Юки смотрит на крутящийся ветрячок.

Когда девочка подходит, ветер усиливается, вращает лопасти сильнее, и по спине у нее будто пробегает разряд, а сон и удивление сметает скачком адреналина. В поросли слева что-то внезапно шуршит, и Юки стреляет взглядом в том направлении: листья шевелятся, будто кто-то только что через них прошел.

– Эй? – неуверенно окликает она. – Есть тут кто? Эй?

Юки поворачивается посмотреть на заброшенное побережье: только марево сумерек, тумана и снега. Внимание девочки снова переключается на ветрячок; цвета на лопастях сливаются от движения.

Юки подвигается к игрушке. Чем ближе девочка подбирается, тем сильнее меняется воздух вокруг: кажется теплее, слаще, будто ее обволакивает манящее теплое сияние костра…

Летние дни, проведенные на вершине холма, и воздух теплый и влажный, кожа покрыта потом, в преддверии вечера цикады трещат – ми-и-ин мин, ми-и-ин мин, – зеленый мох под ногами мягкий, и Юки смотрит на бескрайний Тихий океан, до самого горизонта переливающийся тысячами оттенков синего и голубого, а облака нависают над морем, готовя бурю, пока из Осомы доносятся далекие звуки фестиваля-мацури. Ливневки бегут к океану, где поджидают хитрые вредные каппы, только и ждущие, как бы затащить тебя под воду да припугнуть, и вечер все тянется под шелест страниц манги на теплом ветру. Карандаш Юки энергично шуршит о бумагу: девочка пытается дорисовать историю до заката. Из дома внизу долетают голоса – кажется, смех, а потом дедушка зовет ее, карабкается на холм, сжимая в руке пакет с фейерверками и хлопушками, и голос Дзиро разносится сквозь сосны, еще укрывающие иглами тепло уходящего дня. Она чиркает последние цветные штрихи и готовится похвастаться перед дедушкой своим творением. Последние лучи солнца все еще скользят по поверхности океана, волнисто-синего, серого, серебристого…

– Так, Ю-тян. Время ма-джи-ку!

Чувство близости, родства – не только с дедушкой, но и с волшебством, царящим в этом месте.

Там, где ветрячок воткнут в землю, почва выглядит свежеразрытой.

Юки делает еще два шага к нему, а когда протягивает руку, вращение замедляется, и теперь из марева проступают поблекшие оранжевые и розовые лепестки, на концах украшенные маленькими цветочками. Девочка аккуратно вытаскивает ветрячок из земли.

Ветер снова разгоняется, и Юки чувствует, как ветряк, кружась, вибрирует. На вид, да и по ощущениям, он точь-в-точь как тот, из сада перед домом, но разве ее детская игрушка могла тут оказаться? Может, кто-то нашел ветрячок и воткнул сюда? Член Сил самозащиты или кто-нибудь из скорбящих родственников. Может, лучше вернуть игрушку обратно?

Юки втыкает прутик ветряка в мягкую землю и чувствует, как тот натыкается на что-то твердое. Девочка недоуменно надавливает на игрушку и слышит ясный металлический «звяк», а в следующую секунду уже роет почву руками, будто дикая лисица лапками, отбрасывает комья, и камни, и сухие иголки, пока не видит ярко-желтый проблеск.

Она ахает и начинает раскидывать землю, впиваясь в нее пальцами, и вот перед ней предстает дедушкина черная жестянка из-под печенья. Помятая, но целая, с перехваченной скотчем крышкой, на которой круглое солнце все еще лучится желтым.

Юки, не вставая, откидывается на пятки.

– Боже…

Эта та самая, стоявшая на столе ровно год назад, до землетрясения, до цунами, до радиации. Юки склоняется над ямкой и вытаскивает жестянку, грязной рукой откидывает одну из косичек от лица и с колотящимся сердцем срывает хлипкую полоску скотча, а потом отковыривает крепко придавленную крышку.

По коже, будто холодные капли, бегут мурашки: внутри, как девочка и думала, таятся скетчбуки, причем абсолютно все; с ржаво-оранжевых, зеленых и индиговых обложек на нее беззастенчиво смотрят ее детские каракули. Но кое-что она увидеть не ожидала: наверху стопки лежит небольшая, потертая и очень красивая кукла-кокэси. Это мальчик с тонко прорисованными чертами лица и голубыми – голубыми! – зачесанными вверх по округлой голове волосами. А ноги его омывают гребни волн.

