Если вас спросят, как велика золотая земля и как далеко простирается Мэй, можно смело сказать: от самых Энхар и пока хватит взгляда. Ведь никто не достигал южного и восточного рубежей Мэйтару, а если и достигал, то не возвращался.

«На длину одной жизни», – отвечают старики.

«На пол-оборота Орта», – хмурятся звездочёты.

«Насколько хватит воображения», – пожимают плечами поэты.

Но есть те, кто лишь молча улыбается. Караванщики. Продавшие душу золотой богине, они знают, что Мэй не просто бесконечна, но и непостижима. Это огромный живой организм, на котором тхару – всего лишь мелкие и находчивые блохи. А может ли блоха познать сущность пса, чью кровь она пьёт?

* * *

Упав в очередной раз с гвара, наглотавшись песка и ободрав локти, мальчик с трудом сдерживал слёзы:

– Как можно любить пустыню, Отец! – отплёвываясь, крикнул он и в сердцах ударил песок, взметнув в воздух песчинки.

– Всем сердцем, – в глубоком и гремучем, как водопад, голосе чувствовалась улыбка.

Крупный пятнистый гвар остановился рядом. Бист на нём был похож на героя из легенд: ясный взгляд, военная выправка, широкие плечи и витые рога. Меньше всего этот исполин напоминал караванщика. Дхару Малтар, известный как Чёрный Песок, окинул взглядом мальчика: тощий, безрогий, со шрамом на виске и чуть заострёнными ушами. Явно не сын, но и не чужой.

– Знаешь, Вариол, что отличает героя от простого тхару? – спросил мужчина.

Вариол, что на языке пустыни значило «камень, растущий из пропасти», сидя в песке, потёр расшибленный локоть и шмыгнул носом.

– Победа.

– А что даёт победу?

– Сила, – с досадой ответил мальчик.

– Правильно, сила. Но сила духа. Сколько б раз герой ни падал, он каждый раз поднимается, – Дхару улыбнулся и, наклонившись, подал руку ребёнку. – Пока не одержит победу. И прежде всего над самим собой.

Мальчик шмыгнул ещё раз, попробовал встать и скривился от внезапной боли, прошившей ногу. Сжав зубы, Вариол выпрямился и вложил руку в раскрытую ладонь Отца. Ловко, как тюк с пером, Дхару закинул малыша в седло перед собой и пустил гвара галопом к вершине песчаного ребра. Горячий ветер обжигал лицо и мигом высушил слёзы.

– Этот бархан зовётся Ребро Змея. Приглядись, как ветер ткёт узор из песка, словно змеи струятся.

Когда гвар остановился, бист спешился, набрал горсть песка и вложил в руку мальчику.

– Что ты видишь, Вариол? – спросил мужчина.

– Песок, – пожал плечами мальчик, наблюдая, как песок не вмещается в его маленькую ручку и сыпется мимо.

– Видящим только песок не объяснить, что Мэй не просто череда барханов, – слова Отца оседали в памяти. – Где-то она твёрдая как камень, с трещинами в ширину ладони: гвары идут ровно, а в проломах мерещится тьма Бездны. Но сменится день, и ты уже утопаешь в барханах – застывших волнах, пройти которые можно лишь по самому острию. За караваном остаётся след, как от плывущей змеи. Но поднимется ветер, и орхи, танцуя, сотрут память о тебе, очистят полотно Мэй для новых караванов, новых путников, нового дня. Ты должен видеть больше, Вариол. Вглядываться в самую суть.

– Но какая суть может быть у мёртвой земли? – фыркнул мальчик и перевернул ладонь с песком, ветер подхватил песчинки, и они засверкали в лучах Орта, уносясь прочь.

– Чужаку весь песок одного цвета, – серьёзно сказал Отец. – Пока ты не научишься видеть и слышать, то не сможешь и понять Мэй. Для караванщика цвет песка так же важен, как оттенок волн для мореходов. Золото Мэй – старый друг: оно мягко обнимает Чёрный Цветок, неспешно ведёт к Азуру, играет багрянцем в закате Орта… А вот белые истолчённые кости несут лишь смерть. Будь то высохшее море Слёз, солью разъедающее копыта гваров, или же Гиблые пески, зловещим пятном лежащие между Энхар и Стражем, а о рубеже за Имолом и вовсе говорить не приходится.

– А что там? – любопытство заиграло в глазах ребёнка. – За рубежом?

– Непокорённые пески Мэй, где живут только моолонги.

Мальчик спрыгнул с гвара, позабыв о зашибленной ноге, набрал полную пригоршню песка. Почувствовал его жар и то, как осколки скал впиваются в ладонь. Он закрыл глаза и прислушался, но услышал лишь храп гвара и далёкий одинокий крик птицы.

– Отец, я хочу увидеть их, – серьёзно произнёс мальчик. – И то, что за ними.

Дхару улыбнулся:

– Для этого придётся нарастить панцирь и пересеять всё мёртвое золото Мэй. Готов ли ты вставать раз за разом, зная, что вновь упадёшь?

Вариол посмотрел на Отца, скрестил руки на груди и хитро прищурился:

– Я думаю, настоящий герой, хоть и готов вставать раз за разом, но не планирует падать!

Дхару рассмеялся и сгрёб мальчика в охапку.

* * *

Колесо Орта провернулось много раз с того разговора, но Карш каждый раз, проезжая Ребро Змея, вспоминал слова Отца и вкус песка, смешанный со слезами, кровью и упрямством. За эти годы он не просто научился слушать пустыню, но не представлял жизни без неё. Бист по духу, истинный сын своего отца, караванщик. Вот только что-то изменилось. Спроси его кто сейчас о любви к Мэй, что бы он ответил?

Карш хмуро смотрел вдаль, туда, где на горизонте карбункулом сверкнул Хронограф на белой Башне Орму. Время и кровь. Страсть, разъедающая сердце, иссушающая разум. Вот чем была эта любовь – Мэй выпивала жизни всех, кто касался её владений. По́том, жаром вгрызалась в кости и плоть, подчиняя, порабощая. Как камни орма, вытягивающие пламя, так и проклятый песок пожирал тхару. Мгновение за мгновением, капля за каплей.

Стоя на Ребре, караванщик смотрел, как всадники на валангу тают, направляясь к Аббарру. Спешившись, Карш зачерпнул ладонями песок.

– Можно ли услышать то, что мертво? – спросил Карш, вглядываясь в перемолотые горы. – Сколько ни лей слёз и крови, тебе всегда будет мало. Ведь так?

Карш поднялся и отряхнул руки. Запрыгнув на гвара, он посмотрел в сторону Чёрного Цветка. Сердце сжала неведомая доселе тоска по дому, но, развернувшись, он пустил Золотинку в противоположную сторону: вниз по змеящимся рёбрам бархана. Туда, где ждал Мараг.

– Зайдём в Шаанарх, – поравнявшись с напарником, сообщил Кар. – Негоже вести пустых гваров через Торговые Врата. Возьмём диковинок на потеху публике.

