Они бегут. Подошвы кроссовок скользят по крутому склону спуска. Юки и Така пробираются сквозь участок с густой порослью деревьев, минут пять спешат изо всех сил и сбавляют темп, только когда Така снова проверяет счетчик. Парень смотрит на Юки и ободряюще улыбается:

– Все хорошо. Тут чисто.

Снова слышны вздохи ветра: обычно так он шелестит среди сосновых крон или телеграфных проводов на побережье.

Но теперь издали до Юки доносится другой звук, привычный в этих местах спутник ее детства, и ей требуется некоторое время, чтобы понять, что это медленно бьются друг о друга волны. Тихий океан неустанно упирается в берег. Прошлой ночью, да и пока она ехала в поезде, их голоса заглушало стекло. Сейчас Юки ничто не отделяет от волн.

Она останавливается, слушает, как с тяжелым плеском рассыпаются морские гребни, и готовится к приступу паники, но, кажется, его не предвидится, поэтому девочка спешит вслед за Такой. Тот, ни о чем не подозревая, идет легкой, чуть пружинящей походкой, тихонько бубнит себе под нос какую-то песенку.

Стоит Юки поравняться с Такой, она понимает, что уже не раз слышала эту мелодию.

– Знаю эту песню. Дедушка все время ее насвистывал.

– Услышал ее как-то ночью по радио. Теперь не могу выкинуть из головы.

– Ну и совпадение. Должно же это что-то значить… Знаешь, как она называется?

– «Давай не будем забывать». Или что-то похожее. Раньше я думал, что это просто дурацкая старая песня, но после цунами много музыкантов и знаменитостей записали на нее каверы, поэтому ее часто крутят по радио.

– И какие там слова? Я их, если честно, не знаю.

Така хмурится:

– Что-то типа «забыть не могу, как слезы застили глаза, забыть не могу, как счастье дарили мне небеса…»

– А больше не помнишь?

– «За штормом морским ждут любовь и счастье… За штормом морским…» – неуверенно выводит Така. – Всю жизнь не умел петь.

Он смотрит на Юки:

– Ты вообще как себя чувствуешь?

Та кивает:

– Просто подумала, что запаникую от шума волн. Но я в норме. Давай петь на ходу?

– Конечно. Сейчас нам надо к утесам. Дом престарелых огорожен высоким забором.

Така продолжает напевать, и, пока Юки идет рядом, подхватывая мотив, она вспоминает, что тысячу раз слышала, как дедушка насвистывал песню; ноги сами подстраиваются под ритм, двигаются энергичнее, и косы стучат по рюкзаку, и вздыхают деревья, и волны подбираются все ближе и ближе, но это не страшно.

«Со мной все будет хорошо. Я справлюсь», – думает она.

Наверное.

Они проходят еще сотню метров, минуя чахлые сосны и ели, а потом выбираются на прибрежную дорогу. Слева она поворачивает к далекому пропускному пункту и Осоме, а справа, шагах в пятидесяти, асфальт просто исчезает. Над пустотой висит взвесь из мелких капелек, с противоположного края пропасти свисает кусок шоссе, а сломанное ограждение болтается над незримыми, грохочущими внизу волнами.

Они бьются о подножие скалы со всей силы, врезаясь в нее с громоподобным плеском. Из леса тянется высокий забор сетки-рабицы, доходит почти до самого края, а потом разворачивается на девяносто градусов и идет параллельно шоссе, ограждая крохотный участок дороги.

Юки ахает:

– Мы тут шли с Такэдой-сан. Я это видела. Но не помню, чтобы здесь было так узко.

– Бо́льшая часть отвалилась после сильного афтершока. Ты точно готова?

– А мы не можем пройти по островной части?

Така мотает головой:

– Даже если перелезем через забор, за ним будет огромная гора мусора, а недалеко от нее счетчик пищит как ненормальный. Безопаснее держаться ближе к берегу.

В мыслях Юки все еще эхом повторяется песня – по кругу играют две первые строчки, а потом мелодия взмывает вверх для третьей.

– Сейчас нельзя сдаваться, – шепчет себе девочка. Несмотря на заряд смелости от песни, ноги у Юки подкашиваются, будто они набухли от воды, а во рту у нее пустыня.

Волны гудят и разбиваются о скалу, окропляя лицо девочки мелкими солеными брызгами. Она осторожно двигается к краю и видит бушующий внизу океан.