– Боже… – снова шепчет Юки.

Она поворачивает кокэси дрожащими пальцами, смотрит, как танцуют волны, и сразу же понимает, что это кукла, которую бабушка и дедушка похоронили под студией, когда переехали в Осому после смерти сына.

Но это еще не все.

Лицо, да и ощущения, возникающие при виде кокэси, так хорошо ей знакомы, будто он всю жизнь был ее приятелем – словно Юки столкнулась с кем-то, кого сто лет не видела.

* * *

Ветер ерошит страницы скетчбука-гармошки, листает рисунки с Мальчиком-Волной, со схватившим ярко-зеленый огурец каппой, с кудрявыми голубыми морями и зубастыми горами.

– Не понимаю, – говорит Така. – Ты закопала это здесь в день катастрофы?

Юки мотает головой:

– Нет, просто нашла жестянку тут. Кто-то другой ее спрятал. Не знаю. Бессмыслица какая-то.

– Может, дедушка закопал перед тем, как все началось? Боже, да ты вся трясешься, Юки.

Она снова мотает головой:

– Ветрячок был там, внизу, – она указывает в сторону сада. – Скетчбуки лежали на столе. Может, деда выжил, залез туда, спрятал все, а потом… но нет. Дома все было вверх дном. Может, кто-то другой?..

Юки смотрит на Таку – глаза у него красные, словно он плакал.

– А с тобой-то все в порядке?

– Я тебя целую вечность звал. Думал, ты меня бросила и ушла одна. Мне приснился какой-то гадкий сон, что из дома на меня пялились глаза, а когда я проснулся, тебя не было. Везде обыскал. В итоге решил, что ты могла полезть сюда.

– Извини. Не хотела тебя волновать. – Она машет рукой на жестянку: – Но я не понимаю откуда, Така…

По коже девочки все еще пробегает дрожь, но ощущение, будто Юки окутывает теплый влажный воздух, никуда не делось. Она снова обводит холм взглядом, потом – сумеречный пейзаж вокруг, и голову на мгновение ведет. Девочка щурится сквозь снег, налипший на очки, затем откладывает скетчбук в сторону, чтобы вытереть стекла краем толстовки.

Така чуть сжимает плечо спутницы.

– Мне не по себе, Юки. Тебе не кажется, что тут все странное? Здесь, на вершине. Будто все жужжит или гудят помехи.

– А тебе не кажется, что тут теплее? Даже не знаю…

– Когда поднимался, мне померещилось, что я слышал цикад, но откуда они в марте? Разве что от радиации запутались… – Така смотрит на море и морщится. – Может, пойдем?

– Боишься?

– Ага, – пытается улыбнуться он одним краем рта, но получается неловко. – Слушай, я кое-что хотел тебе рассказать, но…

Но Юки снова глядит на голубой скетчбук, перелистывает страницу – и перед девочкой предстает огромный гребень волны, со спины которого триумфально соскакивает Мальчик-Волна.

– Даже не подмочило, – бормочет Юки, а потом поднимает выцветшую голубую куклу-кокэси. – Така, он за этим ходил.

– За старой куклой?

– Я раньше с ним играла. Не с кокэси, с мальчиком.

– Так, я совсем не понимаю, о чем ты, но у меня от твоих слов мороз по коже. Сто лет не проверял дозиметр…

– Дай мне еще минутку.

По коже снова пробегает покалывание, и голова опять кружится. Но в мыслях Юки зарождается нечто прекрасное: история, расцветающая среди окружающей разрухи, искр костра, свалки разбитых жизней, поющих камышей, сосен на холме, снежных туч, и ветрячка, и раненой земли. Новая история о дедушке – и мальчике с ярко-голубыми волосами.

Мальчике, который может прийти на помощь…

– Ты меня слышала? – мягко произносит Така. – Прости. Твой герой очень крутой, но мы можем им полюбоваться у меня дома, хорошо?

