У подножия холма на боку притулилась машина, пришитая к обочине последними летними сорняками. А за ней начинается настоящий хаос, который оставило после себя цунами. Завалы дров, огромные куски досок и гранита сбиты в кучи рядом с повалившимися деревьями, некоторые фургончики и автомобили беспомощно распластались на спине колесами вверх, будто перевернутые жуки, а погнутые крыши других, покосившиеся под странными углами, измазаны засохшей грязью и налипшими на нее шматками синего, серого и красного пластика. Рыболовные траулеры перевернулись, потерпев крушение в море из дерева, металла, бетона и стекла.

Ближе к океану почти не осталось деревьев, а те, что выстояли, окрашены в мертвенно-бледный оранжевый цвет. Целы на поле брани только корпуса школы и изолированное промышленное бетонное здание. Ветер вздыхает над верхушками камышей, под которыми в дождевых канавках все еще осталась вода; снова начинает валить мокрый снег.

Юки смотрит в сторону холма: дом Хара пока не видно.

Така следит за направлением ее взгляда.

– Что-нибудь видишь?

– Нет. Просто думала, как у меня вообще получилось через все это пробраться?

– Я слышал историю о двух ребятах из средней школы: после уроков отправились на пробежку до дома. В какой-то момент мальчики свернули в разных направлениях, и один выжил, а другой погиб, – бормочет Така. – Тебе, наверное, как и мне, повезло.

– В тот момент везучей я себя не чувствовала.

– Я про то, что удача всегда имеет значение, понимаешь? Ну и иногда ты тоже принимаешь верное решение…

Тут, среди раскинувшегося хаоса, торчат тонкие столбики, подрагивающие на ветру; на вершине каждого реет белый флаг.

– Ими отмечают, где Силы самозащиты нашли тела, – поясняет Така.

Почти целый год Юки представляла этот момент, ждала его, боролась ради него – лишь бы как-нибудь вернуться в дом и попытаться найти дедушку. Но сейчас, когда поместье всего в километре отсюда, отделяемое от них только незнакомым, будто инопланетным ландшафтом, осознание того, что тела настоящие, почти невыносимо.

– Как… как он будет выглядеть? Если мы найдем его сейчас?

– Комори-сан говорила, что после года под ветром и дождем опознать можно только по ДНК. Или по зубам и данным стоматолога. Прости. Постарайся об этом не думать. – Така кладет ладонь ей на плечо. – Послушай, вероятность, что мы его отыщем, примерно, ну, один к миллиону. Говорят, некоторые тела отнесло жутко далеко…

– Знаю. Давай просто пойдем к дому.

Парень всматривается вдаль.

– Думаю, лучше держаться дороги, которая идет ближе к школе. Там кое-что расчистили, а между твоим домом и городом такие завалы… Включу-ка обратно сигнал на дозиметре.

* * *

Они спрыгивают на равнину, идут мимо куч обломков и разрубленного напополам дома, обе части которого отворачиваются друг от друга. Прибор в руке Таки мерно щелкает, а когда перед путниками сквозь снегопад медленно проступают корпуса начальной школы, парень останавливается покопаться в счетчике.

– Поставлю предел чуть повыше. Иначе все время будет срабатывать.

Подойдя к школьному бассейну, Юки и Така видят, что тот до краев заполнен грязью и обломками.

– Ненавидела уроки плавания, – бормочет девочка. – Всегда казалось, что я, в отличие от остальных, никуда не гожусь.

– Но может, как раз они-то и спасли твою жизнь?

– Наверное.

Она бросает еще один взгляд на плавательные дощечки, до сих пор уложенные у бортиков, а потом ускоряет шаг, следуя мимо больших бетонных статуй лягушек, выстроившихся вдоль зала: эта часть школы всегда нравилась Юки. Теперь они смотрят на нее из перешептывающихся зарослей сорняков.

Така показывает вверх, на темную зелено-черную линию, размазанную почти под самой крышей.

– Должно быть, вода поднималась досюда, – говорит парень. – Как же удачно тот грузовик заехал в школу.

– Да, кажется, я его видела.

– Тот мужчина спас около пятидесяти детей и учителей. Вроде как они до сих пор пытаются его отыскать.

