Однажды ранним утром Юки сидит за столом и смотрит на огромный пустой лист бумаги, посасывает кончик карандаша, ощущая во рту привкус графита. По краям занавесок просачиваются первые солнечные лучи – яркие, даже слишком яркие для января, – а весь остальной дом охвачен тишиной, такой же глубокой, как пучины, которые принесла с собой волна. Юки знает, что нужно что-то нарисовать, но не может оставить на листе ни черточки. А еще ее отвлекает звук, который она сначала принимает за биение бабочки или пчелы о жалюзи, но нет, он громче, будто ветер хлопает крышкой вентиляции, торчащей сбоку от окна.

Внезапно раздается визгливая трель звонка, и Юки подпрыгивает от неожиданности.

Кто пришел в такую рань? Не Джоэл же? Она ждет, пока мама или папа спустятся в прихожую, но никто не идет, и тогда звонок дребезжит снова. А потом опять раздается долгая-долгая трель. Может, что-то произошло… Сердце начинает стучать быстрее, и Юки босиком шлепает вниз по лестнице. Теперь в дверь еще и настойчиво стучат.

– Да хватит уже! – кричит девочка. – Иду!

Спустившись с ковровой дорожки на лестнице, Юки ставит ногу на мокрый кафель. Ох, да в коридоре весь пол в воде. Наверное, труба лопнула от холода. Может, это звонит слесарь…

Юки дергает щеколду и распахивает дверь.

И видит перед собой дедушку, купающегося в слепящих лучах утреннего солнца. Серебристые кроссовки сверкают на ярком свете. А в руке у дедушки вертится старый ветрячок из сада перед домом. Юки разевает рот от удивления, пытается вдохнуть, пытается хоть что-нибудь сказать.

– Юки, – шепчет дедушка.

– Почему… – ахает она, – почему ты тут? Ты умер?

– Сюда сложно попасть, – отвечает он. – Спасибо, что ставишь мне питье. Может, в следующий раз принесешь мне жареного тофу? Нам такое нравится.

– Почему ты тут?

– Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

– Зачем?

– У меня кое-что для тебя есть, – нечетко говорит дедушка, будто ему нужно прочистить горло.

Юки тянется обнять Дзиро, но тот растворяется в кольце ее рук, а потом она просыпается, резко садится на кровати, задыхаясь, чувствуя, как слезы текут по щекам.

Хотя сердце колотится, девочка ложится и пытается запечатлеть каждую деталь, но подробности потихоньку стираются, и в итоге в память крепко врезается лишь шок от встречи с дедушкой. Юки скидывает теплое одеяло с ног, встает и топает вниз. Плитка под босыми ступнями холодная, но идеально сухая. А когда Юки открывает входную дверь, то видит только, как дождь вперемешку со снегом падает на фоне серого рассветного неба.

Девочка идет к домашнему алтарю в гостиной, звонит в колокольчик, подняв его с подушечки, потом зажигает палочку благовоний и смотрит, как змейки дыма рассекают дедушкино лицо.

Мама тихо заходит в комнату и садится в сэйдза[34] рядом с Юки.

– Услышала, что ты не спишь. Ты открывала дверь?

– Мне приснился очень яркий сон. О дедушке.

– Да? – спрашивает мама, и ее голос звенит от напряжения.

– Он приходил в гости. Хотел, чтобы я поехала в Осому.

Внезапно мама застывает, даже перестает дышать.

– Это просто сон, золотко. Еще только половина седьмого, иди в постель.

* * *

После того сна будто распахнулась какая-то дверь, и теперь дедушка появляется каждую ночь – всегда в семейном доме или рядом с ним.

В одном из видений Дзиро сидит на пороге, манит к себе Юки, стоящую на дороге. И вот девочка почти рядом с ним, но дедушка прикладывает палец к губам, и все исчезает. В другом сне Дзиро помогает ей снова забраться на тот дурацкий тотемный столб. Но в этот раз все происходит не в музее, а где-то на улице, и они вдвоем карабкаются среди извивающихся бело-голубых облаков.

– Деда, а что будет, когда мы доберемся до вершины?

– Просто продолжим двигаться, все выше и выше, – спокойно отвечает он. И внезапно они стоят на посту Юки на Маленькой горе, и солнце садится, и цикады-хигураси вокруг, надрываясь, визжат летние песни. Оглушительные.

