Выспалась я отлично. Наверное, впервые за последнее… долго. Решила не торопиться вставать, а понежиться, слушая щебет воробьев и синичек, и пытаясь понять, что изменилось? Погода? Ветер стих. Даже солнечный лучик просочился в щель, значит погода наладилась. Но все не то. Что-то ещё изменилось. Но что? Все же решила осмотреться, и тут же поймала янтарный взгляд Мрака. Если бы была сейчас собой, то покраснела бы, а так…

— Привет, Мрак!

И потянулась к его такому аппетитному уху. Оборотень отпрянул, словно не только что проснулся, а…

— И давно ты не спишь?

“Примерно час. Привет, засоня-мухоловка,” — ответил этот… мохнатый!

— Эй! Хватит меня так называть!

“Перестану сразу же, как ты перестанешь кусаться.”

— Но у тебя таааакие милые ушки, что нет сил удержаться. Так что не надейся! И уходи уже, — сказа ему, ожидая увидеть то же недоумение, что и прошлый раз, когда он решил, что гоню из квартиры.

Но этот гад умудрился даже волчьей пастью ухмыльнуться так, что захотелось куснуть всерьез. А потом плавно поднялся. Да. Он поднялся, а я откатилась… Оказывается, я лежала на его хвосте.

— Ой!

“Кстати, ты таааак мило дёргаешь лапками во сне. И сопишь, тоже мило.”

Высказался он, проходя мимо меня. И пока я хлопала глазами, вспоминая, могла ли сопеть, он провел своим хвостом по моей… пятой точке. Я, конечно, сразу рыкнув подскочила и хотела куснуть, но этого нахала и след простыл.

И все же, давно я не просыпалась с такой лёгкостью. Даже в ипостаси волчицы. А сейчас вот… довольна и счастлива. Почти. В кустики только сбегаю…

“Эми, ты где? Иди ко мне!”

Услышала я зов Тима, и вышла.

— А на каком расстоянии это работает?

“Что?”

— Вот эти волчьи голосовухи.

“А, общение на небольшом. А вот эмоции достают подальше.”

— Эмоции?

“Да. Я чувствую твое любопытство сейчас, пока рядом. А чем дальше, тем глуше слышно. Но все же основные сигнальные эмоции достают дальше. Например, стая обходит территорию, и может быстро предупредить об опасности остальных, если где-то нарушена граница.”

— Поняла. Это такая своеобразная сигнализация.

“Точно!”

— А часто… Ой! Где ты его взял?

Я наконец добралась до полянки, на которой меня ждал черный волк, с зажатым в пасти зайцем.

“Это твой завтрак,” — сообщил этот ненормальный.

— Какой нафиг завтрак?! Это заяц. Живой!

“Вкусный, свежий и питательный.”

— Не не не! Я не буду его есть!

И в знак поддержки, у меня громко заурчало в животе. Поддержки не меня, конечно, а…

— И вообще, я вегетарианка!

“Очень смешно, Эми. Ты хищник. Тебе нужно свежее мясо.”

— Нет.

“Да, Семицветик. Ты что, ни разу не охотилась?”

— Нет. И не собираюсь. Он же милый. И пушистый. И ушастый.

“То есть мои уши на завтрак, тебя устраивают, а его — нет?”

Живот снова предательски уркнул, а волчица притихла. Раньше, мы гоняли всяких белок и бурундуков. А зайцев я как-то не встречала. Но есть…

“А теперь успокойся, и послушай меня, хорошо? Оборотням не обязательно часто кормить волка, но это необходимо делать периодически. Иначе, твоя ипостась будет неполноценной. Разве ты не заметила разницу между нами? Твоя волчица голодает.”

Я прислушалась к себе. Посмотрела на трерыхающегося зайца. Но аппетит так и не проснулся.

“У хищников инстинкт охотника, поэтому, я сейчас отпущу твой завтрак, а ты крепко зажмуришься, и дашь полную волю зверю. Это, конечно, рискованно, и наказание от альфы гарантировано… Но это будет потом. А сейчас…”

— Стой! Я не готова. Подожди…

Что значит “неполноценной”? Да, маленькая я рядом с ним, но я же девочка? Или… Черт! Аааар! Так! Я — хищник. А хищники едят зайчиков. Но… блин! Жалко же…

“А кого не жалко?”

