Юки и Така молча стоят, глядя на бледное такси, врезавшееся мордой в подрагивающие на берегу камыши. Одна из дверей вырвана, а арки колес давятся водой и грязью. Гдето слева в темноте раздается всплеск, и тут же испуганно вскрикивает какая-то птица. Юки подпрыгивает, выискивая источник звука, а потом снова смотрит на своего спутника, но тот не может отвести взгляд от развернувшейся перед ними сцены.

– Это папа.

– Така, я не понимаю… Автомобиль же явно стоит тут очень давно. Сразу видно.

Но тот уже летит к смятым останкам машины на берегу: ее капот впечатало в противоположный конец канала, а разбитое стекло паутиной трещин бликует в подрагивающем луче фонаря. Выцветшие красные иероглифы на шашечках гласят: «ТАКСИ ДЖИММИ ИЗ ОСОМЫ».

Юки широко открытыми глазами смотрит на автомобиль, который камыш и заросли сорняка тянут на илистое дно, а потом тоже сбегает на берег, где Така уже наполовину забрался в побитое тело такси, обводя фонариком темный салон.

– Така, да что происходит?!

Парень смотрит на нее лихорадочно блестящими глазами:

– Это его машина, Юки. Помоги поискать в канаве!

– Я не понимаю…

– Он погиб. Из-за цунами, Юки, что тут непонятного? Раз мы нашли машину, то надо попытаться найти и его. Я никогда так далеко не забирался, а он должен быть где-то тут.

Его голос звучит полубезумно, даже страшнее, чем там, на холме, и тут Юки резко осознает всю суть происходящего.

Ее плечи опускаются. До этого ей казалось, будто Така что-то скрывает, хочет чем-то поделиться, и теперь все встало на свои места. Юки шлепает в грязь и воду, тоже заглядывая в затхлый салон такси.

– Така, мне очень жаль.

– Я посмотрю вокруг. Помоги мне.

В ногах под сиденьями скопилось сантиметров тридцать грязи, не меньше. Юки замечает в тусклом свете четки, обвившиеся вокруг зеркала заднего вида, и аккуратно их снимает. Смотрит на находку, а потом идет к Таке, вкладывает бусины в его трясущуюся ладонь.

– Юки, у меня не получается его найти…

– А что насчет фунаюрэй?

– Мне нужно отыскать его тело. Плевать на них.

– Хорошо, помогу. Но ты сам сказал… помнишь… что мало что могло остаться. И радиация высокая, так что…

– Всего несколько минуток. Прошу.

Вместе они прочесывают оба берега, несмотря на грязь и воду, пропитывающие брюки и забивающиеся в обувь, водят фонариком по хлопающим на ветру кускам пластика, обломкам домов и машин.

Шагах в двадцати от искореженного такси из камышей торчит смятый пуховик, и ребята резко вдыхают – но тот оказывается пустышкой.

– Така, это его?

– Не уверен. Может…

Но больше им не удается найти ни следа Джимми.

В конце концов через десять минут Юки осторожно кладет ладонь на плечо спутника.

– Ты же видела, да? Видела, как ехала машина? Я точно видел.

Мыслями девочка возвращается к суматохе последнего получаса: заполошенному спуску с холма, мелькавшим на болотах бледных силуэтах, мигающим огонькам. Было ли это все на самом деле или Юки и Така просто устали и не выдержали эмоционального напряжения? «Но ощущалось все вполне реальным», – думает девочка. И может, она и правда видела такси: всего на секунду заметила, как среди моря обломков мигнул огонек, а потом чувства зашкаливали, дозиметр надрывался, и они с Такой, выскочив из дома, ринулись в погоню за чем-то, похожим на мелькающие вдали красные задние фары. Парень бросил взгляд через плечо, округлил глаза еще сильнее и судорожно поманил Юки за собой, а счетчик Гейгера все визжал, сётю и прилив адреналина пульсировали в ее теле, а сама она поддалась страху и бежала, бежала, бежала. Иногда ей казалось, будто она слышит мотор, а иногда – нет, но Така никак не останавливался, и они двигались вперед, карабкались и снова спешили дальше, глубже в зону отчуждения – по дороге, которая тянется на юг к атомной станции, а потом сворачивает вглубь острова на Шестую магистраль. Дважды они оказывались в тупике перед мостами, разрушенными цунами, и приходилось делать крюк. Перевернутые набок туши машин вырисовывались из темноты, балансировала на огромной волне черных обломков белая рыбацкая лодка, а Юки и Така в третий раз шли к бездне океана. Парень засомневался, но его спутница решительно зашагала к тихоокеанскому прибою. Там (даже если призраки где-то и ходили) не было ни следа тех жутких фигур, так что ребята пробежали вперед еще метров сто, потом свернули прочь от моря на небольшое возвышение – широкий сточный канал, ведший к дороге, и тут у Юки заныло под ложечкой, а Така внезапно снова бросился бежать со всех ног, жестом подзывая девочку за собой.