Под свист ветра, рвущегося сквозь разбитые окна на верхних этажах, Юки и Така огибают угол и пробираются дальше через застывший во времени разрушительный гнев катастрофы. Оказавшись так близко к трагедии, они замолкают, и, чем сильнее они удаляются от относительного порядка на дороге у утеса, тем тяжелее становится атмосфера.

– Расскажи мне еще про этого твоего супергероя, – говорит Така, силясь звучать веселее. – Значит, он хотел жить здесь и помогать людям, хотя сам родился в море? Спасать тех, кто попал в беду?

– Там все было не особо продумано.

– Но он же как ты, да? Пришел из другого места. Но захотел остаться тут…

Юки снова чувствует укол раздражения.

– Ты что, заделался психотерапевтом?

– Прости. Просто мысли вслух, ничего такого.

Он идет дальше, но ноги Юки внезапно сами останавливаются, и она оглядывается на заброшенную школу и останки прибрежного района, представляя, как мощь воды поглощает землю; девочка осматривается, чтобы проверить, где находится ближайшая возвышенность. Километр, может, больше. Даже если бы дети бежали так быстро, как только способны десятилетки, то ни за что бы не успели. Юки поворачивается к морю, скрытому за мусором и мертвыми деревьями, и воображение рисует кадры, как голубоволосый Мальчик-Волна со всех ног мчится по океану к школе. Герой, на которого можно рассчитывать. Уж он бы знал, что делать.

– Я думал, ты торопишься! – окликает Така.

Юки поглядывает на часы.

12:50. Непогода надвигается: среди искореженных зданий клочки морского тумана смешиваются со снегом, и дыхание Юки, бегущей к своему спутнику, вырывается из носа облачками. Таку на секунду затягивает пеленой сгущающегося воздуха.

– Така!

Тот ждет, пока девочка его догонит.

– Показалось, что услышал собаку. Ты не слышала, Юки?

– Нет. Просто задумалась кое о чем.

Образ Мальчика-Волны все еще засел в воображении, и где-то на задворках сознания притаилась новая идея.

– Как по мне, тут куда хуже, чем в лесу, – сообщает Така. – Давай сделаем, что ты хотела. Недалеко отсюда я видел сама-знаешь-кого.

– Если не хочешь идти дальше…

– Я хочу тебя проводить, – настаивает он. – Просто не хочу тусить с жуткими фунаюрэй.

– Анджела сказала, что истории о призраках появляются после катастроф, потому что разуму надо осознать произошедшее.

– Ну, не хочу показаться грубым, но эта Анджела, кем бы она ни была, никогда не заглядывала в зону цунами после наступления темноты. И не видела друзей, утонувших в грязи. И не… – Он машет рукой, обводя разруху вокруг. – Ну, думаю, тебе пришлось куда хуже, чем мне, так что лучше помолчу. Так ты не слышишь? Лай.

Юки склоняет голову набок.

– Наверное…

– Если это собака, то многих из них бросили… некоторые умерли от голода, но думаю, какие-то могли выжить и одичать. Опасные. Наверное. – Така сходит с дороги и поднимает обломок одного из столбиков. – Или это лиса. Ты правда плыла с лисом на плоту?

– Я сначала подумала, что это пес, и только когда взяла на руки, до меня дошло, кто это. Наверное, я ему понравилась.

Лицо Таки светлеет, снова расплываясь в улыбке:

– Любит же ваша семейка лис!

Несмотря на то что день еще не закончился, небо становится хмурым. Юки ходила по этой дороге сотни раз, но сложно сохранять самообладание, когда знакомый холм то выглядывает из-за кучи обломков, то скрывается снова. Все изменилось. От домов, которые стояли здесь все детство девочки, теперь остались только бетонные постаменты фундамента, а те здания, что уцелели, вырвало с корнем и разбросало по обе стороны от дороги. Деревья либо общипало, либо повалило. Когда Юки и Така добираются до небольшого кладбища, черные мраморные прямоугольники с могил лежат там раскиданные, будто кирпичики, позабытые ребенком в песочнице. Рядом с дорогой кусок бледного камня покоится на темном постаменте: голова Будды размером примерно с арбуз; шея у нее неровно обломлена, но мягкая улыбка все еще безмятежно подсвечивает лицо.

Юки берет голову скульптуры. До дома еще восемьсот-девятьсот метров, но Будда уж очень похож на того, который подле Годзиллы сидел в саду дедушки. Но не может же быть такого совпадения, верно?

– Пойдем, Юки. Брать вещи с кладбища – плохая примета.