Небольшое поселение славилось старой легендой, специями и красителями. Жители, ловкорукие бисты архаа, передавали секреты ткачества и окраски из поколения в поколение, а бутылковые деревья – хаа, тянущие свои корни до самого спящего Дракона, – давали живительную влагу, кров и тень. Со стороны деревня напоминала огромное перекати-поле: сплетённые клубком ветви лишены листьев, но сплошь усеянные мягкими бурыми наростами хаатаар, «камнями хаа», толстокорыми и водянистыми. Хаатаар были природными флягами и основным источником пищи местных. Ими кормили низкорослых коз, что давали шерсть и молоко, в их кожуре вываривали ткани, чтобы получить глубокий, насыщенный охристый оттенок. А глинистая почва у подножия деревьев была прекрасным сырьём для изготовления посуды. Однако те, кто ехал из Азура или Варме, редко делали крюк и теряли два дня на Шаанарх. Редкие ротозеи и такие «пустые» караваны как у Карша – вот и все посетители деревни. Первые дивились на живой клубок, пили дары хаа, покупали цветастый наряд да причудливый кувшин с куском пряного козьего сыра. А вторые надеялись, что хоть как-то окупят истёртые копыта гваров, лишившись в пути груза, и делали ровным счётом всё то же, что и первые.

Но Карш шёл в Шаанарх за особым сокровищем. И пока гвары мяли песок, память таруку перенеслась в прошлое. Тем же путём, но много лет назад он ехал к архаа вместе с Отцом.

– Отец, но ведь в этом дремучем клубке не будет товара и на одного «дракона»? – возмутился совсем ещё юный Карш.

Он уже был в Шаанархе раньше, дивился его природе и знал, что цветастые грубые ткани не столь популярны в белом городе, как невесомые шёлковые отрезы и расшитые золотом полотна из Варме.

– Истинные драконы не видны глазу, – улыбнулся Дхару. – Маленький самородок проигрывает глыбе известняка в размере, но не в цене.

И Отец поведал историю, которой хватило на весь путь. И когда Вариол увидел сплетённые ветви Шаанарха, он взглянул на них совсем другими глазами. Вот и сейчас голос отца и его рассказ вновь сопровождали Карша.

– Когда побеги хаа были юны, малочисленное племя бистов-изгоев укрылось в их тени. Обессилевшие и преследуемые полчищем орхов, они воззвали к Белой Богине, моля о защите. В то время, в пору легенд и чудес, необычное происходило чаще, чем нынче. И на зов беглецов явилась Пламяокая Шаана Хранящая Огонь Интару.

Закипел песок и поднялся как волна, чтобы смыть посмевшую стать на пути алчущей Мэй. Но зелёное пламя обратило песок в камень. Мутное стекло с застывшими ликами оскаленных орхов покачнулось и опасно накренилось, грозя упасть и раздавить изгоев и их защитницу. Но тогда выросли из песка краги, и были они подобны стражам-псам. Камень упал на их спины, и лапы псов утонули в песке, пробив твердь и коснувшись Спящего Дракона. В образовавшиеся провалы осыпались и побеги хаа. Но стоило деревцам коснуться текучего серебра подземной реки, как сила влилась в них, и вмиг потянулись они обратно к Орту. Стволы их трещали, увеличиваясь в охвате, а ветви и корни пронзали песок, мешая его с водой, пеплом и опавшей корой, рождая чёрную глину – маатахаа, «чёрная земля».

В мгновение выжженная пустыня превратилась в пульсирующий кокон. Мэй отступила. Шаана соткала из пламени завесу, которую не в силах преодолеть орхи, а изгои в память о ней назвали это место Шаанарх – «Дом, спасённый Шааной», а себя архаа – «живущие под хаа». А под камнем, в котором всё так же щерятся запечатанные орхи, меж застывших тел крагов и корней хаа, образовалась пещера, и Спящий Дракон наполнил её водой. В сумрачные воды озера из неизведанных глубин мира попали тёмные лунники – моллюски с раковинами, перламутр которых был похож на туманную звёздную ночь или на осколок Бездны. Местами чёрный, как дараит, местами серебристый, как лунная сталь, с мерцающими искрами света. Перламутр этот был не только прекрасен, но, как говорили старейшие, мог впитывать отпечаток души носившего его.

– Мужчины Архаа дарят ожерелье с лунником своим избранницам. Прежде чем вручить подарок, они носят его при себе, чтобы перламутр впитал их душу, а после связал с душой возлюбленной. Однажды Вариол, когда ты встретишь ту, кому не жалко будет отдать своё сердце и душу, ты вернёшься сюда за ракушкой.

– Ха, – фыркнул Вариол. – Не думаю, что пустыня доведёт меня до такого. Я хочу быть похожим на тебя! Таким же сильным и свободным!

– А почему ты решил, что любовь делает мужчину слабым и лишает свободы? – рассмеялся Дхару.

– Ну а где ж тогда твой лунник и твоя возлюбленная? – съязвил Вариол.

Тень коснулась лица Отца, улыбка исчезла, и, взглянув вдаль, он ответил:

– Мой чёрный лунник вместе с моей душой и любовью спит вечным сном в объятьях Ррабба.

– Прости, Отец, я не знал, – Вариол смутился. – Мне стыдно за свои слова.

– Ты не мог знать. Мы проживаем всего одну жизнь, и хорошо, когда узнаём за неё хотя бы себя.

* * *

Архаа облепили путников: нечасто гости баловали поселение. Дети радостно пищали, взрослые махали длинными тонкими руками, приветствуя и протягивая хаа.

Мараг крутил головой, позабыв о мучивших его кошмарах:

– Я и не знал, что они существуют! Я б не удивился плетёному лесному городку на Архипелаге. Но тут! Среди песка!

– Держись прямо, дорога приведёт тебя к ткачам. Доверяю тебе выбрать отрезы поярче, не с пустыми же гварами возвращаться! Только сначала выбери один, – Карш подмигнул, – дай на несколько «ракушек» больше, чем просят, и подожди немного.

– А что будет? – глаза Марага блестели. – Это испытание? Секрет? Тайный торговый знак?

– Увидишь, – Карш повернул гвара и нырнул под полог тонко сплетённых, как сеть, молодых побегов.

Карш знал, что Старейший ждёт его у порога своей хижины. Так оно и было. Выцветший старик терялся на фоне белых ветвей. Он был похож на сброшенный при линьке покров паука: такой же сухой, полупрозрачный, с длинными конечностями. Старейший сидел на корне, вынырнувшем из земли. И корень этот был столь огромен, что казался упавшим деревом.

Осколки Орта пробивались через заросли и золотыми мазками украшали белые просторные одежды старца и резной посох.

– Цветения хаа, Ар Шаар, – обратился караванщик к Старейшему.

