В этот раз в Токио темнее.

Падает холодный дождь, и их такси скользит под монорельсовым мостом и нависающими небоскребами Синдзюку; неоновый блеск побледнел, а некоторые экраны и вовсе черные. Районы, раньше ослеплявшие огнями, теперь светят приглушенно. С тех пор как самолет приземлился, мама молчит, а еще куда сильнее беспокоится по поводу паспортов и прочих подобных штук.

На таможне Юки дважды пришлось сказать:

– Мам, в прошлом году я со всем этим справилась сама.

А та ответила:

– Знаю, знаю.

– Я уже не маленькая.

Куда хуже то, что Юки приходится бороться с паникой, пузырьками поднимающейся откуда-то из желудка: та обостряется и от вида перрона «Скайлайнера», и от рыка подземки, и от объявления остановок, и от зимнего холода, просачивающегося сквозь двери вагона.

Девочка делает глубокий вдох, глядит на руки таксиста, в белых перчатках застывшие на руле, и снова думает о призраке девушки, которая садилась в такси, пытаясь в дождь добраться домой…

Мама подается вперед:

– Все такое мрачное.

Таксист прочищает горло:

– Электроэнергию экономят. Все реакторы на АЭС простаивают. Летом был настоящий ад: кондиционеры нормально не работали, веерно отключали электричество, да и вообще…

– Простите, а как вы относитесь к атомным станциям?

– Как по мне, так пусть и стоят отключенные. По крайней мере, пока мы не поймем, что творится на «Фукусиме». Я бы и на сто километров к ней не подошел.

Юки тоже наклоняется вперед:

– Но люди же возвращаются домой…

– Вез я тут на прошлой неделе журналиста, так он мне рассказал всякой жути. Никто никакие местные продукты не покупает: ни рис, ни саке, ни овощи. Жаль мне местных фермеров-деревенщин.

Мама понижает голос, и, хотя говорит все так же подчеркнуто вежливо, теперь он определенно походит на рык.

– Простите, но с вами сейчас едут две из тех самых «деревенщин». Я там выросла. Мой отец погиб в цунами.

– Простите. Прошу, извините, я…

– Я там была, – тихо вклинивается Юки. – Видела, как все произошло.

В такси воцаряется гнетущая тишина, и машина скользит дальше под монорельсом рядом со станцией «Синдзюку». Они выезжают наружу, и «дворники» автомобиля размазывают по стеклу остатки местного неонового сияния яркими ядовито-зелеными и красными полосами. Юки замечает, как таксист поглядывает на нее широко открытыми глазами.

– Вы цунами видели? Прошу прощения еще раз, девушка. Но мы все тут так волнуемся из-за того, что же будет, если сейчас не разберутся.

– Я слышала, что после катастрофы студенты отправлялись помогать…

Водитель шумно втягивает воздух сквозь зубы.

– Хорошо, что молодежь сохраняет идеализм. Но свою дочь я бы и на пушечный выстрел к этому месту не подпустил. Она только закончила школу.

– Спасибо за совет, – говорит мама. – Мы не планируем ехать на север.

Такси плюхает по мокрому асфальту перехода в Сибуе, вдоль полупогасших или пустых огромных экранов, мимо толп пешеходов, ждущих под зонтиками.

– Мои глубочайшие соболезнования, – говорит таксист, через несколько минут тормозя у таунхауса Казуко. – За поездку платить не надо.

Пока мама с водителем спорят по поводу денег, а холодный дождь хлещет в лицо Юки, из желудка снова начинают подниматься пузырьки тревоги, застревают в горле, как пена свеженалитой в стакан колы.

Девочка дышит, как ее учили, и думает о Мальчике-Волне, о том, какой он был во сне: с гордо поднятой головой и полными возродившейся надежды глазами. Такой герой может прийти на помощь. Такой герой никогда не сдастся – и от этой мысли Юки сама поднимает голову, а тяжесть в груди отступает.

Колесики чемодана гудят по мокрому асфальту, сопровождая путниц до входа и жужжащего домофона.

– Гамбарэ, Юки, – шепчет девочка сама себе. Еще один рывок.

* * *

Но очередная, полная уверенности попытка убедить маму поехать на север только еще больше тревожит и раздражает родительницу; Каори воспроизводит слова таксиста, и в итоге почему-то повторяется прошлогодний скандал, который перерастает в типичную перепалку сестер Хара. Полчаса спустя Юки сидит, откинувшись на спинку стула, и расстроенно и разочарованно слушает, как мама и тетя с пулеметной скоростью перекидываются репликами на японском.