Девочка кладет голову статуи обратно, но поворачивает ее лицом к морю. Едва Юки это делает, откуда-то раздается едва слышное поскребывание когтей животного, бегущего по асфальту.

Но когда она оборачивается, то никого там не видит. Мурашки пробегают через каждый позвонок, тянутся по спине.

– Ты тоже слышала, да? Наверное, собака-призрак…

– Така, а ты знаешь, что случилось с песиком Такэды-сан?

– Со старичком Поти? Да, один из студентов, который приехал из Токио участвовать в спасательной операции, его нашел. Вроде как тот парень был панком или каким-то неформалом, но для песика все кончилось хорошо. Такэда-сан, не поверишь, даже обняла спасителя Поти!

Дорога чуть поднимается, следуя к холму сквозь плотные клубки из деревянных обломков и металла, но Юки прибавляет шаг, пульс ускоряется – доки-доки, – пока девочка едва ли не бежит, неловко перебираясь через завалы, и старается не всматриваться в выглядывающую из них обувь и одежду. Стащенную сюда из домов или с тел утопленников, или… Нет, не думай об этом. Иди вперед, не забывай дышать.

Здесь, в некотором отдалении от моря, еще торчит несколько болезненного вида деревьев, и Юки вдруг понимает, что это долговязые красные сосны, стоявшие на перекрестке трех дорог, и потом она и Така поворачивают налево, и огибают конусообразную гору обломков, и выходят из тумана, и перед девочкой наконец показывается он – дом семьи Хара, гордо устроившийся у подножия холма.

С земли вокруг смыло все знакомые кусты и цветы. Окна темные, из дверных проемов вылился целый поток вещей, а сам дом напоминает угодивший в шторм корабль, дрейфующий среди коричнево-серых обломков. Дорога к нему наполовину расчищена, и Юки сначала трусцой, а потом во весь опор бежит туда, где когда-то была калитка, петляет вокруг куч хлама, с колотящимся сердцем перепрыгивает через ящик и преодолевает последние несколько метров.

И добирается домой.

* * *

Она замирает на пороге, положив одну ладонь на большой резной камень, будто только что достигла бортика бассейна на соревнованиях. Приплыла!

Юки глубоко вдыхает, разглядывая последствия катастрофы.

Ворот нет и в помине. Все, что было за ними в саду, тоже пропало: манекены, бонсаи, почтовый ящик, коллекция дедушки – все унесло, и теперь вместо них там кучи рыболовных снастей и обломков черт знает чего, наваленные у высокого крыльца энгавы, окружающего дом. Сохранились только две вещи: Годзилла, что лежит мордой в засохшей земле, да большие каменные фонари, которые остались там, где упали и раскололись. Большие окна на первом этаже гостиной выбило, а входную дверь сорвало с петель. На фасаде старой части дома видно черные дыры и раны в белых бумажных перегородках разорванных сёдзи.

Тишина давит.

Только ветер и снег вздыхают в соснах, кипарисах и папоротниках выше на холме, а в одном из окон на втором этаже трепыхаются жалюзи, да сердце Юки быстро и легко стучит.

Она ждет, пока пульс успокоится, и закрывает глаза.

– Деда. Татадима[52]. Я вернулась, – шепчет девочка.

Колокольчик под одной из балок крыши негромко звенит раз, другой – Юки снова открывает глаза. На холме над домом что-то движется, и, когда она смотрит туда, как раз успевает заметить, как стая воронов встает на крыло.

Больше ничего. Но на мгновение девочке показалось, будто за ней кто-то наблюдает: возникло такое покалывание, которое ощущаешь, когда на тебе задерживается чей-то взгляд.

Просто воображение разыгралось.

Никогда не ставь слова «воображение» и «просто» рядом, Ю-тян.

Така, тяжело дыша, подбегает сзади.

– Ого! – кричит парень. – А он хорошо сохранился после цунами! Но бардак знатный. И от той кучи мусора счетчик пиликал как ненормальный. Тут все не так плохо, но задерживаться не стоит.

– Я хочу хорошенько все осмотреть.

– Зачем?

– Ну, было бы ужасно, если бы мы ушли, а он просто лежал где-то тут. В тот день я его искала, но вдруг не заметила?

– Ладно. Но я уже говорил: он вряд ли хорошо сохранился. Прости.