– Лёгкого песка, сын Маалтаара, – голос старика был певуч и тягуч, второе имя Дхару звучало непривычно. Старик протягивал гласные в «важных» словах, как и все в его племени. – Твой Отец получил своё второе имя здесь, под кронами хаа.

Имя, сердце птицы тук и тайну чёрных лунников. Тайну, которую местные не спешили раскрывать каждому приезжему, продолжая поить гостей хаа, предлагать цветастые тряпки и козий сыр. Много лет назад, когда на бутылковые деревья напала скверна и лишь Дхару, случайно заехавший в Шаанарх, принял заказ на особую золу с другого конца Мэйтару, а привезя её, взял в оплату всего лишь прозрачный камень омэйро, который подобрал в песке у въезда в деревню и счёл добрым знаком. Вот тогда Старейший и открыл секрет этого места чужаку, прежде дав имя на языке архаа.

Ар Шаар легонько ткнул палкой в Карша, выдернув из воспоминаний, и постучал по корню слева от себя, приглашая присесть:

– Я рад, что ты заглянул в Шаанарх, и скорблю, что в этот раз без Отца.

Карш опустился рядом и оценил чуть заметный, лёгкий, как вуаль, но сложный, как плетение листа, узор на посохе старика. То, что раньше он принял за выбеленное дерево, было резной костью.

– Раз ты отправил своего друга к ткачам и пришёл к моей хижине один, в мысли и в разговор вплетены тайны. Я вижу тени на твоём лице и слышу шёпот твоей печали. Накануне меня коснулись песчинки закатного песка. Их было три – чёрная, белая и алая. Выкладывай камни, что принёс, сын Маалтаара.

Карш повернулся к Старейшему:

– Ар Шаар, я пришёл просить лучший из лунников, что в силах ты дать, и встречи с искусным резчиком, что нашёл дом в Шаанархе.

Старик улыбнулся, ласково глянув на резную палку.

– Это самые лёгкие камни. Хоть ни они, ни ты не есть вся история. Но эта её часть мне по душе.

Старик оторвал руку от посоха, запустил в складки одежды и извлёк чёрный глиняный ком. Карш с удивлением принял странный подарок. Кусок высохшей глины был легче, чем он ожидал.

– Земля из-под хаа хранит озёрный таар – чтобы не налипло всякого.

Карш догадался, что внутри глины запечатан лунник, «озёрный камень». Архаа верили, что, как на ветвях хаа растут плоды хаатаар, так и корни рождают лунников. Недаром же моллюски налипали на подводные части деревьев. Рассматривая чёрную поверхность глины, тарука заметил выдавленный символ. Лучи, расходящиеся в восьми направлениях.

– Что значит этот символ, Ар Шаар? – обратился он к Старейшему.

– Путеводная Звезда. Знак Маалтаара. Несколько оборотов Орта вспять он просил дар для тебя. Говорил, что не сможет забрать лично, что караваны ваши будут идти по разные стороны Тхару. Лишённые души подняли озёрный дар, очистили, соткали шнур и испросили маатахаа сберечь его.

Старик сделал паузу.

– Несколько закатов назад я почувствовал, как ты пропал с ветвей великого Хаа. Я взял дар, чтобы сломить печать и отпустить обратно в воду, но твой дух появился вновь. И я стал ждать, когда ты придёшь.

Карш молчал. Напоминание о произошедшем вернуло тяжёлые мысли.

– Что произошло три оборота Орта назад? – спросил Карш, следя, как старик выводит палкой узоры на чёрной земле.

– Маалтаар сделал выбор. Сколько б птица ни летала в небе, рано или поздно ей придётся выбрать ветку, на которую сесть.

– Он доверил свой выбор тебе, Ар Шаар? – с надеждой спросил Карш.

– Не успел. Сказал лишь, что Шаанарх – лучшее место, чтобы укрыть драгоценный таар.

Посох старика замер, и Карш разглядел в переплетении линий пса.

– А резчик пророс по ту сторону тусклого таара, – неопределённо кивнул в сторону старик. – Зарылся в глину, как краб в камни.

Карш поднялся, поблагодарил Старейшего и, прежде чем уйти, задал ещё один вопрос.

– Ар Шаар, ты говорил, что лунники вылавливают не имеющих душ. Разве такое возможно, чтобы тхару лишился духа, но сохранил разум и тело?

– Тело не клетка. Оно лишь сосуд. Какой таар ты бросишь в горшок, так он и будет греметь. Полный кувшин молчит, треснутый теряет свою цельность, а пустой – гудит тоской. Иногда можно вернуть лишь тело, иногда – потерять дух. Только когда кувшин пуст, он жаждет заполниться и охотнее всего впускает тени, лишь бы они забрали гнетущую пустоту. Тот, кто пришёл с тобой, полон Теней. Ты ищешь резчика, но резчик не наполнит кувшин, он может лишь запечатать пустоту, чтобы тени не проникли и не выползли.

* * *

О резчике Карш узнал от Ыргыха. Старик хвалил не только курительные трубки мастера, но отвары и порошки, способные успокаивать тело и дух. Шаман, как назвали бы его в песках Имола. Карш надеялся, что он поможет Марагу избавиться от дурных снов.

Глиняная хижина отшельника, круглая и кособокая, походила на спящего зверя. Цветастое шерстяное одеяло вместо двери, а внутри, за несколькими шагами полумрака, десятки огненных копий Орта, льющихся из маленьких круглых отверстий в крыше.

Карш испытал детский трепет, словно попал в лавку чудес. Кругом развешаны поделки и сырьё. Любое движение – ветра, птицы, тхару – и тишину разрывает глухой перезвон. Не сразу Карш разглядел иссушенную фигурку старика. Покрытый ломаными узорами света и чёрными орнаментами татуировок, мастер вырезал из выбеленной кости очередную диковинку.

* * *

Марево было невыносимым, хотя Орт ещё лишь взбирался на свой престол. Карш сделал глоток из фляги и притормозил Золотинку, дождавшись, пока гвар Марага не догонит его.

Однорогий бист напоминал перевяленный чавуки: под глазами залегли глубокие тени, плечи опущены, полузакрытые веки дрожат, а губы что-то бормочут. Слов не разобрать.

– Эй, напарник, ты как? – Карш наклонился и коснулся плеча Марага, отчего тот вздрогнул и закрутил головой.

Взгляд Марага непонимающе блуждал, петляя от гвару к гвару, падая в песок, и, наконец, ухватился за Карша.

– Опять сны? – сочувственно спросил Карш и протянул флягу. – На, попей.

Мараг моргнул раз, другой, остановил взгляд на фляге и кивнул:

– Каждый раз один и тот же, – фляга в руке тряслась, и больше воды пролилось мимо, чем попало в горло биста. – Песок оживает и набрасывается. А потом я блуждаю среди белых светящихся барханов, и лишь твой голос, Вэл Карш, вырывает меня из них. Но за мгновение до я вижу, как алый Орт плавится в синем океане. А потом океан отступает, и весь мир пылает багрянцем. Океан пылающей крови смывает меня, и в следующий миг я просыпаюсь.