Спросил Тим, видимо как-то подслушав. А я и ляпнула не подумав:

— Крыс!

И сама же скривилась. Неудачный пример. Но в голову больше ничего не шло.

“Фу, гадость! И не пытайся, а то целовать больше не буду…”

Представила, как стою перед Мраком, тянусь к нему для поцелуя, с торчащим из пасти крысиным хвостом. Саму передёрнуло от омерзения, и к горлу комок подобрался.

“Ладно. Значит не готова еще.”

Мрак вздохнул, и поставил полудохлую тушку на землю. А нет, очень даже живую! Вон, только земля из под лап летит.

А я почувствовала злость на себя. Столько времени жила одна, и наконец вот — меня учат быть оборотнем! А я что? Струсила…

Закрыла глаза. Втянула носом запах. Не очень-то и аппетитный, отдающий приторным страхом, и соленой теплой кровью — наверное, Мрак его немного поранил. Отступила вглубь себя, отдавая волю зверю. И к моему удивлению, запах начал восприниматься иначе. Волчица ещё раз вдохнула, облизнулась, и рванула по следу.

Тим

С трудом удержал себя на месте, когда серебристая комета сорвалась за добычей. Такая изящная. Хрупкая. И очень стремительная. Инстинкты вопили — “нужно догнать. Прижать. Присвоить. Поставить метку, чтобы все знали, что она твоя! Но ещё не время, нельзя торопиться.

Да и Эми сейчас нужно учиться быть оборотнем. Это же надо — никогда не охотилась… Надеюсь, она хотя бы человеком ела достаточно мяса. Хотя для зверя этого мало. А главное, как ей удавалось держать волчицу под контролем, и гасить инстинкты? Молодые оборотни несдержанны, и пока гормоны не нормализуются, подросткам нет хода за пределы городка. А Эмилия столько времени провела вне стаи, и даже от семьи сохранила секрет. Удивительная.

Я следил за охотницей взглядом. Она так легко летела за добычей, словно ветер, пока не скрылась за густыми зарослями вербы.

Выстрел прозвучал так близко и неожиданно, что я оглох. Оглох от сдавившего горло ужаса.

Эми

Гонка оказалась вполне увлекательной. Если отбросить лишние мысли. Но бежать, предугадывать траекторию добычи, мне определенно нравилось. Заяц петлял, оставляя за собой очень яркий, насыщеный и… неожиданно, вкусный след страха. Постаралась сосредоточиться, и отделить именно звериные эмоции. Бегать по лесам нам нравилось обеим, поэтому я никогда особо не старалась разделить нас, принимая как одно целое. А сейчас, когда узнала кто я, и что это нормально — быть такой, я точно хочу научиться всему.

Охота — значит охота. Прислушалась, учась четко разделять наши эмоции, и удивилась. Моему зверю не просто нравилось преследовать добычу — волчица испытывала восторг и азарт. Даже какое-то восхищение добычей. Предвкушение победы. И этот страх… Не то, чтобы нравился, но он был вкусным и пробуждающим что-то темное внутри. Хм… Нет, не темное. Для хищника норма — питаться дичью. Значит, это всего лишь инстинкт охотника.

Я почти его настигла. Оставалась всего пара прыжков, и я смогла бы показать Тиму, что не безнадежна. Доказать себе, что могу. Но вдруг почувствовала что-то странное, и упустила момент. Заяц резко вильнул в сторону, а я по прямой, кубарем влетела в густые заросли ивы и высокой пожухлой травы, и в этот момент что-то громыхнуло.

Ворча от огорчения, я осторожно выбралась из заросшей низинки, шлепая мокрыми грязными лапами. Похоже, где-то там был родник, и потому такая густая растительность. Вылезла, и замерла. Со стороны леса, совсем недалеко в тени деревьев, стоял человек. Мужчина. Судя по одежде — кто-то из местных, а вот судя по направленному на меня ружью — охотник. Сердце грохнуло о ребра, и вместо того, чтобы бежать, я приросла к земле, скованная страхом и ужасом, и, кажется, пустив корни. Всего несколько секунд назад, я бежала за добычей, а сейчас сама могу стать ей в любую секунду.