– Останется скелет? Или еще и…

Така морщится:

– Не знаю. Как-то раз на школьной экскурсии я видел буддистские мумии. Рядом с Ямагатой. Тела с засохшей кожей. Я потом неделю мучился от кошмаров. А еще, дурак, рассказал Сюто, и он начал надо мной прикалываться.

– Да уж, спасибо.

– Сомневаюсь, что твой дедушка тут, но давай поищем. На всякий случай.

Юки отгоняет мысль о скелетах и мумифицированных телах и изо всех сил представляет, как грубоватый дедушкин голос шепчет ей на ухо:

– Окаэри, Ю-тян. С возвращением.

* * *

Девочка глядит на серебристую кроссовку в руке. Она вся измазана, но блестящие вставки ярко сверкают, стоит вытереть грязь. Точно дедушкина. Юки помнит, как Дзиро изображал, что бежит, лучезарно улыбался – такой живой.

Она поднимает взгляд к холму. Дедушка только шутил, что пошел домой за кроссовками, но все равно кажется, будто он сделал большой шаг прямо к ней. Спустя месяцы видений, кошмаров и мечтаний у Юки есть хоть что-то настоящее, осязаемое. Это крохи, но она им рада. Правая пропитавшаяся грязью кроссовка – напоминание о, может, последней дедушкиной обновке.

Така перебирается через завалы и встает рядом с Юки.

– Видел их тогда на вокзале. Подумал: «Ого, у нее клевый дедуля…» Где ты их нашла?

– Один был в гэнкане, а второй – прямо тут. Не понимаю, как я могла их пропустить, когда мы только зашли.

Она ставит правую кроссовку рядом с левой, будто дедушка только что разулся и оставил их у двери.

– Юки, просто чтобы ты знала. Я быстро все осмотрел на случай, если он еще тут. То есть его тело. Кажется, поблизости его нет. – Така кладет ладонь на предплечье Юки. – Так что можешь об этом не переживать.

– Спасибо. Ты очень добрый.

Така выдыхает, надув щеки, и окидывает взглядом бардак вокруг.

– Никак не могу отделаться от чувства вины. Боже, ну тут и кавардак… Хуже, чем у нас. Что хочешь делать?

– Давай поставим какой-нибудь алтарь. Поищи что-нибудь подходящее. – Юки оглядывается на дом. – Я уже прихватила вот это… – и она достает фото из треснувшей рамки у лестницы: Дзиро и Анна навечно застыли, глядя в объектив в каком-то окутанном дымом токийском клубе 70-х; на молодых лицах – улыбки, в поднятых руках – бокалы. – Можешь достать благовония?

– Твой дедушка любил сётю?[53]

– Может быть. Это же типа виски, да? Его он любил.

– Почти что… Тогда у меня есть подношение, – улыбается Така, лезет в сумку и достает оттуда большую банку. – Кампай! За вас, Хара-сан.

Возвращаясь вверх по лестнице, а потом в коридор, Юки слышит треск язычка и шипение напитка, а сама тем временем переступает через осколки в гостиной. Книги с дедушкиными рисунками мокрым месивом лежат на полу, «Гаро» и гэкига – там же, сырые, покрытые грязью и плесенью. Юки достает из кучи томик поцелее, вытирает обложку рукавом, и перед ней предстает красивая айнская принцесса-воительница с татуировками вокруг рта, изображающими грозную улыбку. Под рисунком подпись: «Дзиро Хара, 1970». То, что надо.

Девочка опять пробирается сквозь столовую и гостиную, высматривая, есть ли в грязной жиже что-нибудь полезное или важное. Но над слоем грязи и ила ничего не видно: ни бабушкиных горшков, ни награды Тэдзуки, которой – Юки знает, несмотря на дедушкино притворное равнодушие, – Дзиро жутко, неимоверно гордился, поэтому она точно должна быть где-то неподалеку. А еще девочка думает о черной жестянке из-под печенья и быстренько проверяет, не осталась ли та в столовой, но через пять минут сдается. Безнадежно.

На дорожке перед домом Така засовывает связку благовоний в разбитый цветочный горшок, наполненный почвой.

– Пойдет?

Юки кивает, приседает, расправляет сморщившуюся фотографию и придавливает ее углы серебристыми кроссовками, а рядом аккуратно складывает томик манги.

– Вау, красота! – говорит Така, прикасаясь к обложке. – Она просто нечто, очень крутая. Я бы с такой не шутил!