– А больше ты ничего не видишь? – Карш старался не выдать волнение.

Мараг неловко передёрнул плечами и вернул флягу.

– Оставь себе, – махнул рукой Карш, надеясь, что порошок шамана подействует. – У меня ещё есть.

Однорогий благодарно кивнул и сделал ещё несколько глотков.

– Образы ускользают, даже сейчас я почти не помню ничего, что грезилось. Но остаётся вязкий страх, – Мараг приложил руку к груди и стиснул камень омэйро, висящий под одеждой. – И его я забыть не могу.

– Знаешь, – Карш опёрся на седло. – Не успеет старик Орт усадить свой сияющий зад на престол, а мы уже пройдём через Золотые Врата Чёрного Цветка. А после, как сдадим гваров и тощие тюки, отправимся в лучшую таверну сектора Син. Как там называлось местечко, которое расхваливали наши приятели на валангу?

– «Гордая Лань», – припомнил Мараг.

– Значит, туда и пойдём. Не зря говорят, что Аббарр способен исцелять любые раны, были б «драконы» в кармане.

* * *

Аббарр встретил их величием стен и привычной суетой за ними. Гвары были отправлены на отдых, товар продан, песок смыт, а одежды – сменены на новые. И вот, после заката Карш и Мараг уже сидели за массивным деревянным столом, цедили вино и наслаждались отдыхом. Как они и ожидали, их золотые стражники были уже тут. Узнав, что бисты вступили под начало капитана Рионтару, Карш не удивился. Он давно не мерил талант и навыки по внешнему виду. А те, кто способен вырастить из котёнка валангу, явно способны были на большее, чем опрокидывать в себя кружку за кружкой да щипать подавальщиц. Вот как раз сейчас оба стража занимались именно этим: требовали у трактирщика хлеба и зрелищ.

– Вэл Карш, – Мараг, воспользовавшись тем, что они остались одни, наклонился к караванщику. – Тогда, в песках, вы спрашивали, что ещё я вижу. Я вспомнил, что вижу маленькую белую птицу, но огонь не превращает её в пепел, он словно огибает её. И самое странное – птичка отбрасывает тень. Огромную чёрную тень, похожую на дракона из сказок, и в этой тьме тонет всё.

– Пепел не горит, – задумчиво произнёс караванщик.

– Что? – не расслышал Мараг.

Карш кивнул и натянуто улыбнулся, шлёпнув Марага по плечу:

– Спасибо, что поделился, напарник. А теперь пора веселиться! – Караванщик кивнул на Калача и Плаша: один тащил восемь кружек хмельной лимры, а второй умудрялся охаживать четырёх девиц и держать в руке бутылку вина. – Этой ночью тебе будет явно не до сна.

Мараг покраснел и почесал сломанный рог.

– А вот и угощение! – Калач пустил по столу кружки, и тут же проворный подавальщик водрузил в центр блюдо с мясными и сырными яствами.

– Знакомьтесь, Тея, Дея, Зея и Талламиль, – Плаш произнёс все имена залпом, видать, не помнил уже, какое кому принадлежит.

Карш скользнул взглядом по точёным фигуркам девиц: все смуглые, три аллати с тонкими аккуратными рожками и одна (должно быть, Талламиль) остроухая силурийская элвинг. Карш нахмурился: разве такие, как она, не покидают стен «Силурийской Лилии»?

Вот элвинг махнула головой, чёрные волосы взметнулись, как крыло птицы, обнажив печать на шее – изящный огненный лепесток и три точки, образующие треугольник, клеймо квартала утех. Символ из заметок Отца.

Тея-Дея-Зея, оценив, как пристально караванщик смотрит на их товарку, разобрали оставшихся бистов, а элвинг ничего не оставалось, как улыбнуться Каршу.

– Давно ты в Аббарре, Талламиль? – Карш вгляделся в изящные черты лица и зелёные, словно кошачьи глаза, с золотыми искорками.

Элвинг изящно провела пальцем по ободу кружки, по-кошачьи изогнулась и склонилась так близко к караванщику, что аромат трав и масел заставил сердце биться быстрее.

– Достаточно, чтобы забыть о прошлой жизни, – голос её был слаще мёда.

Лёгкое движение, и вот уже пальцы Талламиль коснулись руки биста. Ловкими, отточенными, но такими естественными движениями они ласкали и будоражили.

Карш скользнул взглядом по друзьям – каждый был поглощён лимрой, беседой и женщиной. Как и он. Ничего не стоило затеряться в самой гуще таверны.

– Сколько стоит, чтобы ты её вспомнила?

На миг в глазах элвинг вспыхнул огонь. Страх, боль, гнев? Рука Талламиль дрогнула, и она знала, что караванщик заметил это. Карш не сводил с неё взгляда.

– Двойная плата, – девушка враз осушила кружку и натянуто улыбнулась. – Три «дракона». «Драконы» – лучшее средство, чтобы забыть и чтобы вспомнить.

Под дружеское улюлюканье Калача и Плаша Карш сгрёб элвинг за талию и, покачиваясь, протиснулся через столы и пирующих к лестнице, по пути прихватив бутылку вина и щедро оплатив выпивку друзьям и их подругам.

Заперев дверь изнутри, Карш вмиг сбросил притворный хмель. Элвинг опустилась на кровать, но, увидев, что её магия больше не действует на этого странного тхару, растерялась.

Карш вынул из кошеля три золотые монеты и положил на стол драконами вверх. После заглянул в одинокий шкафчик, но не обнаружил стаканов.

– Придётся обойтись, – караванщик пододвинул стул и уселся напротив кровати.

Молча он рассматривал элвинг, как диковинного зверька. Совсем юная, хрупкая, с усталыми глазами. Талламиль покосилась на «драконов», упрямо вздёрнула подбородок, стараясь казаться храброй. Караванщик знал, что у неё припрятан кинжал и что сейчас элвинг одной рукой «незаметно» тянется к нему, а другой теребит завязку блузки: решая, что первым пустить в ход.

– Не бойся, – Карш выдернул пробку из бутылки, понюхал и протянул девице. – На удивление, не самое дрянное.

– С чего хочешь начать? – элвинг дёрнула шнурок, блузка спала с плеча. – Мне называть тебя Орму?

Карш усмехнулся, дотронулся до оголённого плеча элвинг, провёл пальцами по гладкой нежной коже и, подхватив спавшую сорочку, завязал шнурок.

– Возможно, это будут самые лёгкие твои «драконы». Я не хочу получить твоё тело. Я хочу услышать твою историю.

– Только и всего? – с недоверием спросила Талламиль.

– Только и всего.

Девушка оправила блузку и взяла бутылку. Карш подождал, пока она сделает несколько глотков.

– Тогда спрашивай. Но предупреждаю: имён всех тех, с кем я была, я не знаю, как и их тайн.

– Знак на твоей шее – это печать Син?

– Да, – усмехнулась Талламиль. – Клеймо Син, поцелуй Чёрного Цветка.