Вариант — обернуться, и показать, что я тоже человек (ну, почти), я быстро отбросила, ведь увидев оборот, он точно без раздумий выстрелит. Как в того зайца, что лежал между нами неподвижной тушкой, источая сладко-соленый аромат крови. А спустя несколько тягуче-липких секунд нашего напряжённого молчания с охотником, между нами возник Мрак. Сейчас, стоя спиной ко мне, со вздыбленной шерстью, он показался ещё крупнее, чем был, и не удивительно, что со стороны охотника повеяло смесью удивления и страха. Вряд ли, он раньше встречал таких крупных волков.

“Медленно, держась за мной, отступай к деревьям.”

Я услышала четко каждое слово несмотря на грохот своего сердца, но продолжала изображать статую.

“Эми! Отступай, я прикрою тебя.”

Повторил в голове голос Тима, и я наконец смогла шевелиться. Только вот вместо того, чтобы последовать приказу и уйти, мои дрожащие лапы подкосились, и я легла, положив голову на ослабевшие лапы.

“Эми, ты ранена?!”

На этот раз вместо решительности, в голосе звенели гнев, страх, тревога.

— Н-нет. Я… просто… отдохнуть прилегла.

Стало так стыдно сознаться, что испугалась до безумия, что ляпнула несусветную глупость. А потом зацепилась взглядом за тушку зайца, и стыдно стало вдвойне — этот маленький зверёк несмотря на страх бежал и стремился выжить. А я… Я позорно сдалась.

“Давай, Семицветик, поднимайся.”

Пятясь, и не спуская глаз с охотника, Мрак оказался рядом со мной, и склонив голову, ткнулся носом мне за ухо. Потом лизнул, макушку, и легонько пихнул. И столько было нежности в его жестах, столько терпения, заботы и тревоги, что я смутилась присутствия постороннего человека.

Теплая кухонька в домике Никитичны

— С утра соседка сказала, что ночью вой волчий слыхала. Ну, я дай, думаю, пройдусь по округе-то. Да и помню, что зайчатинки ты просила. Зайца-то, я как шорох услыхал, так и добыл. А следом волчица выскочила — да что щенок неумелый, прямиком в кусты угодила. Ружье-то я на готовые держу, мало ли чего удумает, зверь хоть дивный, а все одно хищник дикий. А она вылезла — и стоит. На меня смотрит глазищами своими, и не шелохнется. Красивая, — с восхищением признал старик. — Отродясь таких не видывал: волчица, что луна серебристая, и волк чернее смоли, да вдвое здоровее. Сколь по лесам хожу, а в наших местах таких не видывал — как есть пришлые. Опять поди пожары где, то зверьё и кочует. Так ать что главное-то, Никитична?! — с огнем в подернутых дымкой лет, но всё ещё острым зрением, глазах, воскликнул егерь.

— Что главное? — с интересом переспросила собеседница, разливая по чашкам ароматный липовый чай, из пузатого стеклянного чайника, сквозь стенки которого можно было видеть и распустившиеся в кипятке цветочки липы, и округлившийся шиповник, и веточки каких-то трав.

— Взгляд, — шепнул старик. — Не поверишь, но до самой души пробрал, — мужчина для убедительности прижал сжатую в кулак руку к груди. — Он же закрыл ее собой без раздумий, просто из ниоткуда появился, как черт из табакерки! И взгляд разумный, без злобы. А вот когда улеглась волчица-то, так этот здоровенный, матёрый зверь… Эх! Нынешним людям только бы у него поучиться! С какой нежностью он смотрел на нее… Телевизор-то включить — так там сейчас ток на деньги так глядят. Да в зеркало. Тьфу! А он ее ласково так… На меня тревожно поглядывает, а сам ей помочь пытается. Я ж чего, ружье-то опустил, чтобы ему спокойнее. Да и зайца того оставил, и пошел тихонько. В деревню ж не суются, не пакостят, так и неча зря патроны переводить.