– Там машина в кювете! Папина!

* * *

Ладонь Юки все еще покоится на плече Таки.

– Кажется, видела. Огоньки фар… Не знаю. Но хотя бы мы нашли такси, да?

– Я точно видел, как оно едет. И ты тоже видела, Юки. Но я не заметил, чтобы папа сидел за рулем, – только машину. Боже…

Голос Таки дрожит, надрывается, плечи парня поникают, потом чуть подрагивают, а затем трясутся.

На долгое мгновение Юки замолкает.

– Ты поэтому хотел сюда сходить? Чтобы его поискать?

Така громко всхлипывает, вытирая нос тыльной стороной ладони.

– Прости. Я просто никак не могу… поверить. Все слишком настоящее: и машина тут, и все остальное…

– Не спеши. Постарайся дышать глубоко, – увещает Юки, растирая его ладонь в своих. Рука Таки холодная, как ледышка.

– Я искал и искал, – говорит он срывающимся голосом, – искал на границе с зоной, все места перебрал, всё перепробовал. Я просто не мог смириться с мыслью, что он… все еще там. Но я никогда так далеко не заходил. Пугался, да и радиация высокая. – Он набирает полную грудь воздуха, а потом достает из кармана дозиметр и смотрит на экран. – Вот черт. Она до сих пор высокая. Надо идти.

– Тогда давай помолимся. И пойдем. Можем потом вернуться…

Вдвоем они молча стоят на берегу и, глядя на такси, складывают руки в молитве, а потом кланяются.

Еще раз громко всхлипнув, Така шепчет:

– Прости, папа.

– Ты сделал все, что мог, – утешает Юки. – На что был способен. Никто не смог бы лучше.

Така мотает головой, потом еще раз смотрит на такси среди покачивающихся камышей и поворачивает прочь от моря.

– Хочешь об этом поговорить?

– Дай мне время, ладно? И еще мне нужно убедиться, что мы идем правильно.

* * *

Дорога петляет через территорию с обломками домов справа от реки, потом взбирается на возвышение. Постепенно кучи мусора остаются позади, а здания вокруг теперь целые, хотя все еще пустые, безжизненные, без света в окнах. Хлюпанье грязи в кроссовках напоминает Юки о ее долгом ночном марше с Такэдой-сан, но почему-то мысль не вызывает ни намека на панику. И даже страх наткнуться на фунаюрэй растворяется по мере того, как вместе с Такой девочка медленно карабкается прочь от равнины и зоны цунами. Юки оглядывается, но видит только ночной мрак и едва заметное свечение океана вдалеке.

– Така, ты как? Не хочешь поговорить?

– Все нормально. Чуть-чуть замерз. Сильно замерз.

– И я, – тут Юки замолкает и вглядывается в темноту. – Но почему ты раньше не рассказал о папе? Все никак не могу понять. Прости. Но я ведь могла бы тебе помочь.

Така сильно дрожит, все еще пытаясь сдержать рыдания, и Юки снова сжимает его руку в своих.

– Не знаю. Мне казалось, что, если скажу, будто он в отъезде – всем скажу, – тогда так и станет. Что он каким-то чудом вернется. Или я хотя бы смогу остаться дома, – всхлипывает он. – Так тяжело, когда ничего не получается найти, так что… Не знаю, мне просто нравилось думать, что он где-то там, ездит на такси. Может, подвозит тех, кому нужна помощь. Вот я идиот.

– Ты не идиот. Но нам не нужно ничего утаивать друг от друга. После всего, через что мы прошли. Мы же друзья, нет?

– Да, конечно, – натянуто улыбается парень и снова смотрит на счетчик. – Нужно идти дальше. Я в порядке.