Юки смотрит на улыбку воительницы и представляет, как дедушка склонялся над рабочим столом, воплощая идею в жизнь. Линии рта, которые вывел Дзиро, такие уверенные, что даже спустя сорок лет хочется улыбнуться в ответ.

– Ты же прихватил спички?

– Конечно! – отзывается Така и достает из кармана пухлую красную зажигалку. – Э-э-э… хочешь что-нибудь сказать? Или мне просто зажечь?

– Сколько сейчас?

– Тютелька в тютельку. 14:46.

– Тогда зажигай, а мы подумаем о случившемся. Вспомним дедушку и всех, кто погиб.

– Если честно, то я никогда не могу понять, что делать, когда молишься.

– Мне кажется – то, что считаешь нужным. Готов?

Парень приседает, прикрывает пламя рукой, чтобы не задуло. Черная связка благовоний вспыхивает, начиная источать кедровый дым, ребята стоят плечом к плечу и смотрят на фото, а потом Юки кланяется. Взгляд падает на кроссовки, на молодого улыбающегося мужчину и прижавшуюся к нему женщину.

А рядом с ними на Юки грозно взирает айнская воительница – гордая чужеземка, гвоздь, который никак не забить, – такая же, как и ее создатель.

Юки делает вдох, закрывает глаза и вспоминает, как дом трясся, танцевал вокруг них и каким стойким и надежным в эти долгие, мучительные минуты оставался дедушка. Какой теплой и сильной была его рука…

А о чем он думал потом, когда возвращался домой? О чем думал, когда умирал?

Налетает порыв ветра – и тут же стихает. Юки чувствует запах благовоний, а потом наконец выдыхает.

– Деда, – тихо произносит она. – Покойся с миром.

– И прошу, примите мои извинения, – бормочет Така, ставя банку рядом с фото. – Пусть вам и всем… будет хорошо… где бы вы ни находились. Простите, что пока вас не нашли.

Юки пристально глядит на фото, а потом на вершину холма.

Представь, что ты ворон, и сможешь им стать.

Вообрази, что влюблена, – и полюбишь. Представь, что ты супергероиня, и сможешь взмыть в небо!

Юки позволяет воображению подняться по заснеженному склону.

Стрелки на часах переползли за 14:55. В это же время год назад они с дедушкой, наверное, шли к холму, и Дзиро все еще ходил, говорил… «Может, надо было что-то сделать на холме? – думает Юки. – Устроить там ритуал?»

А может, это не имеет значения и важно то, что я тут.

Но, по правде говоря, она ощущает себя как-то пресно. Будто должно было случиться что-то еще или следовало сделать что-нибудь более конкретное. Не стоило ожидать, что дедушка внезапно нарисуется из воздуха, словно в аниме.

– Така?

– Ага?

– Дедушка больше ничего не говорил тебе по телефону? Ты ведь, наверное, был последним, с кем он общался?

– Наверное, – задумчиво хмурится парень. – Я спросил, все ли с тобой хорошо.

– И что он ответил? – шепчет Юки.

– Что-то типа того, что с тобой все будет в порядке. Потому что ты сильнее, чем ты сама считаешь.

Дым благовоний змеится вокруг них, рисует узоры в холодном воздухе, а у Юки на душе становится легче.

– Это приятно. Что-нибудь еще?

– Ну, как я и говорил, он собирался что-то забрать, а потом вернуться к тебе.

– Он правда не уточнил, что именно?

– Я бы тебе уже давно сказал, ты так не думаешь? Ты вообще как? В норме?

Юки оглядывается: от моря, поглощая все вокруг, поднимается туман. Холм то пропадает из вида, то появляется снова.

– Что там по радиации?

– Три целых восемь десятых.

– Я почему-то думала, что он может быть тут, понимаешь? – Девочка снова смотрит на кроссовки. – Может, стоит дождаться времени, когда хлынула волна, ну, думаю, именно тогда…

– Ладно. Но я не хочу тут застрять, когда начнет темнеть.

Юки кивает:

– Ты правда уверен, что встретил фунаюрэй?

– Ты же вместе со мной все видела в доме престарых, – чешет в затылке Така. – Что бы сделал твой дедушка? Если бы был тут?

– Он бы дал волю воображению или поступил не так, как сделали бы на его месте другие…

– А-а-а, амонодзяку, да?