В третьем сне дедушка рисует, энергично покрывая огромный лист чернилами из стоящей рядом баночки. Неподалеку суетится оранжевый лис, топая по волнам и оставляя за собой черные отпечатки, и, пока Дзиро рисует, бумага разрастается, в конце концов заполняя собой всю гостиную в старой части семейного дома, а когда Юки подходит, дедушка продолжает выводить кисточкой огромный, тянущийся до горизонта беспокойный океан, на волнах которого резвятся рыбки и качаются лодки.

И вдруг – прямо в середине картины – Мальчик-Волна. Не шебутной ребенок, как на рисунках Юки, а более взрослый, уверенный, умелый: выведенные дедушкой штрихи наполнили его силой гэкиги. Мальчик, мудрый не по годам, могучий, с гордо поднятой головой, как и всегда. Лис спешит к нему, виляя хвостом…

Юки просыпается и думает об этом весь завтрак, болтает ложкой в миске, пытаясь вспомнить детали: чувство силы, воодушевления, движения. Настоящего движения.

– Ты есть собираешься или так и будешь размазывать по тарелке? – спрашивает мама. – Выглядишь задумчивой.

– Я забыла сделать домашку.

– Тогда не откладывай.

Юки бежит вверх по лестнице, садится за стол, отодвигает учебники подальше, вытаскивает из-под кровати один из старых скетчбуков и выдергивает из него четыре плотные белые страницы. Какое-то время она пялится на верхнюю, сжимая карандаш в руке, а потом ослабляет хватку и оседает на стуле, так и не сделав ни одного штриха.

Но стоит закрыть глаза, как Юки почти видит оттиск сна на внутренней стороне век, поэтому снова берется за карандаш, склоняется над листом и начинает выводить линию, овал головы, потом один-второй-третий вихор волос – прическу Мальчика-Волны, – улыбку, тело и руки: одна заведена вперед, а другая – назад, чтобы лучше удерживать равновесие.

Одновременно Юки сражается с голосом в голове, твердящим, что у нее ничего не получится, и продолжает рисовать, пока на странице не появляется набросок с героем ее детства.

Она останавливается, критично осматривая результат. Не годится. Руки выглядят плохо, и с одним глазом что-то не то, будто он не похож на другой. Хм. Юки добавляет несколько волн, пытаясь изобразить те, что видела во сне.

Минут через десять она раздраженно комкает бумагу, швыряет ее в мусор, а потом подходит к окну и видит за ним еще одно серое утро. Очередной мучительно тянущийся день, а за ним другой, и третий, и…

Но все это время ей кажется, словно она чувствует, как Мальчик-Волна – оптимистичный, полный энергии – скукожился в мусорной корзине и зовет Юки на помощь.

– Это же просто рисунок, – произносит вслух девочка. – Дурочка.

Но не успевает она опомниться, как уже лезет в корзину, достает оттуда лист, разглаживает его, аккуратно расправляя на столе, и Мальчик-Волна ободряюще ей улыбается.

– Прости. Гомэн нэ, – шепчет Юки, а потом в задумчивости упирается языком во внутреннюю сторону щеки. Да, с рисунком много что пошло не так, но, может, все не настолько безнадежно.

Она садится за стол, достает новый лист и пытается улучшить то, что уже получилось, ухватить детали тающего сна, потом встает, чтобы полистать «Гаро» и почерпнуть идей, срисовывает руки и ноги из старой истории Дзиро о мальчике-воине из айнов. Да, в этот раз фигура персонажа точно смотрится лучше. Но теперь, в отличие от первого кривоватого рисунка, он не очень-то похож на Мальчика-Волну.

За час она пытается нарисовать его четырежды, и ни разу не получается как надо, но потом, просто так, Юки калякает мультяшного лиса верхом на плоту – получается вполне сносно. Девочка изображает вокруг него волны, потом добавляет еще несколько, а затем сгребает все рисунки и сует их между страницами журнала «Нео», который запихивает в ящик стола.