– А три точки?

Элвинг передёрнула плечами.

– У нас всех были такие. Три башни Аббарра, цветок триединства, как на печати Орму, – элвинг пожала плечами. – Я же говорю, нас клеймили как лучших и достойных Светлейшего и его двора.

– Расскажи, как тебя занесло в Чёрный Цветок и что заставило выбрать этот путь.

– Выбрать? – девица скривилась. – Никто не давал мне выбора.

Талламиль тоже отбросила притворство. Обворожительная улыбка, манящий взгляд, кошачья грация… Всё это было больше ни к чему. Жрица любви превратилась в обычную тхару. Брови сдвинулись. И в этом было нечто неуловимое, что напомнило Каршу о другой элвинг. Ашри совсем не походила на силурийскую красавицу. Даже длинные уши, и те росли под иным углом. Что же тогда напомнило? Может, тот же уставший взгляд на почти детском лице, шрамы души да раны утрат…

Караванщик не сразу понял, что Талламиль говорит. Так глубоко он ушёл в мысли, что голос элвинг был подобен песне птицы, что ласкает слух, но не рассказывает истории. Карш вынырнул из омута раздумий и стал слушать.

– Силурия увядает. Дома дворян разваливаются, а дети идут в оплату долгов. Из тысячи белых лилий лишь только одна зацветает алым. Все остальные… – девушка запнулась и сделала ещё глоток.

Карш не перебивал. После он склеит сумбурные обрывки в единое полотно.

– Светлая Илламиль не была первой элвинг, которую продали в Аббарр, но она была первой, кто стал женой Орму. Превратившись из шлюхи, пусть и породистой, в супругу правителя. Не об этом ли мечтает каждая девчонка?

Карш сомневался, что всякая девчонка мечтает быть шлюхой, даже породистой. Но не стал возражать. Всё-таки Талламиль говорила о мечте стать принцессой, а не о путях её достижения.

– Мы восхищались ею и ненавидели её. Восхищались, ведь она давала надежду, и ненавидели, потому что теперь каждый богатый ублюдок желал хоть на ночь стать Орму. Каждая из нас играла роль Илламиль, мы даже имена выбирали похожие. Вот только я сомневаюсь, что Орму творил со своей супругой то, что доводилось пережить нам.

Талламиль припала к бутылке и несколько раз моргнула, загоняя обратно подступившие слёзы.

– Не все смогли смириться. Не все пережили. Не все возвращались, если их отправляли в Пёсью Башню. Но кому-то везло, и их выкупали насовсем. И тогда мы придумывали новые сказки со счастливым концом. Сказки – единственное, что спасало. Мы рассказывали их друг другу и самим себе.

– Ты знала Илламиль?

– Видела пару раз. Она была слишком хороша, чтоб делить с нами трапезу и секреты. Но все знали, что ей повезло получить дар.

– Дар?

– Это когда девушку выкупает полностью для себя кто-то один.

– Эта история известна всему Аббарру, как Орму выкупил силурийскую красавицу.

– Не Орму, – покачала головой Талламиль. – Никто не знал его имени. Он присылал ей огромные букеты лилий. Он был могущественен, наделён властью, и поговаривали, что сам некогда был продан из Силурии в Аббарр. Словно все дороги мира ведут в эту проклятую пустыню.

– А где началась твоя дорога?

Девчонка скривилась:

– На одном из северных островов, парящих в небе, в забытом богами местечке Рагкаэр, что значит Долина трёх камней. Три камня – это три горы, с одной видны лишь бескрайние волны океана, с другой – убегающая вереница небесных островов, а с третьей – белые шапки Севера. Говорят, стылые земли нам ближе силурийской знати. Так оно и есть. Даже названия и имена были не столь певучи, скорее, как застрявшая в горле кость, ворчание камня или перезвон горного ручья. Вот там, в доме из камня и дерева, жила девочка Альта. Она не могла похвастаться кровью старшего или младшего нобеля, наследием рубиновых шахт, но ей досталась красота, которой позавидовали более именитые элвинги. Её отец возделывал землю, не участвовал в политических играх и даже носа не совал в столицу. Но это всё не уберегло его от тяжёлой болезни и неминуемой смерти жены и свалившегося от неё наследства: трёх детей и непомерных долгов. Отцу удалось не растерять первое и приумножить второе. Игры, залоги, выпивка… Альта была старшей из всех, и когда в дом постучал лихвач, первое, что он оценил, – это красоту девочки: остальное-то богатство семьи давно было продано.

Талламиль рассказывала свою историю так, словно это произошло с кем-то другим. Будто это была одна из сказок, которые девочки шепчут куклам перед сном. Вот только Карш знал, что в этой истории будет слишком много чудовищ и ни одного воина в сверкающих доспехах, спешащего на выручку Альте.

– У нас могли забрать всё. Отправить отца на шахту, а младших в приют. У меня не было выбора, – отстранённо произнесла элвинг и замолчала.

– Кто привёз тебя в Аббарр?

– Имперцы, работорговцы, – девчонка задумалась. – Лихвач свёл меня с «нужными» людьми. Таких, как я, было немало. Весь путь был как в тумане из-за качки и духоты, но нас никто не трогал. Лишь опаивали снотворными отварами, чтобы вели себя тихо. Не плакали. Не портили вид… Сознание прояснилось лишь в «Силурийской Лилии».

Талламиль разгладила складки на покрывале кровати:

– На краткий миг я проснулась принцессой, – она улыбнулась воспоминаниям с горькой тоской. – Под расшитым пологом на белоснежных простынях. Меня накормили, отмыли, нарядили в красивые одежды, и я уже было подумала, что сказки не врут. А затем продали с торгов и клеймили как животное.

Талламиль откинула волосы, обнажив шею:

– Пылающий лепесток и треугольник трёх башен – тавро лучшего товара, дороже нас только белоснежные кайрины и ветераны арены. Белый, пока твоё тело принадлежит Аббарру, и чёрный, когда долг уплачен.

Карш смотрел на чёрный лепесток белого города, не мешая истории течь.

– Знаешь, я ведь давно выплатила долг отца и свою вольную. Орт совершил уже оборот, как я свободна. Первым делом я выкрасила волосы в чёрный и отправилась на Лантру. Никто не смотрел на меня как на шлюху, никто не знал моей истории. Я добралась до Рагкаэра, подошла к плетёной изгороди, и верный пёс кинулся мне навстречу. И тогда из дома вышел мой старик, я хотела окликнуть его, но он лишь улыбнулся и спросил: «Вы кого-то ищите?» Мой отец не узнал меня. «Этот пёс был любимцем моей дочери», – кивнул он на льнувшего к моим ногам зверя. «А что с ней стало?», – спросила я. И знаешь, что он ответил? Он сказал, что его дочь умерла, и даже указал место, где стоит могильный камень.

Бутылка опустела, и элвинг поставила её на пол.