Юки непонимающе глядит на собеседника.

– Так говорят, когда ты делаешь по-своему только потому, что остальные поступают иначе. Вообще-то, амонодзяку – демоны.

– Он не был демоном.

– Это просто такое выражение. Похоже, я чуток переборщил! Итак, что бы он сделал?

Юки указывает на холм:

– На Обон мы разводили там костер, чтобы проводить духов домой.

– Тогда давай разожжем, – улыбается Така. – Но можем привлечь внимание.

Ну конечно! Это же идеальное решение!

– Плевать. Давай разведем костер тут – чем больше, тем лучше.

Така с улыбкой поднимает левую руку и дважды высекает искру зажигалкой.

* * *

Пока они копались в доме, Юки успела согреться, поэтому, глядя на пламя, снимает толстовку. Така швыряет еще один кусок доски в костер, и огонь вздымается ввысь, а в горячем воздухе начинают танцевать искры. Парень встречается со спутницей взглядом блестящих глаз.

– Еще, Юки?

– Еще! И еще!

Тянутся минуты, треск костра заменяет разговор, но руки и ноги Юки только наполняются энергией от новой работы. Она тащит обломок книжной полки к огню, подносит его ближе и смотрит, как пламя вгрызается в дерево.

Счетчик Гейгера лежит на веранде, позабытый, а рядом с ним – старый фотоальбом, который нашелся под расколоченным комодом в саду. Большинство снимков пропало, но некоторые до сих пор остались в пластиковых кармашках, смазавшись от сырости и плесени: кадры с дедушкой и бабушкой в отпуске, сделанные лет тридцать (или даже больше) назад во время прогулки с двумя маленькими дочурками. Рождественское поблекшее фото в семейном доме: мама, папа, Дзиро и Анна выстроились на этом самом месте. Дом в окружении деревьев, тогда – куда более низких.

Чем выше поднимается пламя, тем светлее у Юки на душе. Завеса дыма клубами накрывает ребят – глаза начинает щипать, – но потом отступает. Девочке кажется, что время от времени среди потрескивания она слышит какие-то звуки, будто ветер шуршит листвой летом или течет вода. А иногда чувствует, словно кто-то за ними наблюдает, и тогда смотрит на вершину холма или в сторону размытых отблесков моря.

Юки вспоминает, как Дзиро невнятно хмыкал, когда они ждали духов: «Не спугни тех, кто мог прийти, Ю-тян, просто жди. Просто жди».

Ветер стихает, и пламя с дымом выпрямляются. Что-то внутри костра сдается под напором огня и с грохотом посылает сноп искр в воздух.

– Хватит? – спрашивает Така. – Я выдохся. И думаю, скоро пора уходить.

– Можем просто посидеть и немного на него посмотреть? Из дома.

Така стреляет глазами в сторону моря.

– Ладно. Но недолго.

– Я столько ждала. Не хочу пока уходить.

– Конечно. Все равно надо перекусить. И у меня есть вторая банка того крутого сётю. Папа припрятал несколько…

Он выуживает еду из сумки, а рядом ставит банку.

– Ты много пьешь?

– Не-а. Только по особым поводам. А это же особый повод, правда?

– Очень.

Девочка смотрит на осунувшееся лицо Таки, а его темные глаза ловят ее взгляд.

– Как ты, Юки?

Ее щеки разрумянились от костра.

– Я благодарна, что вы соблаговолили почтить меня своим присутствием, Така-сан.

– Эй, я же говорил тебе завязывать с любезностями!

Она игриво стукает его по плечу:

– Просто шучу.

Така улыбается:

– Подловила.

Они сидят на краю дорожки у старого дома, под разодранными сёдзи и разбитыми окнами, но так, чтобы до них долетало тепло костра, и в тишине едят печенье и рисовые треугольнички-онигири.

Така отпивает сётю и протягивает его Юки:

– Персиковое. Не против, если разделим?

Она смотрит на край банки, вытирает его рукавом, делает глоток – и тут же закашливается, как только обжигающая жидкость попадает в горло.

– Крепкое!

Парень аккуратно забирает у Юки сётю.

– Не увлекайся, если не привыкла к такому.

– Така?

– Мм?

– А ты как думаешь, что происходит с людьми после смерти?

Тот возводит взгляд к небу, думает, на мгновение прикрывает глаза.