– Да хватит уже, сестрица, – говорит Казуко, меча глазами молнии. – Я занята новой кампанией, и у меня нет времени, чтобы рыться в кучах бумажек. Там бардак. Как я слышала, дома полный разгром.

– Но ведь ты живешь в Японии. Ты можешь убедиться, что дом и участок в безопасности, выбить компенсацию или что-нибудь…

– Да, а еще именно я пыталась поддерживать папу, чтобы он не падал духом, и приезжать к нему хотя бы пару раз в год, пока ты изображала из себя ответственную кембриджскую мадам из среднего класса. Именно я пытаюсь контролировать, как выплачивают папины гонорары. И еще много чего.

– Да хватит уже, Казу-тян. У меня полноценная работа на кафедре психологии. И у нас забот полон рот из-за…

Мамин голос затихает, и обе сестры, не сговариваясь, косятся на Юки.

– Из-за меня, – резко говорит та. – Я скажу, раз вы не можете.

– Ю-тян, я не тебя имела в виду.

Казуко тянется подлить сестре еще вина, но та накрывает бокал ладонью.

– Сестрица, мы же с тобой почти два года не виделись. До того, как умер папа.

– Но это не повод спиваться, – вздыхает мама. – А, ладно, давай.

Казуко поворачивается к Юки:

– Не для того ты летела через полмира, чтобы смотреть, как мы с твоей мамой цапаемся, да? Наверное, всем нам кажется, что мы могли сделать что-нибудь еще. Это нормально, когда происходит что-то настолько неожиданное и масштабное.

– Как бы то ни было, все решено, – объявляет мама. – Остаемся тут и идем в храм. Поговорим с твоим монахом-чудаком, Казуко, и папу помянем, да и попытаемся хорошо провести время втроем. Три женщины Хара едины, ага?

Юки решительно встает:

– Но дедушка же просил меня приехать, и я пообещала, что вернусь…

– Милая. Тебе просто приснилось, его там нет, – говорит мама. – Его теперь нигде нет.

– Но люди же до сих пор роют землю, ищут пропавших и даже находят… Мы просто слишком быстро сдались. Бросили его. Я его бросила… и мне нужно вернуться, мам. Я обязана.

– Может, ей правда надо съездить, – бормочет Казуко. – Ну, главное, чтобы помогло. Хиромант рядом с торговым центром сказал…

Мама вздыхает:

– Опять ты со своей ересью…

– Цыц, Каори! Неужели не дашь своей младшей сестренке высказаться?

– Почему это я должна изменять своим привычкам?

Казуко снова поворачивается к Юки:

– Приятно видеть, что ты такая решительная, Ю-тян. А что говорит твой терапевт?

– Она сказала, что мне нужно найти способ примириться с тем, что случилось, чтобы…

Мама перебивает:

– Анджела не знает реального положения вещей. А мы – ни одна из нас – не имеем представления, что происходит на станции. И правдивые ли данные они публикуют о радиации.

Юки трясет головой, ходит перед диваном взад-вперед:

– Ты меня не слушаешь. Если я не поеду, ничего не изменится.

Мама вздыхает:

– Давай вести себя разумно…

– Не-е-ет! – кричит Юки. – Давай не будем!

Казуко подается вперед, и молния на ее челке покачивается:

– Точно! Давайте без благоразумия. Выдумаем вместе что-нибудь. У нашей семьи это прекрасно получается. Вспомни только, как это было с нашим братиком…

– Казуко! – мама предупреждающе стреляет в нее глазами. – Не сейчас.

Юки недоуменно переводит взгляд с одной сестры Хара на другую:

– Братиком?

Мама прячет глаза.

– Да ничего страшного, – успокаивает Казуко. – Ей стоит знать.

– Что знать?

– В общем, у нас был старший брат, – тихо говорит тетя. – За два года до рождения твоей мамы у нашей мамы родился ребенок. Ну, самый первый. Они с папой тогда временно переехали из Токио в Осому, жили в семейном доме с нашей бабушкой. Крепкая была старушка, как кремень… Эх, пусть, где бы она ни оказалась после смерти, живет хорошо и играет снова на биве…

– Сейчас правда не время, – настаивает мама.

– А что там с братом? – торопит Юки. – Что с ним случилось?