Боже…

Юки осознает, что Така что-то ей говорит, но только и может, что стоять, безотрывно глядя на гремящие гребни моря. Спутник кладет ладонь ей на предплечье.

– Юки, ты в порядке? Может, надо поделать дыхательные упражнения? Я помогу. Юки?

– Я… Я в норме. Дай мне минутку.

Ее взгляд пересекает бездну обрыва, потом взбирается к израненному утесу, к покореженной ограде, а затем – к безопасной дороге дальше. Но вокруг скользко, и взгляд откатывается к рассыпающимся внизу волнам, которые метрах в двадцати от вершины перемалывают и обломки утеса, и дорогу, и упавшие деревья.

Перед глазами все плывет, и Юки снова пленница волны – бьется, бьется… и ей холодно, и ее накрывает водой и затягивает вниз. Дыхания нет, вокруг темнота, жестокость, рев, океан проглатывает ее, легкие жжет. Ничего, ничего, ничего не в норме…

– Эй, Юки! Дыши, черт возьми! – говорит ей прямо в ухо Така. – Давай, вдох… выдох… вдо-о-о-ох… вы-ы-ы-ыдох. Дыши глубже.

Она кивает, не отводит от спутника взгляда, и темные глаза Таки ее успокаивают, поэтому она изо всех сил старается повторять его нарочито глубокое дыхание. Из груди вырывается прерывистый вздох, а потом – следующий, куда более ровный.

– Вот так, Юки. И еще один. Мы можем повернуть обратно. Ничего страшного, если хочешь вернуться.

– Нет. Я справлюсь.

– Тогда не торопись. А потом я пойду первым.

Потихоньку дыхание Юки замедляется, становится глубже, а когда ощущение, будто грудь сковало в тиски, спадает, девочка кивает и машет спутнику, чтобы тот шел дальше. Все еще кажется, будто ноги в любой момент подкосит, да и она знает, что еле заметно дрожит.

– Я в порядке. Спасибо.

– Вид у тебя не очень.

– В порядке. Пойдем.

Така встревоженно улыбается Юки, ведет ее к краю пропасти, а потом аккуратно выпускает руку спутницы и, прижавшись к утесу, потихоньку пробирается по остаткам асфальта над ревущей водой – метр, два, три.

– Видишь, все получается! – кричит парень, оглядываясь. – Давай сюда, только за ограду держись, вот так. – Така на секунду замирает, а потом начинает суматошно махать рукой, подзывая Юки. – Сюда едет полиция.

Девочка оборачивается, видит, как ближайший к ним ряд сосен прорезает голубым светом мигалок, а потом, не раздумывая, бежит к открытому, заросшему сорняками метру-другому асфальта, огороженному забором из рабицы. Така тоже двигается быстрее, цепляется пальцами за сетку и шуршит вперед, будто испуганное животное, угодившее в клетку.

Краем глаза Юки видит, как зияющая слева пустота пытается засосать ее в океан. Девочка впивается согнутыми пальцами в холодные проволочные ячейки сетки в паре метров от Таки, оборачивается и замечает свет фар, показавшийся из-за поворота.

Черт возьми! Нельзя, чтобы ее поймали. Она же так близко!

Юки, с одной стороны окруженная небом и океаном, а с другой – темным лесом и оградой, отпускает сетку и прорывается слева от Таки, едва избегая самого края темного провала, спешит со всех ног по узкой асфальтовой ленте, чувствует, как возвращаются силы, поступь становится уверенной, легкой, будто полет…

Девочка перепрыгивает через покореженное ограждение на другой стороне и ныряет в бамбуковый куст, всеми фибрами души надеясь, что их с Такой не заметили; сердце бешено колотится. Через секунду парень кубарем приземляется рядом, тяжело дыша и глядя на нее круглыми глазами.

– Дурочка! – ахает он. – Я же тебе сказал не отпускать эту чертову ограду!

– Я не хотела, чтобы нас схватили.

– Лучше попасться полиции, чем помереть, разве нет?

Юки указывает на сцену, которую едва видно сквозь покачивающийся бамбук. Полицейский автомобиль остановился метрах в пятидесяти от пропасти; «дворники» поочередно смахивают с лобового стекла снова падающий с неба мокрый снег.