– Я дошла до того камня и прочла выбитое на нём имя, когда-то принадлежавшее мне. А после вернулась к старику и купила за пять золотых пса. По «дракону» за каждый год, что он ждал, – элвинг горько усмехнулась. – Единственная любовь, которую можно купить.

Карш подавил желание встать и подойти к элвинг, обнять, утешить. Девушка благодарно кивнула. Она давно перестала жалеть себя и не просила жалости от других.

– Иногда мне кажется, что отец узнал меня, но не смог принять. Как бы оно ни было, Альты больше нет, а дом Талламиль тут, в городе, где место найдётся для всякого изгоя, где можно купить новую жизнь, оплатив старой.

Элвинг прищурилась и улыбнулась. Поднявшись с кровати, Талламиль сделала шаг к Каршу, села к нему на колени, взяла его лицо в свои ладони и подарила жаркий поцелуй, неистовый, страстный, словно последний перед концом мира.

– Знаешь, ты был неправ дважды, – прошептала элвинг, и Карш чувствовал её дыхание на своей щеке. – Это были одни из самых тяжёлых «драконов». Отдавать тело учишься быстро, а вот выворачивать душу и вспоминать, кем ты был до всего этого… Но я благодарна тебе, что напомнил мне и освободил от этого груза. Может, однажды и у моих ног будут плясать зелёное пламя, и простираться золотые пески.

Элвинг коснулась губ Карша, и в этот раз поцелуй был робок и невинен, как лёгкое порхание бабочки у свечи.

– Я отдаю тебе мою прошлую жизнь. Продаю последнее воспоминание о той, кем я была.

Элвинг встала и обошла тхару.

– А второй раз? – спросил Карш. – В чём я был не прав?

– В том, что хочешь лишь услышать мою историю, – усмехнулась элвинг. – Твоё тело явно желало большего.

Талламиль замолчала и добавила с лёгкой грустью:

– Повезло той женщине, что держит в ладонях твоё сердце, караванщик.

Карш не обернулся, когда щёлкнул замок, и дверь закрылась за элвинг. Он знал, что три «дракона» со стола исчезли. Знал, что вряд ли запишет эту историю, но никогда не забудет. А ещё он знал, что Альта жива. В глазах того пса осколки прошлой жизни. И каждый раз он напоминает Талламиль, кто она есть, а ещё о том, что для собаки нет значения, как зовут его хозяина и какой груз несёт новое имя. Беззаветная любовь видит лишь сердце.

* * *

Карш поднялся на самый верх здания таверны, вышел на открытую террасу и окинул взглядом город. Звёзды неспешно плыли по бархату ночи. До восхода было ещё далеко. Карш прищурился и посмотрел на восток. Где-то там, за руинами Тхару и ютившимися на остатках былого величия деревень лежит неизведанная земля, пески Безмолвия. Как далеко на восток простирается белая длань, не знал никто. По легенде, белые пески запада – это павшие стражи Энхар, а восточные – смолотые кости всех, кто решился противостоять Хаосу.

В эпоху легенд, когда боги бродили по Тхару, Гаар сломал печать. Вырвавшись из Бездны, тёмная волна обрушилась на Семь Оплотов и Стражей Интару. Застигнутые врасплох правители Мэй проигрывали бой за боем. Стены и города осыпались прахом, превращались в Белый песок. И тогда был заключён первый мир и избран первый Орму, что носит на груди печать Мэй – треугольник и шесть лепестков, что свидетельствуют о поддержке каждого из Оплотов и ответственности за единство их всех. Три Башни и пламя Интару. Знак власти и клеймо.

Одна фраза не давала покоя. Карш ощущал жжение и покалывание. Он чувствовал, что в ней ключ к головоломке.

«Может, однажды и у моих ног будет плясать зелёное пламя и будут простираться золотые пески».

Что если Илламиль Парме и была тем недостающим фрагментом мозаики, что объединял златорогого Орму и Белого Пса, Дхару и Южную звезду, Шахты Энхар и Алый дом Цави… Но как?

Всё больше происходящее походило на хитроумный план и крепко скованную цепь событий, нежели на чреду случайных совпадений.

«Повезло той женщине, что держит в ладонях твоё сердце, Караванщик».

Холод пробежал по хребту и кольнул в сердце. А что если Маан тоже лишь звено этой цепи?

* * *

– Орхи тебя дери, Вариол Карш, – Маан распахнула дверь, кутаясь в шаль. – Жар пустыни окончательно выжег твой разум, что ты громыхаешь тут посреди ночи. Детей разбудишь!

– Мне надо было срочно тебя увидеть.

Карш без церемоний оттеснил Уну, вошёл в приют и, закрыв за собой дверь, обнял удивлённую аллати.

– Тебя гвар в голову лягнул? – запротестовала Маан, но тут же обмякла, прижалась к груди караванщика и озабоченно прошептала: – Что случилось, любимый?

– Мне надо знать, что ты настоящая.

На рассвете Карш любовался, как первый луч солнца золотил веснушки Маан. Вот он прокрался по упавшей на лицо прядке волос и скользнул по носу, ресницы аллати затрепетали, Уна приоткрыла глаза.

– Ты помнишь, как мы познакомились? – Карш убрал локон с лица Маан и прочертил пальцем линию от уха по шее и к плечу…

– Конечно! – сладко потянулась Уна, прижимаясь к нему. – В торговых рядах, я шла за рыбой сог, и ты помог её донести до приюта. Наверное, не самое романтичное знакомство.

Уна рассмеялась, и Карш улыбнулся:

– Ты еле тащила корзину, и когда опрокинула себе на ноги, то такой отборной брани я не слышал даже в притоне Сердцевины!

– Я бы никогда не опрокинула корзину! – Уна уселась на кровати и погрозила указательным пальцем. – Если б не этот бешеный олень, что подрезал меня своей тачкой!

– Ты вся провоняла согом!

– А ты сказал, что так пахнет море, и достал из кармана шнурок с ракушками и повязал мне на рог.

– Клянусь удачей, он оказался в кармане совершенно случайно! – Карш смеялся.

– Значит – это была судьба. Откуда тебе было знать, что я просто обожаю перламутр? Не могло же быть так, что ты тащил подарок какой-то другой девице? – Уна хитро прищурилась. – Или всегда имеешь в кармане побрякушки, чтобы было легче подбираться к девичьим сердцам?

– Я же не настолько расчётливая скотина! – рассмеялся Карш и, наклонившись, нашарил в кармане разбросанной на полу одежды мешочек. – Вот как сейчас!

Уна улыбнулась, в глазах разгорелось любопытство:

– Значит, нас свела рыбная вонь, меткие слова и природная предусмотрительность.

– Союз севера и юга! – улыбнулся Карш и потряс мешочком перед носом Уны.

Аллати потянула шнурок и заглянула внутрь подарка. Там лежало ожерелье. Плетёный замысловатыми узорами шнур с узелками, в которых покоятся крупные жемчужины, а в центре искрилась чёрная раковина лунника.