– Да ничего особенного, – отвечает Казуко. – Родился мертвым. Мама это тяжело переносила. Да и папа, думаю, тоже. В Токио им было плохо, как-то неспокойно, поэтому они собрали все свои вещи, отправили их в Осому и там построили студию и мастерскую. И потихоньку начали жить заново: и мама опять стала делать посуду, и папа вернулся к рисованию, и потом у них родилась твоя мама, а затем – вуаля! – твоя тетушка Казуко тоже появилась на свет. Ура! – Она слегка поклонилась. – Но они не могли забыть о сыне. Обычно о таком в то время не особо говорили… – Казуко бросает взгляд на сестру. – И до сих пор говорят слишком мало…

– Казуко! – одергивает мама; теперь в ее голосе звучит сталь.

– Я хочу знать, – заявляет Юки, усаживаясь на краешек стула, и смотрит на каждую из женщин. – Я уже достаточно взрослая, мне можно.

Мама устало машет рукой, и Казуко наклоняется ближе, погружаясь в историю.

– Так вот, твои бабушка и дедушка придумали особый ритуал. Папа сделал куклу-кокэси, знаешь, сувенирную, такие по всему Тохоку продают на горячих источниках: у них ни рук, ни ног, только длинное тело-цилиндрик и маленькая круглая голова. Когда-то давно их делали для детей, но потом в шестидесятых стали верить, будто их создавали в память о ребятишках, которые умерли совсем маленькими. Так вот, папа сделал мальчика-кокэси, и мама его раскрасила – она так классно орудовала кисточкой, – и родители закопали его под новой студией. Чтобы малыш, которого они потеряли, всегда был с ними, будто ангел-хранитель, понимаешь?

История про кокэси всколыхнула в Юки какое-то воспоминание, но она не может на нем сосредоточиться. Девочка садится поудобнее, напряженно думая.

– То есть он был бы мой дядя? Почему вы мне об этом всем не рассказывали?

– Когда ты была маленькая, нам казалось, что это неподходящая тема, чтобы обсуждать ее с тобой, – объясняет мама. – А теперь какая уже разница?

В квартире повисает тишина, а дождь гладит большое окно, и вместе с ним огни города переливаются в каплях и скользят по стеклу.

– Тетя, а что случилось потом?

– А потом лет десять все шло хорошо: папа рисовал, его работы становились все известнее и известнее, мама делала горшки, а потом… она умерла, и он прекратил рисовать… а потом мы все собрались здесь. Вот она – история семьи Хара.

На секунду голос Казуко затихает, но огонек в ее глазах снова ярко вспыхивает.

– Но потом… ты, Юки, ты всех нас жутко напугала, когда научилась нормально говорить, и все мы поехали в гости к папе, потому что внезапно ты начала рассказывать, что играешь с другом, которого видно только тебе, – маленьким мальчиком. Кем-то вроде дзасики-вараси, знаешь, духа дома – такие обитают в старых жилых зданиях и гостиницах, подшучивают над хозяевами и все в таком роде? Мы спрашивали: «Кто не потушил свет в ванной-фуро?», а ты в ответ: «Это все мальчик».

У Юки по спине пробегает дрожь, и девочка выпрямляется на стуле:

– Правда?

В памяти что-то заворочалось – чувство близости, сладко-приятного секрета, который никому не рассказываешь.

Юки смотрит на маму: та внимательно разглядывает дно стакана.

– Правда, Юки. Честно, ты меня сильно напугала. Когда тебе было годика два-три, ты всегда о нем говорила, а потом он, твой воображаемый друг, куда-то пропал.

– Но самое интересное вот что, – перебивает сестру Казуко. – Когда мы спросили тебя, что это за мальчик, ты сказала… что он… живет… под студией. – Каждое слово тетя отстукивает ладонью. – Как раз там, где мама с папой закопали ту куколку-кокэси.

В комнате снова воцаряется тягучая тишина, и у девочки по спине вверх-вниз бегут мурашки. История тети кажется знакомой, как и чувство, будто у Юки есть особый друг, такой, на которого всегда можно положиться. Она ощущает, как дом в Осоме и холм за ним обволакивают ее своим присутствием, зовут к себе.