– Я много об этом размышлял. Читал и думал, когда был на юге. – Он снова смотрит на Юки. – Так, у нас с тобой очередной мысленный эксперимент, ага? Где находится коноё? Наш мир?

– Ну, тут. Прямо тут, – показывает на землю перед собой Юки.

– А что насчет типичного рая? С Богом, облачками, всяким таким?

Она тычет пальцем вверх.

– А ад?

Юки дергает большим пальцем вниз.

– Ясно, это легко. Тогда следующий вопрос: где аноё? Тот, другой мир? Куда духи отправляются в Бон.

– Ну, э-э-э…

– Не знаешь, куда показать, да? Он здесь, как бы вокруг нас. Но это не коноё. Он существует параллельно.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Да потому что я сам ни черта не знаю.

Огонь медленно оседает, и Юки пристально всматривается в него, а потом бросает через плечо взгляд на темные внутренности дома.

– Годы придется все восстанавливать. Если никто не возьмется, сделаю это сама. Когда-нибудь.

– Я тебе помогу, – тихо предлагает Така. Он возвращает ей банку, и Юки снова делает глоток. Теперь сётю согревает желудок, и она отпивает еще немного холодной обжигающей жидкости, замечая, как Така придвигается к ней поближе, пока не прижимается к ее боку.

– Ты не против, Юки?

– Нет. Дайдзёбу.

– Я ни на что такое не намекаю, – поясняет ее спутник. – Просто хочется побыть рядом.

– Приятное ощущение.

– Мне было одиноко. Ну, то есть… все знакомые моего возраста уехали… или умерли.

Что-то в костре бахает, и ребята подпрыгивают, а потом смотрят друг на друга, улыбаясь, и устраиваются обратно. Юки прислоняется к Таке посильнее.

– Мне показалось, что ты что-то хотел сказать, когда мы жгли благовония, но потом передумал.

– Не важно. Давай помолчим.

– Уверен?

– Вот так хорошо. Как сейчас.

* * *

Юки чувствует лицом и руками теплое горение костра, ощущает близость Таки и смотрит на пламя, наблюдая, как его свет оживляет фасад дома, а минуты тянутся и тянутся. «Волна бы уже добралась досюда, – думает девочка. – Может, в это время год назад я была в воде. Или дедушка умирал…»

Така дышит размереннее, и вот его вес наваливается на Юки.

Наверное, уснул.

Дома сейчас часов 7 утра. За последние месяцы Джоэл стал ей очень дорог: именно дружба с ним помогла Юки добраться сюда. Но она никогда не была близка – вот настолько – с парнями. Она думает о «влечении» Таки к той, из Осомы, о девчонке из ресторанчика суши, которая классно целовалась, и ощущает, как в животе опять неприятно сводит от зависти. Может, надо подать знак? Вот только что, когда Така на нее засмотрелся, казалось, что он что-то скажет или даже поцелует ее, но потом момент был упущен.

– Така?

– Мм?

– Спишь?

– Ага.

– Ты… ну… не мог бы меня как-нибудь приобнять?

Он прислоняется спиной к старому дому и тянет Юки за собой, чтобы та полулежала у него на груди, а потом закидывает руку спутнице на плечо.

– Так?

– Ага. Спасибо.

Снегопад немного усиливается, и полет снежинок, тающих, стоит им приземлиться, гипнотизирует. Время от времени они кружатся от порывов ветра, но в остальном ничего не нарушает покоя. Така устраивается поудобнее.

– Юки, а как вы проводили здесь Обон?

– Волшебно…

– Волшебно? Мы просто ездили семьей на кладбище и наводили порядок на могилах родственников, знаешь, как и все.

– Было тепло, и мы собирались за большим столом в старой части дома, и тетя Казуко рассказывала истории о дурацких концертах, и мама с папой немного выпивали и смеялись, наконец-то расслаблялись, вместо того чтобы занудствовать, как обычно. И потом мы – я и дедушка – разжигали большой костер на холме.

– Звучит классно.

– Ну, иногда случались скандалы. Папа ощущал себя не в своей тарелке, потому что о-о-о-очень плохо знал японский. И мама с тетей могли спорить… Короче, не идиллия.

– На то это и семья, разве нет? Передай-ка сётю.

Така забирает у нее банку.

– Пожалуйста. Допивай. Ты правда помог бы мне все тут восстановить?

– Скорее всего, придется подождать. Но да.

