетелях.

Я писала медленно. Не потому что не знала слов. Я знала каждое. Я знала, что свободная практика аннулируется без согласия дома Вейсс. Я знала, что любое лечение драконьих ожогов карается отзывом лицензии. Я знала, что клятва привязана к дворцовой лечебнице, а не к моей совести. Я знала все это и все равно лечила Олли вчера ночью, и Тису утром, и еще двоих после обеда, когда Роан сидел на лавке и не спрашивал.

Перо царапнуло бумагу. Я начала.

«Советнику палаты опеки Маркусу Дейну лично в руки. Целительница Илана Форд, временная хозяйка приюта Вейн, уволенная без свободной лицензии письмом за подписью прежнего главы лечебницы без печати палаты короны. Прошу принять к сведению, что лечение подопечных приюта Вейн от драконьих ожогов мною продолжено. Лечение ведется вопреки приказу о клятве и вопреки приказу об увольнении. Готова нести ответственность по закону. Прошу назначить публичное разбирательство о законности моего увольнения и о праве лечения драконьих ожогов вне стен дворцовой лечебницы в присутствии королевского наблюдателя и поверенного палаты Ларса Вельта. До разбирательства лечение не прекращу. Подпись. Дата.»

Я перечитала письмо дважды. Третий раз читать не стала, чтобы не начать вычеркивать. Положила лист на стол, чтобы просох. Встала, прошла в сени, достала с полки под зеркалом браслет с еловой ветвью, звездой и тремя точками. Тот самый, что принес Роан. Положила его рядом с письмом. Браслет был теплый, будто его только что сняли с руки. На гравировке последняя точка почти стерлась, осталась тонкая полоска, как шрам.

В дверь постучали. Не Роан. Стук был короткий, деловой, в два приема. Так стучат люди, которым нужно поговорить, а не зайти.

— Открыто, — сказала я.

Вошла Марта Зейн с жестяным подносом, на котором стояла одна чашка и лежал кусок хлеба, накрытый чистой тряпицей.

— Ты не ела с утра.

— Не хочу.

— И все равно поешь. — Она поставила поднос на край стола, увидела письмо, прочитала поверх моего плеча. Читала она медленно, шевеля губами, но каждое слово брала точно. — Дурная ты баба.

— Знаю.

— Маркус это письмо сожжет и скажет, что не получал.

— Не сожжет. Там копия у Ларса Вельта. Я отнесу ему сейчас, до утра. Если Маркус не ответит до полудня, копия пойдет в малый совет. Если и там не ответят, копия поедет в столицу с курьером. Три ступени. Маркус знает счет.

Марта посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который задумал прыгнуть с крыши и уже выбрал карниз.

— Ларс спит. У него жена родила третьего, он ночует дома.

— Значит, разбужу.

— Илана.

— Марта.

Она села напротив, сложила руки на коленях. Руки у нее были красные, в муке, с трещиной на указательном пальце, которую она получила еще до моего приезда и никогда не залечивала.

— У меня зарплата за полгода.

— Я помню.

— Если ты завтра пойдешь в палату без меня, меня выставят на улицу вместе с детьми. Вера Тарн давно об этом мечтает. Ты хоть это понимаешь?

Я посмотрела на нее. Она не плакала, не жаловалась. Она считала. Марта Зейн всегда считала, еще до того, как я пришла в этот дом.

— Пойдем со мной. Ты, я, Ларс, Тиса, Брин, если согласится. Роан пойдет как свидетель без печати. Маркус будет сидеть у окна и пить чай, и у него будет ровно одно утро, чтобы ответить на письмо.

— А если не ответит?

— Тогда я нарушу клятву еще раз. И еще раз. И каждый раз буду писать протокол. Копия каждого протокола у Ларса, у Брин, у Норы, у кого угодно. Они не смогут закрыть дом, пока копии расходятся по городу.

— Это не план, это упрямство.

— Это одно и то же.

Марта фыркнула, но уголок губ у нее дернулся. Она встала, сняла тряпицу с хлеба, разломила его пополам, положила одну половину мне, другую оставила себе.

— Ешь. Потом пойдешь к Ларсу. Я покараулю детей. Если кто из дома Вейсс сунется на крыльцо, я его вылью помоями. У меня в кладовой как раз осталось с зимы.

Она вышла. Я держала хлеб в руке, и он был еще теплый, и пах рожью, и я вдруг поняла, что не ела ничего со вчерашнего вечера. Откусила. Хлеб был с солью, чуть жесткий, с корочкой, которая хрустела на зубах. Я ела и смотрела на письмо, и на браслет рядом с ним, и на свечу, которая оплывала на край чернильницы.

В кухню зашла Тиса. Босая, в чистой рубашке до колен, волосы мокрые после умывания. Она посмотрела на браслет, потом на меня.

— Это его?

— Это Роана. Он отдал его мне на хранение.

— У него такой же ожог, как у Олли?

— Почти.

Тиса подошла к столу, не села, встала рядом, положила руку на браслет. Пальцы у нее были тонкие, с обкусанными ногтями, но прикосновение было точное, как у целителя.

— Он теперь без голоса в совете, да?

— Да.

— И без невесты, которую сам выберет.

— Да.

— Это из-за нас?

Я не ответила сразу. Не потому что не знала. Потому что ответ был такой, который детям говорить нельзя, и такой, который врать нельзя.

— Из-за того, что кто-то украл ваши имена и продал их чужому дому. Роан заплатил за то, чтобы их вернуть. Не за вас. За право их вернуть. Разница большая.