– Наверное, ты что-то подслушала, – очень тихо произносит мама. – И тебе было одиноко. Мы… Я… очень старалась, чтобы у тебя появился братик или сестричка, но…

Казуко похлопывает сестру по колену, а потом оставляет ладонь там и поворачивается к Юки:

– Дедушка, правда сказать, был в восторге, когда ты увидела дзасики-вараси. Им с мамой наскучил карьеризм, материализм и тому подобное. Он говорил, что в старинном фольклоре кроется мудрость. После того как они переехали в Тохоку, он начал все больше и больше ссылаться на легенды о призраках, лисах, ёкаях и всяких таких существах. Думаю, то были его лучшие работы. А потом мама умерла, и фонтан папиного вдохновения иссяк.

Юки закрывает глаза, пытаясь придать воспоминаниям форму, снова вернуться в тот тайный мир – и внезапно она рядом с дедушкой, от костра на Маленькой горе летят вверх искорки, а значит, пора зажигать цветные бенгальские огни, смотреть, как искорки – вшу-у-ух! – взмывают в небо, а духи находятся где-то совсем рядом.

– Мне туда нужно, – с нажимом шепчет Юки, все еще крепко зажмурившись. – Как вы не понимаете?

Мама вздыхает:

– А как ты не понимаешь, что любая мать прежде всего хочет, чтобы ее ребенок был в безопасности, Юки?

– Я не ребенок.

– Тебе шестнадцать, а значит, ты несовершеннолетняя. Дедушка бы со мной согласился.

– Нет, не согласился бы! Помнишь, как он плавал в Обон и как давным-давно протестовал против постройки атомной станции – и был прав!

– А мог и ошибаться. И поворачивать налево туда, где все идут направо, просто потому, что ему так вздумалось. Иногда торчащий гвоздь – это хорошо, а иногда можно на него напороться!

Внезапно квартира кажется очень маленькой и тесной, поэтому Юки отходит к окну – ее лицо отражается в стекле, нависнув над простирающимся внизу городом. Где-то в ночи взвизгивает, замолкает и снова взвизгивает сирена.

– Прости, – мягко говорит мама. – Прости, что я так о папе.

– Торчащие гвозди тоже нужны, – произносит Казуко. – Но вот тут я вынуждена согласиться со своей сестрицей, Ю-тян. Ты слишком молода, чтобы рисковать здоровьем, не то что мы, старые курицы…

Юки, тяжело дыша, рассматривает огни Токио. Джоэл сказал: «Спорю, ты можешь сделать все, что задумала».

– Юки, тетушка тебя спрашивает, хочешь ли ты еще попить.

Бесполезно спорить. Девочка отворачивается от окна, внезапно наполняясь решительностью. История о забытом дядюшке и дзасики-вараси вибрирует в мыслях, и теперь Юки знает, что ей делать. Она смотрит на полупустой стакан колы на столе.

– Может, поднимем тост за дедушку? – предлагает Юки. – Правильный. Я бы вина попробовала.

Казуко смеется:

– Совсем капельку. Что думаешь, сестра? Все три женщины семейства Хара поднимут тост! Воительницы! Кампай![36]

* * *

Сумерки сгущаются, и дождь отступает.

Юки нарочито зевает, а потом желает всем спокойной ночи. Включает телефон, набирает сообщение. Дома часа три – уроки только закончились.

Привет, Джоэл. Я в Токио. Последую твоему совету

Ответ приходит почти мгновенно.

Ого. Хорошо, что написала. Что за совет?

Разве я что-то советовал?

По поводу смелости. Спасибо, что помог.

Только не отвечай! Тут входящие платные

Она думает, добавить ли в конце сообщения сердечко, но в итоге отправляет послание без него, потом переключает телефон на авиарежим, подбирает, на какое время поставить будильник, и проверяет, что зазвенит он негромко.

Юки сидит на футоне в заставленном всякой всячиной кабинете Казуко и рассматривает постеры на стенах. На одном из них три гитариста подпрыгивают, взмахивая длинными черными волосами.

Рядом с плакатом висит небольшое зеркало, и Юки заглядывает в него. Все как и всегда: волосы не прямые, но и не кудрявые, не совсем каштановые, но и не черные.

Она начинает медленно и методично заплетать их в две длинные косы.

Получается хорошо: волосы смотрятся темнее, четче, а сама Юки почему-то выглядит более взрослой. Может, даже более японкой. Закончив, она поворачивается боком, окидывает себя взглядом с ног до головы, а потом вдыхает так глубоко, как только получается.

О’кей, я готова. Гамбарэ, Юки!