– Он нас не видел, – запыхавшись, выдает Юки. – Думаю, что нет. Все хорошо.

– Видишь белую линию? – шипит на нее Така и показывает пальцем направление.

Полустертая полоса тянется по самому краю уцелевшего асфальта, нарисованная почти что на воздухе. Отсюда хорошо заметно, что дорога через утес уже мало на что опирается.

– Ты бежала по ней. Черт знает, как она вообще выдержала твой вес. Может, у вас в семье и правда все чокнутые. Блин, Хара-сан. Не пугай меня так! – Он перекатывается на спину и смотрит на затянутое облаками небо. – А чем сейчас занят наш полицейский?

Машина переключается на другую передачу, а потом медленно пятится, и лучи фар подрагивают, когда автомобиль в три приема разворачивается.

– Уезжает.

– Обратно пойдем другим путем, – говорит Така и садится, наконец отдышавшись. – Здесь совсем небезопасно. Отправимся по Шестой магистрали.

– Сначала назвал меня дурочкой. Теперь зовешь меня Хара-сан. Ты уж определись.

– Прости, – произносит он. – Но ты меня до чертиков напугала.

– Я же сказала, что со мной все в порядке.

– А выглядела, будто нет. У тебя там случилась паническая атака?

– У меня все нормально. – И Юки не обманывает: она правда ощущает себя хорошо. Запыхалась, сердце колотится, но зато с ногами все в порядке. Девочка откидывает одну из кос, чтобы не мешала, снова встречается взглядом с Такой и собирается снова его успокаивать. Но на удивление замечает, что у него на глаза навернулись слезы. – А ты-то в порядке?

Парень быстро смахивает влагу с лица.

– Старайся меня слушаться, ладно? Я не хочу, чтобы ты попала в беду.

– Ты что, плачешь?

– Нет, нет, – громко хлюпает он, а потом встает, протягивает Юки руку и помогает подняться. – Если тебе любопытно, то я рад. Рад, что мы здесь с тобой. Я плачу, когда радуюсь.

Юки окидывает его лицо долгим взглядом, улыбается и поворачивается еще раз бросить взор на волны.

– Тогда пойдем.

Девочка отрывает взгляд от воды и вместе с Такой уверенно шагает по дороге через остатки летних сорняков, торчащих из трещин в асфальте, а за ними, медленно ударяясь о подножие сломанных скал, гремит и гудит океан, пока не отдаляется, превращаясь в фоновый шум, и не затихает вовсе.

* * *

Дорожка петляет по местам, которые Юки знала всю жизнь, но запустение и дикая природа потихоньку их отвоевывают, перекраивают. Повсюду сорняки, а на обочине – завихрения из бумаги и пластика, каких обычно тут не увидишь. Черный мотоцикл повалился на бок, оказавшись в хватке путаных сухих зарослей ежевики. Дом справа, мимо которого Юки всегда старалась пройти побыстрее, потому что там вроде как водились призраки, теперь наполовину разрушен, а машина рядом с подъездной дорожкой облеплена грязью и птичьим пометом, да и вообще кажется, словно в округе никого не было долгие годы, а не какие-то двенадцать месяцев. Дальше посреди дороги лежит, будто заграждение, огромная красная сосна, и ее корни, покрытые комьями земли, беззащитны перед соленым морским воздухом; за этим деревом валяется еще одно. Пока Юки с Такой в тишине перебираются через оба ствола, мокрый снег превращается в обычный, а потом снова смешивается с дождем. Дорога опять, извиваясь, тянется к утесам, а деревья вдоль нее редеют, открывая перед ребятами широкую низину.

Юки тихо смотрит туда. Везде разруха: дома, выдранные с корнем, врезались друг в друга, у некоторых зданий оторваны углы, будто кто-то отцепил детальку лего; повсюду громоздятся кучи обломков, перевернутые машины и лодки. Ни одно дерево не выстояло. Несколько воронов пролетают через низину, но в остальном все замерло. Уцелела только начальная школа: бетонная колокольня и современный главный корпус.

Така указывает на них:

– Помню тебя в школе. Вроде я был в шестом классе, а ты – в четвертом?

– Я пробыла там всего полторы четверти, пока папа проводил исследование в Сендае. Но я, кажется, тебя не помню.

– Наверное, слился со средой.

– А я, должно быть, выделялась.