Дорога пересекает заброшенный промышленный район, минует здания, пострадавшие от землетрясения или запустения, зияющие проемы ворот, за которыми скрывается темнота внутри, а ребята спешат дальше. Так они добираются до заброшенного конвейерного ресторана суши; его вывеска обвалилась, перегородив путь. Юки и Така пробираются под ржавеющим металлом и выходят на пустынный простор Шестой магистрали.

Указатель рядом с ней сообщает, что путь направо ведет к Намиэ, Одаке и Осоме; путники идут мимо опустевшего гаража, супермаркета, погасшего автомата с раменом. Вокруг – ни одной машины, да и тишина стоит полнейшая – ее нарушают только шаги и дыхание ребят, ступающих по центру асфальтового полотна. Холодный ветер катит банку в пустоту вслед Юки и Таке, в направлении атомной станции.

– А если нас заметят? – спрашивает девочка.

– Дорога все еще перекрыта. А если сюда доберется полиция или кто-то вроде них, то просто быстрее домчимся до дома. Да и какая теперь разница?

– А про то, что ты собирался жить с мамой и ее новым парнем, – правда?

– Да, много времени провел у них в прошлом году, – снова хлюпает Така. – Но несколько раз возвращался, чтобы подобраться как можно ближе. И переехал сюда, как только в зону начали пускать. Наврал им, что отправился в Токио. Тут теперь так странно: всю жизнь ходил по этой дороге, а теперь словно попал в кино.

За небольшим поворотом чуть в отдалении от Шестой магистрали показывается большое квадратное здание с померкшим неоновым словом «ПАТИНКО» на вывеске, выделяющейся на фоне мутных, подсвеченных луной облаков. Зал с игровыми автоматами под ней – громоздкая темная масса, рядом с которой на асфальте валяются куски бледно-голубой обшивки.

Така замирает, а потом направляется туда.

– Така? Ты куда?

– Подожди немного, ладно? – бросает он через плечо. Где-то в глубине заброшенного здания лист металла медленно громыхает на ветру.

– Ты что делаешь? Мы же собирались уходить, – пыхтит Юки, догоняя спутника.

Така останавливается посреди заросшей сорняками парковки и, глядя на зал патинко, перебирает в руках четки.

– Знаешь, папа ехал в дом престарелых, а потом в Томиоку. Когда все началось, он был на открытой местности… Если бы я не забыл тогда телефон, ему бы не пришлось меня отвозить, и, может…

– Нет! Така, нет. Нельзя так думать. Скорее всего, волна бы и так застала его врасплох. А ты, может, утонул бы в поезде. Такие сожаления – пустая трата времени.

Плечи Таки поникают, а на бледном осунувшемся лице застывает щемящая тоска.

Юки гладит спутника по предплечью:

– Давай, пойдем. Надо согреться.

Но Така все еще глядит на зал с автоматами.

– Не знаю… Как ты и говорила, мне кажется, что мы слишком мало сделали для папы, вроде как не помянули его. Мне просто хотелось его найти… Почему он? Почему не я? Юки, я так по нему скучаю.

– Он всегда выглядел очень приветливым. Наверное, был хорошим отцом.

– Да, был.

– А мне всегда было интересно: почему его прозвали Джимми?

– Ну, знаешь, как Джимми Хендрикса, известного гитариста. Папа носил примерно такую же кудрявую прическу, потому в семидесятые, когда он был подростком, его так и прозвали. А потом имя прицепилось на долгие годы.

Така чуть дуется.

Юки оборачивается, глядя в сторону семейного дома.

– Слушай, когда я была на холме, у меня начала зарождаться идея. Можно задам тебе странный вопрос?

– Давай.

– Если бы ты мог провести с папой еще несколько мгновений, что бы ты сделал?

Така окидывает ее взглядом.

– А есть разница?

– Конечно есть. Ну, как бы ты поступил? Где бы хотел оказаться вместе с ним?

– Не знаю… просто бы покатался на машине. Или пошел бы в тот ресторан с суши и поболтал. Или отправился бы вместе поиграть в патинко. Тут. В этом году меня бы уже пустили…

– Тогда давай представим, что он здесь, играет в автоматы. Как и обычно. Довольный. Представь, что тут ярко, шумно, а твой папа рядом.