– Это восхитительно! – Уна любовалась переливами перламутра. – Поможешь надеть?

– А ты уверена, что хочешь этого? – впервые Карш почувствовал что-то похожее на страх. Страх, что Уна исчезнет.

– Говоришь так, словно на нём проклятие и оно заберёт мою душу, – рассмеялась аллати. – Ну же, завяжи узелок.

– А если и так? – Карш растратил всё своё красноречие.

Караванщик повиновался и стал завязывать шнурок, костеря себя мысленно последними словами за то, что не обставил дарение такого подарка более подобающим образом.

– Но ты знала моего отца? – словно невзначай спросил Карш.

Маан обернулась, сдвинула брови и чуть наклонила голову.

– Ты поздоровалась с Дхару, до того как опрокинуть рыбу. Ты посмотрела на него и кивнула. И поэтому не заметила тележку, – холоднее, чем хотелось, пояснил Карш.

– Вариол, если хочешь о чём-то спросить, спрашивай. Я не глупый гвар, чтоб лягать, не разобравшись, – Маан хитро улыбнулась, придвинулась ближе. – Я сначала разберусь.

– Ты права, прости, – Карш чувствовал тепло Уны, любовался изгибами её тела и с трудом находил в себе силы противостоять соблазну и продолжать «расследование». – Ты знала моего отца?

– Да, – коротко ответила Маан.

Карш выждал, но продолжения не было. В воздухе повисло напряжение.

– Насколько близко? – Карш быстро сообразил, как это прозвучало, и спешно пояснил: – Расскажи, как вы познакомились. И я вижу, что ты хмуришься. Нет, я не обвиняю тебя, не упрекаю, не подозреваю. Но ты, сама не ведая, можешь знать то, что поможет мне.

Карш запнулся, но откровенность требовала взаимности:

– Поможет мне найти его убийц. Понять причину.

Лицо аллати изменилось. Глаза широко раскрылись, и гнев уступил место удивлению.

– Было бы в чём упрекать, подозревать и вот это всё, что ты там перечислил! – Маан отодвинулась, уселась и сложила руки на груди, и Карш подумал, что так ему, дураку, и надо.

– Расскажи, – ласково улыбнулся Карш и притянул девушку к себе. Маан хотела вырваться, но не удержав равновесия, плюхнулась в подушки рядом с ним.

– Да особо и рассказывать нечего, – Маан перебирала жемчужинки ожерелья. – Просто однажды он начал жертвовать приюту. Тогда я не знала, что это он. Ведь сам ни разу не приходил и «драконов» не подписывал. Но время от времени я видела одного и того же мужчину смотрящим, как играют дети во дворе. Раз в пару лун, иногда чаще, иногда реже. И тогда же прилетали «драконы». Ну, вот на рынке я его узнала и решила поздороваться, как обычно – махнув рукой.

Маан вздохнула.

– Я и не знала, что у него есть сын. Столько лун потеряли, – аллати игриво улыбнулась и коснулась ногой Карша.

– Сколько? – вернул улыбку Карш и погладил ногу девушки от щиколотки до колена.

– Может, два оборота, – пожала плечами Маан. – Полтора…

– В тот сезон, когда прилетели первые «драконы» от Дхару, в приют попадали новые дети? – нетерпеливо спросил Карш.

– Они всё время попадают.

– Отлично! – Карш перевернулся, подминая под себя аллати. – Тогда сейчас по-быстрому закончим наши дела тут, и ты мне покажешь учётные записи.

– По-быстрому не отделаешься, – усмехнулась Уна, – а если после у тебя останутся силы читать приютский журнал – покажу.

* * *

Травяной взвар терпким запахом ударил в нос. Уна поставила кружку перед Каршем и села напротив:

– Нашёл что искал?

Караванщик с удовольствием отметил, что на Уне блестит новое ожерелье (его подарок), и оно изумительно ей идёт. Карш сделал глоток и благодарно кивнул. Перед ним лежала потрёпанная записная книжка, и он то и дело листал её вдоль и поперёк, сверяясь с реестром сирот.

– Как же я сразу не понял? – Карш откинулся на стуле и отодвинул приютский журнал.

– Расскажешь? – заглядывая через плечо, спросила Маан.

– Не сегодня, дорогая. Но я сделаю всё, чтоб тебя не затронула тень поступка Дхару.

Карш поднялся из-за стола, спрятал записи отца в карман. Подошёл к Уне и поцеловал в макушку:

– Мне нужно идти. Есть ещё одно дело на Лантру. Но после, когда я вернусь, то всё расскажу тебе.

– Не задерживайся, – лукаво улыбнулась Маан. – А то предпочту тебе искусного и загадочного, как хранитель пламени, резчика.

– Кого? – удивился Карш. – Каменотёса, что ли?

– О нет! – Маан наигранно вздохнула, изображая томление сердца, и затрепетала ресницами – ни дать ни взять хрупкая лань в пору первой влюблённости. – Ты бы видел, какие узоры выходят из-под его руки – будто живые цветы и бабочки. Того и гляди, вспорхнут со шкатулок. Показать?

– Как вернусь. Ох, моя северяночка, я и не думал, что тебе по нраву такие элвингские штучки, – рассмеялся Карш. – Но знай, если этот тип позволит вольности, я вырву его золотые руки, и он будет пускать цветы и бабочек лишь в своих мечтах.

Маан напустила на себя таинственный вид, но глаза её блестели – ревность любимого мужчины лишь подтверждала, как сильно он попал в её сети.

У порога Карш остановился.

– А в этих шкатулках случаем не лежат камни? – с тревогой спросил он.

– Это музыкальные ящички, вроде тех, что играют на ярмарках и продаются у часовщиков, – Уна пожала плечами. – В них ничего нет, лишь механизм и цепляющая за сердце мелодия.

– Хорошо, это просто отлично, – ответил Карш. – Знаешь, когда я вернусь, всё будет иначе. Люблю тебя.

* * *

Дверь хлопнула, шаги стихли. Маан постояла ещё какое-то время, обдумывая последние слова Карша.

– И я люблю тебя, Вариол, – аллати накрыла рукой перламутр ожерелья, прижимая к груди. – Возвращайся скорее, я буду ждать.

* * *

В этом городе он знал многих, но доверял теперь лишь единицам. А эту тайну он боялся разделить даже с ними. Догадка была невероятной, но она расставляла драконов на доске шархи. И игра эта тянулась не один год.

Подумать только! Разгадка всё это время была у него под носом. Нежеланное дитя, от которого следовало избавиться. Что двигало Дхару? Жалость или расчёт? Отец сохранил жизнь, ибо не смог её оборвать или же планировал разыграть этот козырь в будущем? Как бы там ни было, он поставил на это всё. И проиграл.

У Карша было слишком мало времени. И сейчас его больше всего на свете заботила безопасность Маан. Если придётся выбирать, он готов никогда больше не видеть даже песок, не то что вести караван. Он должен что-то придумать…

Оказавшись у цветочного павильона, Карш понял, что принял решение. Ему нужно лишь выиграть немного времени, а после он найдёт способ.