– Совсем немного. Я слышал, что, когда нахлынуло цунами, большинства нынешних учеников не было в школе. А тех, кто там остался, быстро увезли на грузовике. Тут волна, наверное, была огромная…

– Я видела, как она добралась до школы, – тихо говорит Юки. – Была высотой с крышу.

Така хлопает спутницу по плечу и указывает на небольшую тропинку слева, ведущую с покрытого лесом спуска холма.

– По ней можно пройти на пляж. Это там я увидел те фигуры…

– Юрэй?

– Тсс. Не надо вслух, Юки. Но с тобой тут гораздо лучше. Приятно с кем-то поговорить и не только.

Они идут дальше по дороге; та снова тянется сквозь лес.

– Я правда так выделялась в школе, Така?

– Чуть-чуть. Ты как будто… существовала в своем мирке. Очень сосредоточенная.

– Мама думала, что школа пойдет мне на пользу, но на самом деле было сложнее, чем дома. Ну, влиться.

– Наверняка. То есть у меня вечно ощущение, что я не могу найти свое место, а ведь я тут родился. А я еще и левша. Просто чувствовал, что не такой, как все. Наверное, поэтому я постоянно дергался.

– Ты правда расколотил чужую машину?

– Угу. Взял и сорвался. – Така поднимает длинный обломок бамбукового стебля и машет им в воздухе. Снегопад прекратился, и теперь сквозь вуаль облаков даже проглядывает немного солнца. – Забудь об этой фигне; какой ритуал ты хочешь провести, когда доберемся до твоего дома?

– Во снах дедушка всегда меня манит, будто я должна сделать для него что-то важное.

– Ладно. Тогда надо посмотреть, с чем мы имеем дело. Давай рассуждать логически, как в шахматной задачке, ага? Если он появляется, значит ты не можешь его отпустить или он не может что-то отпустить – в зависимости от того, веришь ли ты в призраков. Как бы то ни было, получается, что надо что-то доделать, да? Есть предположения, что именно?

– Когда мы были на холме, он сказал, что ему нужно кое-что прихватить или сделать. Может, сны как-то связаны с этим.

Така тормозит, резко взмахивает бамбуком вверх-вниз, а потом внезапно издает странный гортанный рык.

– Ты чего?

Парень опускает голову и идет дальше.

– Юки, сделай одолжение? Расскажи, что с тобой тогда произошло. Мне нужно знать.

– Зачем?

– Расскажи подробно, что случилось.

И так, сначала робко, а потом все быстрее, пока слова сами не начинают срываться с губ, Юки описывает события того дня детальнее, чем когда-либо еще. О том, как сильно трясло дом, как они с дедушкой забрались на холм, каким грустным, а потом оживленным выглядел Дзиро, как он спустился в дом. О надвигающейся волне. О прокля́том свистке. Немного – о том, каково было в воде, о том, как Юки смирилась, о мгновении полного умиротворения, когда она чуть не утонула. И потом – о путешествии на плоте вместе с лисенком.

Когда Юки заканчивает, повисает долгое молчание, и около минуты его нарушают только звуки их шагов и шлепки импровизированного бамбукового меча Таки о сорняки.

– Ого, тебе пришлось куда тяжелее, чем мне.

– Знаешь, Така, я какое-то время волновалась, что уже умерла. Такая глупость. Но я правда так думала.

Он кивает:

– Я тоже чувствовал что-то подобное, когда нас эвакуировали в центр в Мияги. Там стоял жуткий холод, и я не мог помочь старикам рядом и… – Така упорно смотрит вперед. – Говоришь, дедушка вернулся в дом?

– Ага.

– Знаешь почему?

– Сказал, что-то прихватить. Вот глупость… Что там было такого важного? Нас же учат: модоронай. Нельзя возвращаться. Не знаю почему, но мне постоянно кажется, что это все я виновата. Я же могла его остановить. Мне так стыдно…

– Нельзя зацикливаться на чувстве вины, – отвечает Така с дрожью в голосе. – Даже в паршивых ток-шоу по телику так говорят.

– Но я же могла его остановить, понимаешь? Значит, я виновата.

Така снова резко останавливается.

– Послушай. Я… кое-что тебе не сказал.

– Что? Что именно?

– Дело в том… Я… я был с тобой не до конца честен, – говорит он и низко стонет. – Дело в том, что это я виноват в его смерти.