Тиса посмотрела на меня долго. Потом сказала:

— Я пойду с тобой в палату. Завтра.

— Нет. Ты останешься с Мартой.

— Тогда я пойду с Мартой. И с Брин. И с Норой. И с Олли, если он захочет.

— Олли нельзя. У него ожог ползет к сердцу.

— Значит, без Олли.

Она вышла, и я осталась одна с письмом, браслетом и хлебом. Доела хлеб. Встала, убрала чашку, завернула письмо в чистый лист, положила в тубусу вместе с кольцом. Кольцо и письмо легли рядом, и я подумала, что Маркус увидит их вместе и поймет, что я не беру его дочь в заложницы. Я отдаю ему его собственное кольцо обратно, как человек, который не нуждается в его слабости.

Я накинула платок, взяла тубусу, вышла на крыльцо. Снег прекратился, но воздух был мокрый и тяжелый, пахло печным дымом и близкой водой. В конце улицы, у колодца, горел фонарь, и возле него стоял человек в сером кафтане с гербом короны на груди. Королевский наблюдатель. Он меня ждал. Я подошла.

— Вы Илана Форд?

— Да.

— Я прочитал ваше прошение, которое Ларс Вельт подал вчера в малый совет. Оно пришло ко мне сегодня утром с курьером из столицы. Малый совет поручил мне присутствовать при разбирательстве вашего дела в палате опеки. Завтра в девять утра. Я буду в кабинете Маркуса Дейна. Приведите свидетелей.

Я не удивилась. Я знала, что Ларс не спит, когда у него жена рожает. Я знала, что он отправит прошение ночью, с первым же курьером. Я не знала только одного: что малый совет ответит так быстро. Значит, кто-то в совете уже ждал этого письма.

— Свидетели будут. Я, Марта Зейн, экономка приюта. Тиса, подопечная двенадцати лет. Брин, ключница и соседка, вдова стражника. Нора, кухарка приюта. Ларс Вельт, поверенный палаты. Роан Кель, бывший инспектор короны, без печати, как частное лицо.

— Роан Кель, — повторил наблюдатель. — Тот, что сжег свою печать?

— Тот, что использовал ее по закону.

Наблюдатель кивнул. У него было узкое лицо, аккуратная бородка, руки в серых перчатках, на левой — перстень с тем же гербом, что на кафтане.

— Маркус Дейн подал в отставку час назад. Полномочия палаты опеки по вашему делу переданы мне до особого распоряжения. Завтра я буду решать, а не он.

Я стояла перед ним и чувствовала, как у меня дрожат пальцы. Не от холода. От того, что впервые за десять лет кто-то произнес вслух, что увольнение было незаконным. Не намеком, не полуправдой, не письмом без печати. Вслух, с гербом, при свидетеле.

— Спасибо.

— Не благодарите. Благодарите тех, кто писал прошения. Я только привез ответ.

Он ушел к своей карете, и я осталась стоять у колодца. Потом повернулась и пошла обратно в дом. На крыльце меня ждала Марта с чашкой горького чая.

— Что сказал?

— Маркус подал в отставку. Завтра в девять разбирательство будет вести королевский наблюдатель.

Марта поставила чашку на перила, посмотрела на меня, потом на дверь, потом обратно.

— Я пойду собирать детей. Тисе нужна чистая рубашка. Норе нужен фартук без дырки. Олли пусть остается в спальне, у него ожог. Брин я сама приведу.

— Брин сама придет. Она знает.

Марта кивнула, вошла в дом, и я слышала, как она поднимается по лестнице, как стучит в дверь Тиси, как зовет Нору. Я стояла на крыльце, пила горький чай и думала о том, что завтра в это же время у меня будет либо лицензия, либо приказ об отзыве. Либо дом, либо дорога в нижний город. Либо Роан, либо пустая цепь на перилах.

Я допила чай, вымыла чашку, вошла в кухню. На столе лежал браслет Роана, завернутый в тряпицу с лавандой. Рядом лежала тубуса с письмом и кольцом. Рядом лежала копия протокола, которую я еще не отдала наблюдателю. Рядом лежало письмо об увольнении с подписью Маркуса. Я положила сверху браслет Олли, тот, что мы с Роаном нашли в подвале. Двенадцать браслетов уехали в карете наблюдателя, этот остался у меня, как доказательство того, что имена возвращаются не бумагой, а кожей.

Свеча оплыла. Я зажгла новую, села за стол, открыла чистый лист. Мне нужно было написать Роану записку. Короткую. Чтобы он знал, что завтра будет наблюдатель, что Маркус в отставке, что я его жду утром у крыльца. Что браслет его лежит на столе, завернутый в лаванду, что его пальцы синие, что я намажу ему руки перед уходом, что дети будут в чистых рубашках, что я не сплю.

Я писала и не дописала. Сложила лист, положила под браслет. Утром допишу. Сейчас мне нужно было посидеть за столом и помолчать, пока в кухне пахло лавандой и хлебом, и слышно было, как Марта наверху перебирает белье, и как Нора точит нож, и как Олли во сне дышит ровно, без хрипа.

Он вышел. Марта Зейн проводила его до двери. Щеколда стукнула, в доме стало тихо.

Я достала из ящика тубусу, достала кольцо, положила его обратно в футляр, закрыла крышку.

Утром я отнесу это Маркусу. Лично. При свидетелях. И скажу ему то, что должна сказать.