Время от времени она тянется к ним, достает, улыбается лису, и постепенно в ее секретной подборке появляются еще картинки – даже что-то типа девочки-ниндзя, подружки для Мальчика-Волны, как предлагал дедушка. Юки задумывается о всяких взрослостях из манги Дзиро и парой бугорков под кимоно обозначает грудь новой героини, а потом закрывает ее ноги множеством волн, чтобы замаскировать неудачный угол. В итоге получается странная пышногрудая русалка, и девочка, снова спрятав рисунки, подходит к окну посмотреть на улицу и серебристые березы, качающиеся в зимней темноте.

* * *

Как-то утром Юкино любование лисом прерывается жужжанием мобильного на прикроватной тумбочке.

Джоэл? В последнее время они стали реже видеться, и Юки волнуется, что по ее вине.

Но когда девочка смотрит на экран, то видит японский телефонный код и незнакомый номер. Она нерешительно тычет в телефон и подносит его к уху.

– Хай! Моси-моси.

На линии раздается характерное телефонное потрескивание, но Юки слышит, как через него пробивается чей-то голос – кажется, женский? – и, заткнув другое ухо пальцем, она хмурится, пытаясь сконцентрироваться.

– Моси-моси? Вы звоните Юки Хара? Что-то хотели?

Треск и шуршание становятся такими громкими, что она отодвигает телефон от уха. А потом всего на мгновение помехи рассеиваются, и Юки слышит не только женский голос, но и кучу других, накладывающихся друг на друга, перебивающих, кричащих: настоящий компот из говора Тохоку, правильного классического японского и диалектной речи.

– Это кто? Здравствуйте. Привет. Это… Меня слышно? Меня зовут… Это ты? Алло?! Моси-моси-мосссси-и-и-и-и-и-моси-и-и… Ого, что-то странное… Алло? – В речь вплетается смех, а потом до Юки доносится чье-то: – Лисички на проводе есть? – И снова смех, а потом – щелчок, и в динамике воцаряется тишина.

Целую минуту Юки пялится на телефон, сжимая его в руке, потом дрожащим пальцем проводит по экрану, открывая историю вызовов, а затем резко встает, подходит к ряду «Гаро» на полке и достает оттуда визитку ресторана суши. И как и ожидалось, когда девочка переворачивает ее, цифры, выведенные рукой Таки, совпадают с номером на дисплее. Неужели парень наконец решил позвонить? Или задумал вот так по-идиотски над ней подшутить? Да ну… Может, какие-то технические неполадки? Столько людей пытается пообщаться друг с другом: кто-то смеется, кто-то встревожен, кто-то будто говорит совсем рядом, а кто-то словно находится где-то далеко-далеко.

Юки тыкает большим пальцем в кнопку «Перезвонить», но четыре гудка спустя раздается знакомый голос автоответчика: «К сожалению, абонент недоступен. Вы можете оставить сообщение после сигнала. Благодарим за понимание».

Не важно, что это было – техническая неполадка, звонок от призрака или что-то еще, – но на мгновение девочке кажется, будто она снова ощутила связь с Осомой, с Такой, со временем до и после появления волны, и поэтому две минуты спустя Юки уже замирает на кухне, готовясь противостоять маме.

– Милая, с тобой все хорошо? А то ты какая-то бледная. Ох, мне пора на работу.

– Во время звонка несколько линий могут наложиться друг на друга? Чтобы было слышно, как сотни людей говорят одновременно?

– А? Зачем тебе это?

– Так могут?

– Помню, сто лет назад с твоим папой случилось что-то такое, когда он пытался разобраться со страховой после аварии…

– Мне надо вернуться. В Японию.

Мама Юки скрещивает руки на груди:

– Мы уже это обсуждали. Поедем как-нибудь в ближайшем будущем.

Юки переходит на японский:

– Мне нужно в Осому! Домой.

– Говорю же: нельзя.

– Некоторые едут.

– Только старики. И вообще, зачем?

– Потому что так хочет дедушка.

– Не поняла…

– Мне постоянно снится, что он меня зовет.

Мама вздыхает:

– Ну конечно… Поэтому ты и ходишь к Анджеле. Что же случилось с нашей рассудительной девочкой, которая…

Юки срывается:

– Она умерла, мам. Нет ее. Я – не она, и не та маленькая девочка, которая залезала на тотемный столб, и не та, которая сломалась под давлением в школе. Я просто девочка, которую накрыло огромной волной, вот и все. Есть только девочка, унесенная цунами. – Юки раздраженно всплескивает руками. Она впервые смогла произнести слово «цунами», и из ее уст оно звучит громко и жутко. – Я умерла. Во время цунами, идиотского цунами…

Мама хватает ее за плечи:

– Не смей так говорить! Ты живая, для меня ты самая дорогая девочка на белом свете. Дороже нет.