– Чего?! – оглушительно прорезает тишину голос Юки. Неподалеку во́роны с громким карканьем улетают прочь. – Как ты вообще можешь быть виноват?

– Мне так жа-а-а-аль. Боже. Если бы он не спустился, чтобы мне позвонить, то выжил бы.

– Позвонить тебе? Ты о чем?

– Твой дедушка мне позвонил. Когда случилось землетрясение, я возвращался домой с вокзала. Папа меня проводил, но я не успел на поезд в 14:38. Оставил телефон дома как идиот, и папа подвез меня обратно, но я все равно опоздал. А потом началось землетрясение, и я лежал у дороги рядом с домом, пока оно не кончилось. После побежал домой проверить, что там все в порядке, посмотреть, не нужно ли кому в порту помочь. Я уже хотел спускаться к берегу, но тут запиликал домашний телефон. Звонил твой дедушка, Юки. Он вернулся в дом, чтобы позвонить нам и рассказать, что ему приснилось, будто я утону. Если честно, меня это до жути напугало, но я поблагодарил его, а после вместо того, чтобы идти в порт, пошел на второй этаж выглянуть из окна. И потому я и выжил. Благодаря твоему дедушке. А он умер. Ох, боже…

За стеклами очков глаза Юки широко распахиваются.

– Так это ты ему снился? Он говорил мне о сне, но… – шумно и глубоко выдыхает она, пытаясь обмозговать услышанное. – Во сколько он позвонил?

Така всхлипывает:

– Ну, где-то за две минуты до цунами. Спас мою жизнь. – Парень бросает бамбуковый стебель в заросли. – Прости меня. Хотел бы я, чтобы он выжил, а я умер. Правда.

– Не будь дураком…

Какими Юки только ни представляла последние минуты дедушкиной жизни, но она и подумать не могла, что тот звонил Таке. Но все складывается: то, как Дзиро был задумчив на вершине, а потом внезапно решил спуститься. Как раз после того, как в очередной раз проверил мобильный. Такой поступок был в духе дедушки. И внезапно Юки кажется, что весь мир слегка изменился: слова Таки пошатнули закостеневшие, повторяющиеся по кругу воспоминания. Пугающее чувство, но в какой-то мере приятное.

– Ты на меня злишься? – шепчет Така, понурив голову.

– Нет! Конечно нет! Но почему ты раньше об этом не говорил? Почему не связался со мной?

– Я не знал, как сказать. И у меня своих проблем хватало. Понимаю, это не повод, но…

– Что… Что он сказал?

Така закрывает глаза:

– Сказал: «Ты подумаешь, что я рехнулся, но вчера мне приснилось, что ты утонул, поэтому заберись куда-нибудь повыше». Что-то в этом роде.

– И какой у него был голос?

– Нормальный. Я спросил: «А вы?» – и он ответил, что кое-что возьмет, а потом вернется к тебе на холм – на всякий случай. И повесил трубку.

Кажется, будто дедушка ненадолго ожил, шепнул ей на ухо что-то новое.

– Юки, ты на меня сердишься?

– Он сказал, что хочет что-то забрать? А не сказал что?

– Нет. А это важно?

– Может быть. Мне кажется, эта вещь такая важная, что он пошел за ней в дом.

– Еще важнее, чем мое спасение, так получается?

– Нет. Я не это имела в виду. Уверен, что он не говорил, что забыл?

– Честно, я бы сказал тебе хотя бы потому, что тогда бы чувствовал себя не таким виноватым.

– Жаль, что ты не рассказал мне обо всем раньше… но думаю, ты не должен себя винить, понимаешь?

Така натянуто улыбается:

– Тогда и ты не должна, разве нет?

– Он сказал мне, что видел сон-предупреждение. Но не говорил, что о тебе.

– Пойдем дальше. Можем болтать на ходу, если хочешь.

По дороге размазаны бледные солнечные лучи; Юки смотрит на Таку, вжавшего голову в плечи.

– Така?

– Угу?

– Не знаю, станет ли тебе от этого легче, но я рада, что ты выжил.

Парень кривит краешек рта.

– Но разве это исправит, что из-за меня умер кто-то великий вроде твоего дедушки?

– Нет, но я все равно рада.

– И я. Наверное.

Така кивает, набирает полную грудь воздуха и задерживает дыхание. Потом показывает на деревья справа, дальше по дороге, и резко выдыхает.