– Госпожа Критару, – тихо проговорил Карш, ныряя в открытую дверь мимо хозяйки. – Похоже, Дхару оставил незаконченные дела.

Карш огляделся и ещё тише шепнул:

– Я знаю, где дитя.

Критару взглянула на зажатую в руке Карша старую записную книжку и вздохнула:

– Да будет путь его лёгок на той стороне, а караван освещает путеводная звезда. Я знала, что этот чёрный день наступит.

Цветочница повесила на дверь табличку и заперла павильон. После она прошла к дальней стене, отворила неприметную дверь, скрытую за цветущим плющом, и пригласила Карша за собой. Лестница, узкая с низким потолком, вела вниз. Темноту прорезал лишь свет лампы в руке женщины. Спуск закончился, за ним старый коридор, больше похожий на тоннель, несколько поворотов, ещё одна неприметная дверь, и вот они оказались в тёмном помещении, буквально выйдя из-под лестницы! Пахло землёй и сыростью, со всех сторон свешивались полки и горшки. В одних росли грибы, в других лежали семена и луковицы. Критару поставила фонарь на стол, нащупала вентиль, и по стенам разлился тусклый невесомый свет.

– Это же подвал твоего дома, госпожа? – удивился Карш.

– Да. Но к делу. Где он? – спросила цветочница, пронзая взглядом. – Где ребёнок Белого Пса и Светлейшей?

– Ты знала? – опешил Карш.

– Не сразу, как и он.

– Расскажи мне всё, Вэлла Маритта, я устал бродить впотьмах и подвергать свою жизнь и жизнь тех, кто мне дорог, опасности.

Критару смерила его оценивающим взглядом.

– Хорошо. Тем более я всегда была против того, чтобы скрывать от тебя правду.

Цветочница опустилась на скамью у стола, отщипнув от ближайшего побега полуночного плюща листочек и сжав его в кулаке. Карш обратился в слух.

– Караван Дхару и Драконий Хвост доставили в Аббарр бистку на сносях. Ни лица, ни имени, ни рода. С ней была повитуха. Обычная история. Дхару должен был сопроводить повитуху обратно, когда Ыргых поведёт свой караван на юг. Опять же ничего необычного. У богатых даже песок в голове скрипит иначе.

Критару тяжело оперлась на стол.

– Та ночь всё изменила. Я обрезала тот проклятущий плющ, когда в павильон ворвались Дхару и Ыргых. Они спорили. Твой отец кричал про какую-то выловленную из канавы женщину, а Ыргых шипел, чтоб твой отец не ввязывался в игру Алого Дома. Они так крепко разругались, что Ыргых больше не ступал ногой в белый город.

Дхару тоже исчез, а когда спустя две кварты дней вернулся, на нём не было лица. Он как в бреду повторял одну и ту же фразу: «В корзине не было шаати». Я тогда подумала, что он совсем лишился разума, отправила своего старика к аптекарю, а сама поставила лимру на огонь. Потребовалась не одна кружка, прежде чем он пришёл в себя. Но после того как он рассказал, я стократ пожалела, что поила его лимрой и вообще пустила на порог. С каждым словом меня словно обвивал ядовитый плющ, и выбраться из него не было никакой надежды.

– Что произошло тогда?

– Он отослал тебя в Имол за пол-луны до этого, выиграл время, чтобы не вовлекать. Он всегда ограждал тебя от того, кем был, кроме того, что водил караваны.

Карш очень хотел спросить, кем же на самом деле был его отец. Но позже. Сейчас он должен узнать эту часть истории.

– Ты видел силурийские лилии и знаешь, что я поставляю их ко двору Орму с того момента, как Светлейшая переступила порог его Башни. Но мало кто знает, что до этого цветы Парящих островов оплачивались Белым Псом. Не им лично, но… – Критару запнулась. – Мои старые связи не составили труда выяснить, куда вела эта ниточка. Так вот. Светлейшая подарила Орму сына как раз тогда, когда была найдена мёртвая безымянная бистка. Ни имени, ни лица, ни роду. Всё, что о ней могли сказать, – она была красива, ухожена и накануне стала матерью. Кто-то выпотрошил её, стараясь скрыть намерения.

– Отец? – услышал со стороны свой голос Дхару.

– Нет-нет, – замотала головой Критару. – Он ввязался в эту историю позже. Драконий Хвост готовился к отбытию, Дхару нашёл ту повитуху. Та обрадовалась и пошла следом. Когда он предложил помочь нести корзину, та не позволила. Одеяльце задралось, и Дхару увидел спящего младенца. Старуха начала ломать руки и причитать, что дитя осиротило, отец от него отрёкся, и теперь ей надлежит вернуться в Страж. Но Дхару не верил ни единому её слову: ведь в корзине не было шаати. А ни один младенец биста и дня не проживёт без кошки!

Критару дёрнулась, опрокинула один из горшков, но даже не заметила.

– Когда Драконий Хвост ушёл, в гварне было найдено тело старухи. От неё разило вином, тут же валялась бутылка. Списали на несчастный случай: гвар проломил ей череп, когда та, перебрав с хмелем, забрела в стойло. Все свидетели, что подменыш стал сыном Орму, скрыв связь между Белым Псом и Светлейшей, были устранены.

Критару помолчала, собираясь с мыслями.

– Ты, конечно, не знаешь, но Илламиль тоже была под Южной звездой. Она жаждала падения белых стен. Но материнство изменило её. Примирило с собой. Вычеркнуло из её жизни и Звезду, и Пса. Дхару доставил скорбную весть в Страж вместе с пустой окровавленной корзиной. Если кто-то и не был доволен исходом, все держали это при себе. Южная Звезда хотела получить себе такой ценный козырь, белые псы вынюхивали то там, то тут, но ребёнок исчез, как и не было. Сгинул, словно орхи слизали.

Цветочница наклонилось, подобрала с полу сиротливый росток, бережно расправила на коленях.

– Слёзы фей проросли, – кивнула она на растение. – Хотела бы я ещё раз увидеть, как они цветут.

– Что было дальше? – нетерпеливо перебил Карш.

– Дальше? Я уговаривала Дхару разделить ношу, сберечь малыша силами нашего братства, но он решил иначе и не открыл нам, кто это. Мы искали мальчишку, но не смогли найти…

– Потому что это была девочка, – задумчиво произнёс Карш. – Дочь Ину и Парме. И если твоя клятва разделить ношу ещё в силе, то я обращаюсь к тебе за помощью. Мне нужно выиграть время, а через две кварты дней, когда я вернусь с Лантру, я отвезу девочку в место, что приготовил Дхару. Там она будет в безопасности, и там о ней позаботятся как о родной.

– Я сделаю всё, что в моих силах, – отозвалась Критару, опуская хрупкий росток в наполненный землёй горшочек. – В память о своей клятве.