— И то верно, Петро́. Зла не чинят — пускай идут своим путём. А я и без зайчатины проживу. Давай чай пить, с медком, — поддержала егеря Никитична, и прихлебнула из своей чашки.

— Добуду, Никитична, в следующий раз обязательно, — пообещал старик, с грустью глядя на темнеющее за окном небо.

Погода к вечеру снова начала портиться, разгоняя людей холодным ветром по домам. А егеря дома никто не ждёт, так что он не торопясь, попивает травяной чай Никитичны, в который раз убеждаясь, что не зря он ее в детстве ведьмой обзывал. Сейчас, конечно, стыдно... Но ведь никакой другой чай так не успокаивает и не возвращает покой в сердце, как ее. Не зря она все травки сама собирает. Он ей только клюкву с болота носит, да иногда веточки багульника притаскивает — зачем? Не интересуется. Не его дело — ведьмины секреты знать. Лучше он с ней дружить будет.

Как вот приехал в поселок семилетним пацаном, так и понял, что ведьма с ним за одной партой сидит. Сердце парнишечье украла, а сама другого выбрала, и как волчица та, сколько лет уж одна, а верность все хранит. Да и сам он недалеко ушел, с семи лет и не видел никого кроме зеленоглазой черноволосой красавицы. И по сей день, смотрит на сухощавую старушку, а перед взором молодая да красивая, с улыбкой загадочной, словно знает что-то такое — очень удивительное.

Эми

Отругав себя за трусость, как только смогла, я все же поднялась. Перед Мраком было стыдно. Даже охотник пожалел слабачку, и оставил свою добычу — я успела уловить его жалость. Там, конечно, были ещё: удивление, восхищение — наверное, Мраком; грусть, даже смущение — когда оборотень пытался мне помочь, и ни капли страха.

Встала на всё ещё дрожащие лапы, и направилась к тушке. Значит вот что имел ввиду Тим, когда говорил о необходимости охоты для зверя…

“Эми, ты куда?”

С тревогой спросил Тим, но останавливать не стал. Просто шел рядом, едва касаясь своим боком моего, как бы говоря — я рядом. Стало неловко. Но тут я вспомнила, что он мои эмоции слышит так же, как и я его. Поэтому взяла себя в… лапы. Надо — значит надо! Решительно остановилась перед остывающим “завтраком”, и принюхалась. Лично мне — было его жаль. Волчице — аромат теплой ещё крови щекотал ноздри, и хотя живым и убегающим, он вызывал больший аппетит, сейчас тоже пах привлекательно.

Хорошо.

Завтракать ведь будет зверь.

Я зажмурилась, и даже хотела было дыхание затаить… но вовремя поняла, что так буду мешать ей. Да и опять же, это трусость. Поэтому, когда звериные клыки вгрызались в теплое мясо, я насколько смогла, отключила себя. Стала ей. Почувствовала, как на язык попала соленая кровь, и сжала челюсти сильнее. Оторвала кусок… Другой…

Оказывается, для хищника, это правда вкусно.

Тим

Я смотрел на вгрызающуюся в зайца волчицу с восторгом. Нет, в этой картине не было ничего утончённого и эстетического. Наоборот — Семицветик ела неумело, и вся перепачкалась в крови, но… Смена ее эмоций от отрицания к принятию завораживала. С какой решительностью она заставила себя питаться по-звериному... Эми настолько ушла в борьбу с собой, что ее эмоции, как ничем не сдерживаемый поток выплескивались наружу.

Отторжение, или даже неприязнь, постепенно сменялись удивлением. В конце же, все вылилось в удовольствие. Да, зверь не может не оценить добычу, пусть и не совсем самостоятельно пойманную. Но тем не менее…

К моменту, когда сытая волчица обернулась ко мне, я уже был готов начать урок — объяснить правила поведения при встрече с человеком. Но…

“Ой!”