– Ладно. Ты не против, если мы кое-что быстренько сделаем? В центре эвакуации я пообещал кое-кому помочь. Тогда я хотя бы об этом сожалеть не буду.

– А чем?

– Мы рядом с домом престарелых. Обещал мужчине, что передам его жене весточку.

– Но там же точно никого нет. А я хочу к дедушке домой.

– В центре был пожилой мужчина, умирающий. Там стоял дикий холод, а нас положили на тонкие маты, и многие старики прямо на них и умирали – жуткое зрелище…

– Почему? Из-за радиации и связанных с ней штук?

– Думаю, просто от холода и шока. Он оставил в доме престарелых урну с прахом жены и хотел извиниться, что бросил ее. Дело небыстрое, но я пообещал старику выполнить его просьбу, если получится.

– О’кей, если поторопимся. Хочу успеть к 14:46.

– Знаю, знаю. Десять минут.

За следующим поворотом подъездная дорожка ведет к двум большим каменным колоннам и вывеске «Дом престарелых „Солнце Осомы“», накренившейся над воротами. Огражденный от моря воздух кажется менее подвижным, а к югу раздается звук техники, – наверное, ведут работы на атомной станции или что-то расчищают в районе Томиоки. Но гудение доносится будто из другого мира, и Юки с Такой тихо бредут по безмолвной дороге между лохматыми кустами и побегами ежевики, цепляющимися за асфальт. Парень оглядывается через плечо. Юки время от времени чувствует, как к лицу прилипает невидимая паутинка, и смахивает ее.

– Така, ты тут раньше был?

– Да, но немного струхнул… и не выполнил обещание. А если дал слово, то надо его держать, правда?

– Почему?

– Потому что так правильно.

– Да нет, почему ты испугался, Така?

– Просто почувствовал себя странно.

– Тут кто-нибудь погиб?

– Наверное.

Дорога снова поворачивает направо по широкой дуге, и перед путниками предстает огромный комплекс современных зданий. На заросшей сорняками стоянке припаркованы два автомобиля: небольшая белая машина и украшенный в традиционном японском стиле катафалк с низкой подвеской. Большое дерево упало прямо на его капот, проломило лобовое стекло, и теперь резные драконы и золотые облака выплывают из-под мертвой листвы бронзового цвета. На небольшом белом авто сбоку кто-то черным баллончиком неровно вывел по-английски: «УЖАС».

Юки пялится на надпись:

– Кто это сделал?

Така не отвечает: сосредоточенно оглядывая стоянку и здания за ней, он решительно шагает туда, где дорога расширяется и ведет к навесу у фасада. Там под углом стоит машина «скорой», но кажется, что она долгие годы никуда не выезжала. Двери центрального входа распахнуты, а поперек порога кто-то втиснул тяжелую медицинскую каталку из автомобиля, перегородив путь. Чуть дальше виднеется еще одна небольшая парковка, и Така быстро осматривает ее, прежде чем вернуться к оставшейся у входа Юки, и вместе с девочкой вглядывается в темноту здания. Ощущение, будто смотришь в глубокий спокойный водоем. Ни намека на ветер или движение воздуха – лишь неподвижная, почти осязаемая тишина.

Така шаркает, положив руку на затылок.

– Ладно, давай сделаем так. – Парень два раза негромко хлопает. В тишине звук эхом разносится дальше по коридору. – Уэмура-сан, у меня для вас послание от вашего мужа Сусуму, – шепчет Така. – Он сказал: «Кайо, прости, что оставил тебя. Ты не можешь прийти ко мне, но я приду к тебе. Спасибо, что любила меня и заботилась обо мне».

Парень кланяется, застывая на несколько секунд, а потом выпрямляется и смотрит на Юки:

– Думаешь, нормально?

– Да, очень хорошо. Ты ничего не слышишь?

Где-то в глубине здания раздается едва различимый звук, будто вода бежит, прерываясь на легкое тап-тап-тап, словно тает снег или прорвало трубу.

Юки снова вглядывается в сумерки. На отполированном полу где-то в десяти метрах от них на боку лежит инвалидное кресло, а вокруг него разбросаны насколько ботинок и тапочек. Чуть дальше множество белых полотенец, а может, одеял выливается из перевернутой корзины для белья. Пахнет затхлостью, влагой, хлоркой, зимой, спрятавшейся в глубинах здания.