– Ничего не слышишь? Тсс…

– Это просто костер.

– Нет. Что-то другое.

Если честно, ей стало не очень удобно так сидеть, и то ли из-за перелета, то ли от усталости, то ли потому, что мысли чуть затуманены алкоголем, но и вставать и разрывать объятия ей тоже не хочется. Стоит ли еще что-то сделать? Или просто насладиться моментом? Подумать о дедушке. О костре и о Таке. Об Анне, о том, как мама и Казуко здесь росли и играли…

Юки закрывает глаза, слушает потрескивание костра, вдыхает нотки благовоний и дыма. Ветер шуршит в сосновых кронах. А с ним доносится еще какой-то звук? Как будто близко, но в то же время далеко…

Девочка слышит дыхание Таки, и вдвоем они погружаются в сны, которые не запомнят, а снежинки медленно падают, дневной свет меркнет, на ступенях сзади щелкает счетчик Гейгера, и ветер аккуратно листает страницы расплывшегося фотоальбома.

* * *

Где-то в старом болоте шепчет камыш.

Машина со стоном оседает на куче обломков, скидывая хлопья ржавчины в соленую черную бездну внизу.

На веках бетонных лягушек, глядящих на море, собирается снег.

А еще дальше океан неустанно движется в своем неумолимом ритме: каждая волна нарастает, разбивается о разрушенную плотину, откатывается и становится громче, громче…

Белая сова ухает в ночи, пикируя с холма в ночной погоне за радиоактивными полевками.

И малыш-лис подбирается к костру.

Он нюхает сумку Таки, подкрадывается к спящим путникам, а его усы застывают в миллиметрах от руки Юки. Зверек аккуратно облизывает пальцы девочки, а потом, когда та шевелится, оранжевой молнией бросается на задний двор.

Юки внезапно просыпается, стряхивая с себя пелену дремы; во рту ощущается застарелый привкус персикового сётю.

Темнота закрыла восточную часть горизонта. Еще не ночь, но день почти кончился. За спиной Юки размеренно и глубоко дышит Така: грудь опускается и вздымается.

А потом снова этот звук – настойчивое постукивание, знакомое, но не получается понять, что‘ это.

Юки прислушивается внимательнее.

Вроде откуда-то сверху? Да, похоже, что звук идет с холма.

Девочка аккуратно поднимает руку Таки со своей груди и встает, покачиваясь. Следуя за звуком, Юки идет по дорожке и спускается по двум каменным ступеням черного хода. Теперь она за домом, в саду, усеянном обломками и измазанном запекшейся серой грязью, а слева виднеется скелет студии.

Кажется, что-то мелькнуло на старой тропинке к холму? Юки моргает. Может, померещилось, но ощущение, словно там нечто двигалось, подталкивает ее, и девочка бежит сквозь хаос и карабкается по обвалившемуся после землетрясения склону – грязь там уже проросла сорняками. Юки быстро, но неловко взбирается туда, где раньше стояли кормушки (теперь земля здесь выскоблена волной), а потом – выше и выше, задыхаясь, лезет вверх по тропинке, которая становится все круче, перебирается через запутавшиеся голубые сети, ведра и куски гипсокартона, покрывающиеся зеленью. Ветер больше не вздыхает, и девочка слышит лишь стук сердца, сбивчивое дыхание, шуршание поросли, а потом из этого ритма в ее мысли проскальзывает дедушкина любимая песня про слезы и опять крутится в голове по кругу. Кажется, будто сейчас произойдет нечто особенное, поэтому Юки неуверенно выдыхает слова, карабкаясь к вершине Маленькой горы.

Не дойдя до скалистого выступа, девочка замирает.

– Эй! Есть тут кто?

Может, то был патруль. Или кто-то еще пришел сюда на годовщину трагедии? Или это полиция?

Юки дважды глубоко вдыхает и выдыхает, а потом, отталкиваясь руками и ногами, уверенными, будто поршни в двигателе, делает последний рывок и подтягивается под знакомый звук.

Когда она видит, что ждет ее на их с дедушкой сторожевом посте, колени подкашиваются.

Из земли на месте, где Юки и Дзиро стояли на карауле, почти там, где они расстались год назад, торчит старый пластиковый ветрячок. Лопасти безумно вращаются, и их жужжание заполняет собой холм, уши девочки, ее мысли – заглушает все, даже вечно повторяющуюся песню.