Юки снова осматривается. Последние искорки поднимаются над костром внизу, будто светлячки, по спирали взмывающие в хмурое небо…

* * *

Девочка закрывает глаза, вдыхает странную смесь запахов – зимы, лета, костра и земли, а ветер пускает сосновые ветви в пляс. Конечно, зря она ожидала увидеть дедушку – это, скорее, работа для воображения.

Така снова трясет Юки за плечо:

– Уже стемнело. Когда вообще успело? Нам нужно…

Он замолкает на полуслове, и девочка явно ощущает, как ее спутник напрягается всем телом.

– Така? Что такое?

– Я слышу машину. В болотах.

– Да не может быть.

Юки открывает глаза, встает, следит за направлением его взгляда – сквозь кружащийся снег и надвигающиеся сумерки. И действительно, кажется, будто там что-то движется, едва различимое, словно это фрагмент темноты, а перед странным предметом покачивается пара огней. Если это нечто и правда здесь, то мчится вперед оно быстро, появляясь, а потом вновь исчезая, лавируя между кучами обломков. Голову снова ведет, и девочка садится на корточки, одной рукой опираясь о землю. Последние следы задорного тепла испарились, и теперь почва холодная и твердая.

– Это папа! – ахает Така. – Пойдем, надо его догнать.

– Но это же не может быть он? Как бы он пробрался через заграждения?

Но Така уже бросился прочь, вниз по склону, а потом – по тропинке к дому.

– Давай! Он приехал за нами!

– Но откуда ему знать, где нас найти? Погоди!

Юки вглядывается в сумерки, но теперь ничего не видит. А когда поворачивается обратно, Така уже скрылся из вида, так что она хватает жестянку, кокэси и ветрячок и, спотыкаясь, бежит следом (ох, снег липнет на очки!), поскальзываясь на мокрой траве и сосновых иголках, спускаясь по каменистому склону, стараясь не растерять все свои сокровища, но и отчаянно желая нагнать спутника.

– Погоди! Погоди!

Така нетерпеливо дожидается ее на полпути вниз.

– Давай мне часть твоих вещей. Ну, поднажми. Надо бежать. – Така всматривается вдаль сквозь ветви и показывает на силуэт машины где-то в сотне метров отсюда; автомобиль появляется на пару секунд, скользя сквозь ночь, а потом снова поддает газу и разворачивается на юг, петляя по лабиринту заваленных обломками дорог. – Он нас ищет, Юки.

Та протягивает спутнику ветрячок, снова протирает очки рукавом, смотрит в сторону океана и… замирает. Дальше, там, куда не достает подрагивающий свет фар, в темноте движутся белые фигуры: худощавые, бледные, они медленно идут к Юки и Таке.

– Ты их видишь? – оцепенело спрашивает она.

Но Така уже бежит, несется вниз по холму со всей прыти. Юки еще раз оборачивается – сначала не видит призрачные фигуры, а потом, кажется, они появляются снова – и спешит вслед за своим спутником, одной рукой крепко сжимая жестянку, а другой хватаясь за ветки и молодые сосенки, чтобы не потерять равновесие, летит вниз, вниз по сглаженной оползнем земле, мимо длинных шуршащих стеблей травы, мимо руин студии, и запрыгивает на энгаву. Огибает угол дома, поворачивая к фасаду, и видит Таку, который стоит и смотрит на счетчик Гейгера.

– Слушай, кажется, я видела…

– Хватай рюкзак, суй все туда – и пошли! Ну же! – Он вглядывается в темноту. – Папа только что проехал мимо, туда! Я слышу двигатель!

– Ты позвонил ему, чтобы он приехал?

– Чего?! Нет.

– Тогда что он тут делает?

– Меня ищет. Кажется, вижу задние фары…

Парень хватает Юки за руку и чуть ли не силой тащит ее по мостику, вниз по ступеням, мимо обломков, развалин и догорающего костра – в темноту.

– Така, – задыхаясь, произносит Юки. – Кажется, я видела фунаюрэй. Они идут за нами.

Тот оглядывается на нее, и его глаза дикие, немного пугающие.

– Я же тебе говорил.

А потом они бегут против кусачего морского ветра – потяжелевший рюкзак долбит Юки по спине – прочь от дома Хара, в глубины ночи, и гонятся за двумя крохотными красными точками, мерцающими между кучами обломков и мусора.