Тап-тап-тап.

Или это чьи-то шаги вдалеке? Шуршащий шелестящий звук становится чуть громче, будто вспорхнула стая воробьев.

– Вот что я слышал в прошлый раз, – шепчет Така. – Зашел сюда, а потом увидел что-то в другом конце коридора – сияние.

Юки, чувствуя, как колотится сердце, заглядывает дальше.

– Правда. Но это же, наверное, какие-нибудь светлячки?

– В марте?

Така направляет фонарик на телефоне в темноту, и луч выхватывает в коридоре большой букет цветов: белые и оранжевые хризантемы увядают, окутанные пластиком, – их явно не так давно специально сюда положили.

– Похоже, кто-то тоже пришел в честь годовщины, – негромко бросает Така через плечо. Звук снова стихает. Юки уже собирается потянуть спутника за рукав и утащить отсюда, но тут по зданию прокатывается громкий грохот – будто захлопнули дверь.

– Не может быть!

Така хватает Юки за руку. Его изящные пальцы очень холодные, куда холоднее, чем ее.

– Пойдем, – торопит девочка.

– Ничего не видишь? – шепчет Така. – Посмотри в конец коридора. В самый конец.

По спине Юки скачут мурашки. И да, вроде там что-то есть? Едва заметный, повисший в проеме вдалеке, смазанный сгусток света размером с футбольный мяч? Движется к ним? Или прочь? Кажется, что сияние и движется, и нет, а может, становится плотнее, четче. Из темноты доносится свист: что-то приближается, спешит к ним с колоссальной скоростью. Юки инстинктивно пригибается, а через секунду оно (что бы это ни было – не ветер, но и не предмет) проносится у них над головой, растрепав шевелюру Таки. Девочка едва сдерживает крик, а в следующее мгновение вместе со спутником со всех ног бежит прочь, на парковку.

Взгляд у Таки дикий.

– Видела?!

– Птицы? Ветер?

Но Юки и сама не слишком верит в слова, которые только что, запыхаясь, выдохнула. Казалось, будто что-то вырвалось на свободу: огромный сгусток энергии, эмоций или же просто нечто.

Убегая, они с Такой минуют машину-«УЖАС» и расплющенный катафалк, а когда огибают здание, Юки все же решается в последний момент обернуться, но видит лишь «скорую». Девочка сбавляет темп.

– Притормози, – выдыхает она. – Там ничего нет.

Но Така уверенно труси́т вперед и останавливается, только когда ворота с колоннами остаются позади, а он добирается до дороги вдоль утеса.

Нагнав его, Юки хочет пошутить, что ее спутник пугливее, чем она, но тот просто оседает на землю, склонив голову. Девочка осторожно кладет руку ему на плечо.

– Думаю, это был просто ветер, Така. Там, наверное, поломаны двери, окна открыты, вот он и прорвался…

– Да брось ты. Это было странно, – мотает головой он. – Выглядело так грустно… Ты видела эту круглую штуковину? Может, это нукэкуби, летающая голова-призрак? Или же все это, – тут он широко машет рукой, обводя пейзаж вокруг, – просто меня доконало.

– Давай помолимся, чтобы оно упокоилось. Что бы это ни было.

Юки поворачивается к воротам, складывает ладони вместе, и, последовав ее примеру, Така делает то же самое, а потом вместе они кланяются в направлении здания, пока ветер шепчет в листве над ними.

Така выпрямляется.

– Но хотя бы я передал послание. Думаешь, она меня услышала?

– Давай считать, что да.

Где-то далеко к югу раздается звук сирены. Она взвизгивает, выдерживает ноту, а потом растворяется в тишине зоны.

– Это на станции? – беспокоится Юки. – Что это значит?

– Наверное, объявили обед, – бормочет Така, но все равно поглядывает на счетчик Гейгера. – Надо же питаться, даже если воюешь с радиацией. Храбрецы.

– Показатели в норме?

– Пойдет. – Парень шарит в сумке и вытаскивает оттуда солонку. – Для верности. Знаешь, как когда возвращаешься домой с похорон.

Така высыпает немного соли в ладонь, берет щепотку и бросает сначала за плечо Юки, а потом – за свое.

– Остальное сохраню на потом.

– Думаешь, правда нужно это делать?

Така кивает и поворачивается лицом к холодному ветру.