Металлический лист где-то в глубинах здания снова лязгает.

Така переминается с ноги на ногу.

– А потом?

– А потом он будет словно рядом с тобой. По крайней мере, я так считаю. Можем оставить его тут.

Парень на мгновение замолкает.

– То есть… я не хочу тебе указывать.

– Нет, – говорит тот. – Нет, мне нравится. Давай так и сделаем.

– Только хорошо представь. И тогда он появится.

И они стоят вместе, глядя на темные очертания здания, и Юки закрывает глаза и рисует в воображении, как загораются огни.

* * *

Шестая магистраль тиха и пустынна, когда ребята проходят мимо супермаркета, казино, квартала ресторанов с потухшими окнами и вывесками вроде «Рай серфера» и «Приятный вид», – здания уже теряются среди ростков бамбука и травы. Юки поднимает взгляд к небу и замечает, что оно прояснилось, луна низко повисла над горизонтом, а вокруг нее, над их с Такой головами, склонилась целая россыпь звезд.

– Такие яркие, – подмечает Юки, пытаясь приободрить спутника. – Звезды просто сияют. Смотри!

– Ага, потому что почти нет светового загрязнения. Наверное, тысячу лет назад небо так и выглядело.

– Но тут почему-то нет Млечного Пути. С Маленькой горы всегда было видно…

– Не то время года. Сейчас мы развернулись в другую сторону от центра нашей галактики. – Така делает вдох, старается взять себя в руки и указывает на небо: – Эта часть Вселенной называется Местным сверхскоплением галактик. Должна еще пролетать комета, но мой телескоп унесло волной…

– Так ты и правда суперумный.

Така фыркает, но его лицо еще немного светлеет:

– Я же говорил.

– Твой папа бы тобой гордился.

– Продолжай в том же духе, и я снова расплачусь. Хватит с меня на сегодня.

Они снова идут молча, разглядывая пустоту вокруг. Когда раздается внезапный шорох, оба подпрыгивают, а потом Юки светит фонариком в сторону звука, и в луче света на них моргает енот, который тут же удирает в темноту, сжимая что-то в пасти.

Снаружи небольшого магазинчика-комбини валяется связка газет, раскисших от дождя и ветра. Когда Юки наклоняется, то замечает, что дата на страницах – 11 марта 2011 года.

– Как там радиация?

– Уже получше. Если повернем направо, будем идти мимо общественного центра. Оттуда уже вывезли радиоактивную почву.

– Мы уже выбрались из зоны заражения?

– Не совсем. Но почти. – Така смотрит на часы. – Боже, три тридцать утра.

* * *

Темнота под кронами деревьев гуще, но с каждым часом звезды на востоке начинают тускнеть.

Така осматривается.

– Ты в норме? – спрашивает Така.

– Ага.

– О чем думаешь?

– Така, это ты был?

– Ты про что?

– Это ты закопал на холме коробку и поставил ветрячок? Когда был в зоне в прошлый раз?

Она поднимает взгляд на худое лицо спутника, но тот отворачивается к деревьям.

– Конечно нет.

– Честно?

Така снова смотрит на нее, но в тени сосен лицо разглядеть сложно.

– Откуда мне знать, где все это найти и закопать?

– Может, когда дедушка тебе звонил, то что-то про это сказал?

– Нет, я совсем об этом не знал. А что за прикол с ветряком?

– У дедушки в саду торчал абсолютно такой же.

– Знаешь, их ставят в память об умерших детях. Когда-нибудь была на севере у Осореямы? Там жутко мрачный пейзаж, а на его фоне крутится куча ветряков – для ушедших ребят.

Юки резко тормозит.

– Я всегда думала, что его воткнули в саду, чтобы радовать меня мелкую. Но он был для кое-кого другого.

– В смысле?

– Долгая семейная история, потом как-нибудь расскажу.

Все складывается: кокэси, приятель по играм из детства – дзасики-вараси, – погибший в младенчестве дядя, ветряк. Получается единая картина. И Мальчик-Волна в нее вписывается.

– Юки, можно взять тебя за руку?

Девочка поднимает брови:

– Зачем? Испугался?

– Нет, глупышка. Потому что мне нравится, какая ты.

– Тогда хорошо.