Ойкнула она, что-то увидев в моих глазах. А в следующий миг, она сорвалась в те же самые кусты, откуда недавно выбралась. Правда долго ждать не пришлось: через несколько минут вернулась уже чистая, хоть и мокрая Семицветик. Значит, нашла родник.

— Эми, ты понимаешь, в чем была твоя ошибка?

Начал я, понимая, что не могу на нее не сердиться, не ругаться.

“Да! Тим, это всего лишь страх. Я все поняла, и знаешь?..”

Знаю… Точно знаю, что эта девчонка может свести с ума. Иначе как объяснить то, что я половину дня носился с ней по лесу помогая САМОЙ поймать добычу? И с той добычей в зубах, сейчас крадусь по спящим улицам поселка, раздражая брехливых дворовых псов, и вынюхиваю след охотника, словно овчарка на службе.

“О, надо же! А он был у Никитичны,” — обрадовалась Эми, и под истошный лай собак, положила тушку крупного зайца у ворот.

Притихла выжидательно, и как только услышала скрип открывающейся двери, юрко скользнула в тень.

— Только не смотри на нее, — предупредил я, видя, как сияют глаза волчицы.

— Петро́? — удивлённо позвала старушка, оглядывая пустую улицу, и поднимая “подарок”. — Ну, что ж.., — тепло улыбнулась она. — Благодарствую. Пусть осветит луна твою тропку к дому, — произнесла на прощание, и скрылась в уют своего жилища.

И почему-то у меня появилось чувство, что благодарность предназначалась совсем не неведомому Петро. Может, неспроста внучка ее ведьмой называла? “В детстве мы тоньше чувствуем грань со скрытым миром, и замечаем то, что взрослому увидеть не под силу” — говорила мама отцу, когда он начинал ворчать на меня за то, что я играл с невидимым для других волчонком.

“Ну же, Тим, нам сюда.”

Семицветик позвала меня по более свежему следу охотника, к запаху которого добавился аромат медовых трав. Наверное, Никитична его своим чаем отпаивала.

У старенького, но ещё вполне добротного домика, мы снова остановились. Он находился немного в стороне от центральной части, и лая собак здесь почти не было слышно. А в нужном нам дворе и вовсе — тихо.

“Вот же! И как его вызвать? Даже собаки нет… И судя по запахам, — она принюхалась, — он здесь живёт один. Я права?”

Волчица обернулась, ожидая ответа.

— Да. Я не чувствую посторонних. Мимо ворот люди проходят, а вот в дом не заходят. Ворота только им пахнут.

Моя неугомонная пара победно взвыла радуясь своей правоте, но тут же опомнилась. Только и этого хватило, чтобы старик услышал, и заскрипели половицы крыльца.

Страха я не чувствовал. От человека веяло удивлением, смирением и… одиночеством.

Также молча, как и у леса, он отворил дверь и осмотрелся. Нахмурился никого не обнаружив. Опустил голову и с недоверием уставился на “подарок”. Отдаю должное — снова ни капли страха. Словно этот дед не боялся самой смерти. А ведь в основном, именно она вызывает в людях пусть не прямые, но так или иначе связанные с ней страхи и тревоги.

Он опустился на корточки, протянул раскрытую ладонь к земле, словно хотел погладить невидимого котенка. И снова, я уловил лишь его волнение. А потом, он удовлетворённо кивнул то ли своим мыслям, то ли нам, и поднял за уши тушку, осмотрел, хмыкнул, и вернулся в дом.

“Принял!”

Пискнула в моей голове Эми таким голосом, словно собиралась расплакаться.

— Да.

“Тим, он принял! Он… Ведь он же понял, что это моя благодарность? Понял, правда? — в нетерпеливом волнении перебирая лапами, волчица мела серебристым хвостом обочину. — Он должен знать, что я благодарна ему за урок!”

— Думаю, как бы удивительно это ни было, но он знает. Не зря же он с Никитичной дружит.

“О! Точно! Она тоже мне нравится, — выпалила она, и тут же погрустнела. — Только у нее есть семья, а он совсем один. Тебе не показалось, что у него тут слишком тихо?”

— Думаю, это его осознанный выбор”

“Ты прав.”