– Может, я просто призрак и уже должна была куда-нибудь отправиться. Мне надо что-то сделать. Мне хочется вернуться в Японию.

Мама смотрит ей в глаза, а потом крепко обнимает.

– Ты не призрак, Юки, – невнятно бормочет она в макушку дочери. – Если бы ты им была, разве могла бы я тебя сейчас потрогать?

– Мне нужно снова туда поехать. Я же ничем тут особо не занята.

Мама долго и протяжно вздыхает, потом садится на стул, какое-то время смотрит в окно. Внезапно она кажется маленькой, несчастной.

– Послушай. Давай мы с тобой хотя бы ограничимся Токио. Скоро годовщина катастрофы. Можем повидаться с Казуко, сходить на какую-нибудь мемориальную службу или что-нибудь в этом духе. Рядом с домом Казу-тян есть один современный священник, он занимается активным слушанием и всяким таким…

– Мне надо в Осому.

– Исключено. Но в Токио – можно. Если думаешь, что тебе после возвращения будет лучше, а не хуже.

– Хуже, чем сейчас, уже не будет.

* * *

Когда на следующий день в гости заглядывает Джоэл, Юки как на духу выкладывает ему все: про странный звонок и про свой план. Друг смотрит на нее, кивает, но как-то недоуменно. Когда она завершает рассказ, ожидая, что Джоэл будет ее отговаривать, тот только выдает:

– Вау.

– В смысле – «вау»?

– Никогда не слышал, чтобы ты так долго говорила!

– Сказали, что в Осому нельзя. Но некоторые возвращаются.

– А что насчет радиации?

– Кое-кто приезжает к себе домой, и если бы это было суперопасно, то такое бы не разрешили. Ведь так? – Юки на секунду колеблется. – Хочешь, кое-что покажу?

– Что?

– Рисунок. Но ты только не смейся, ладно? Обещай чест-но-пречестно.

– Обещаю. Честно-пречестно. Показывай.

Она подходит к столу, достает из ящика «Нео», четыре наброска с Мальчиком-Волной, лиса, проверяет, что русалка надежно спрятана, и протягивает рисунки Джоэлу, а потом наблюдает, как тот рассматривает первый, а потом второй, кивая в привычной уклончивой манере. Обычно Юки нравится, что он не спешит выносить суждения, но теперь это только разжигает в ней нетерпение.

– Ну?

– Хорошие, – говорит он.

– Ты просто не хочешь меня обидеть.

Джоэл встречается с ней взглядом.

– О’кей, буду честен. Они ничего такие. Но вот этот мне нравится больше всего, – и он взмахивает первым рисунком – неловким, смятым и разглаженным.

Юки смотрит на друга:

– Да?!

– Порисуй еще. Будет получаться лучше. Лисичка классная!

– Мне бы добраться дальше Токио. Что, если не получится уломать маму?

Джоэл смеется – куда более открыто, чем обычно, когда они вместе, – будто Юки сказала что-то невообразимо смешное.

– Спорю, ты сможешь сделать все, что задумала! Ты же решила не ходить в школу, и вот ни у кого не получается заставить тебя вернуться. Что ты там говорила о семейном самурайском характере? Ты же Хара, разве нет?

– Да, Хара, – отвечает она.

Девочка опускает взгляд на измятый рисунок с Мальчиком-Волной.

– Порисуй еще, – повторяет Джоэл.

– Наверное.

Джоэл фыркает:

– Эй.

– И тебе «эй».

– А как по-японски сказать, что ты кого-то любишь?

Юки хмурится:

– Зачем тебе?

– Просто спросил.

– Ну, про любовь напрямую не говорят. Скорее, что-то вроде «мне нравится, какой ты». Аната но кото га ски дэсу[35].

– Понятно. – На минуту между ними повисает тишина, но потом Джоэл показывает пальцем на первый рисунок. – Так вот, мне нравится, какой он. А еще я целую вечность тебя такой не видел.

– Какой?

– Живой.