Когда Така берет ее ладонь в свою, становится теплее, и ребята идут дальше, поглощенные своими мыслями, и океан становится все ближе, а первые лучи начинают проклевываться сквозь ветви деревьев. Юки сжимает ладонь спутника.

– Така, у нас получилось.

– Хорошо, что мы нашли папино такси, но…

– На душе стало легче?

– В каком-то роде. Не совсем. Знаешь, в шахматах иногда делаешь элегантный ход и думаешь: «О-о-о, вот оно!» – и все получается. А тут… кавардак.

– Кавардак?

– Может, мне немного лучше. – Он ловит ее взгляд. – А тебе полегчало?

– Понимаешь, я надеялась, что дедушка будет вот прямо тут. Он как будто звал меня месяцами.

– Ты же видела те силуэты, да? Скажи, что да, или я решу, что рехнулся.

– Видела.

– А что насчет папиного такси? Оно же правда ездило?

– Я его видела, – заверяет Юки и еще раз крепко сжимает его руку. – Всего на мгновение.

* * *

Через пятнадцать минут они доходят до знакомого Юки перекрестка. Справа прибрежная дорога сбегает к разрушенной части трассы и дому Хара, а слева стоят город и порт Осомы. Снова слышны раскаты волн, восход окрашивает горизонт, а через секунду в поле зрения появляется океан. Взгляд Юки скользит по лучам, собирающимся на поверхности воды, а потом быстро перескакивает на Осому.

– Надо обойти пункт охраны, – напоминает Така. – Возвращаемся в лес.

Впереди маячит темный силуэт святилища Инари, неярко светятся алым тории, а один из лисов-стражей у входа валяется на боку, пока второй пристально глядит на путников под доносящиеся справа вздохи океана.

– Давай заглянем в храм, – негромко предлагает Юки. – Если нас поймают, то не страшно. Мы с дедушкой заходили сюда за день до всего, что случилось, и он хотел вернуться. Выполним его пожелание.

– У меня нет сил спорить ни с кем из Хара, – устало улыбается Така. – Если хочешь – ладно, так и быть.

Когда они подходят ближе, то видят, что на верхнюю ступеньку положили несколько свежих букетов. Рядом – еле заметные фото, укутанные в шуршащий целлофан, бутылки воды и саке, штук пять ярких мандаринов-микан, сверкающих среди подношений, будто яркие оранжевые солнышки.

Биение моря становится громче, сливается со стуком сердца Юки.

Она наклоняется рассмотреть фото, и на нее глядят лица пропавших без вести и погибших: мальчик и девочка, мужчина средних лет, с широкой улыбкой восседающий на мотоцикле, два старика и седая женщина – у последних трех снимки отдельные, и каждый из стариков строг и полон достоинства.

Така складывает руки в молитвенном жесте и закрывает глаза; Юки делает то же самое, опускаясь в низком поклоне.

Она думает о том, как дедушка остановился тут в свой последний вечер, о странном выражении на лице Дзиро и представляет, что тот теперь где-то далеко в океане. Или смотрит на нее с небес. Или медленно идет за ней и Такой.

Никогда не ставь слова «воображение» и «просто» рядом.

Юки поднимает голову. Свет над морем стал ярче, и водная гладь окрашивается в привычные оттенки нежного бирюзового и голубого, отражая лучи, а алые ворота-тории обрамляют ее, немного размытые оттого, что в глаза дует ветер.

Девочка оглядывается и видит…

…строго глядящего на нее лиса-стражника…

…облако Такиных кудрей, развевающихся на ветру, губы парня, шевелящиеся в молитве или беззвучной речи…

…качающиеся, колыхающиеся сосны и дорогу, ведущую к утесам и дому…

И дедушку, застывшего по центру асфальтового полотна, – совсем как настоящего.

Дзиро стучит по дороге тросточкой, сверкая серебристыми кроссовками, а потом улыбается и указывает рукой на дальний угол храма. Юки сразу понимает, что нужно сделать.

Она рвется вперед, стягивая со спины рюкзак, и вытаскивает пластиковый ветрячок.

– Ты что делаешь? – окликает Така, бросаясь за Юки следом.

– Отправляю мальчика домой.

– Чего?

– Его место здесь. С дедушкой. У моря.

Юки достает выцветшего кокэси с голубыми волосами из кармана и долго и пристально смотрит на мальчика. Волны, омывающие его ноги, едва заметны в утреннем свете, а выражение его лица спокойное: уголки глаз и рта чуть приподняты, словно он вот-вот улыбнется.

– Бабушка и дедушка оставили его под студией, – рассказывает Юки. – А потом, в детстве, я с ним играла. С дзасики-вараси, понимаешь?

– Правда?

– Оставим его тут.

– Не хочешь забрать с собой?

– Нет. Ему надо быть тут. Подержи его.

Юки залезает на верхнюю ступеньку, а потом карабкается на камень, служащий опорой для колонн, удерживающих крышу.

– А теперь давай его сюда.

Девочка аккуратно берет куклу, поднимается на цыпочки и ставит кокэси на балку так, чтобы уберечь от ветра и любопытных зевак. С его поста даже видно кусочек океана.

Она убеждается, что кукла стоит хорошо и может любоваться волнами, аккуратно разжимает пальцы и неловко слезает вниз, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

– А теперь что? – спрашивает Така.

– А теперь мы… конечно же, оставим тут кое-что, чтобы он не скучал.

Юки достает ветрячок, втыкает его среди других подношений – ветер тут же начинает крутить лепестки, и, когда знакомое шуршание сливается со звуком волн, слезы начинают катиться по ее щекам.

Така дает ей выплакаться, а потом приобнимает за плечи:

– Дайдзёбу?

– Дайдзёбу.

– Я знаю, что произошло, – шепчет Юки. – Знаю, как жестянка оказалась на холме.

Стрекотание ветрячка заполняет и слух, и зрение, и девочка позволяет себе поплакать еще чуть-чуть. А потом поднимает взгляд к утреннему небу.

* * *

Ребята вздрагивают, когда раздается завывание полицейской сирены, и голубой свет проскакивает по темному храму. Сквозь высыхающие слезы фары кажутся смазанными, и Юки не может разглядеть мужчину за рулем. Он проезжает мимо и останавливается чуть поодаль от храма. Задняя дверь машины открывается, и они с Такой слышат:

– Запрыгивайте. Всю ночь вас искал. Поедете в отделение в Осоме.

Когда они шагают к автомобилю, Така хватает Юки за руку:

– Погоди.

– А?

Он сует руку в сумку, достает оттуда солонку и оттуда высыпает на левую ладонь небольшую горстку.

– Брось через плечо, и тогда я скажу, что это я все затеял.

Юки берет щепотку соли и запускает ее через плечо Таки.

– Мы с тобой команда.

Тот широко улыбается, кидает остатки за плечо спутницы, а потом уверенно идет к автомобилю.

– Здравствуйте! – бодро говорит Така, забираясь в салон. – Прекрасное утро!

– Главное, что вы целы, – бурчит офицер.

Юки в последний раз оглядывается на храм и кружащийся ветрячок, а потом залезает внутрь вслед за Такой. Напряжение, овладевшее ею у святилища, все еще не покинуло ее тело.

Полицейский прочищает горло:

– Ты же Юки Хара, да? Внучка Дзиро Хара?

Та смотрит в зеркало заднего вида, но оно висит криво, поэтому лицо мужчины не разглядеть.

– Ну да.

– Приятно наконец познакомиться. Твой дедушка много про тебя рассказывал.

Какая-то странная формулировка…

– Простите, что доставила неприятности, – произносит Юки. – Это все я придумала. Така-сан просто следил, чтобы я не попала в беду.

Офицер качает головой:

– Тут страшна не только радиация, – смеется он. – Полагаю, иероглиф «Ю» в твоем имени не тот, который значит «призрак»?

– Нет. «Храбрость».

– Конечно. Пристегнитесь, пожалуйста.

Пока автомобиль пыхтит по дороге, Така наклоняется ближе:

– Эй, Юки-сан. Рада, что сюда приехала?

– Очень.

– И что теперь будешь делать?

– Начну снова рисовать. По-настоящему.

Девочка поворачивается к спутнику: тот озорно приподнимает брови, словно говоря «вот оно что» – как тогда, в поезде. Голова у Юки странно кружится, не как от усталости или после долгого перелета, а как бывает, когда собираешься совершить прекрасный, храбрый поступок. Будто она только что закинула веревку, чтобы вскарабкаться на тотемный столб, и жизнь заиграла новыми красками.

Сотнями новых красок.

Юки наклоняется к Таке.