Анджела снова наклоняется вперед, и от ее сережек-колечек, покачивающихся среди темных прядей волос, отражаются лучи майского солнца.
– Расскажешь, почему тебя это так беспокоит?
– Что беспокоит?
– Ты сказала: «Мне нужно было говорить больше». Чувство вины в такой ситуации – это нормально. Но мне показалось, ты имела в виду конкретный случай?
– Нужно было… – бормочет Юки, отводя взгляд, – меньше дуться.
– Давай попробуем разобраться. Из-за чего дуться?
Юки вспоминает о неподдельном восторге на лице дедушки, стучавшего пальцем по рисунку с Мальчиком-Волной, который оседлал гребень океана.
– Не важно. Глупости из детства.
– Так ты думала о детстве? И тогда ты не хотела об этом говорить?
– Наверное.
– И что ты чувствовала?
– Не знаю. Казалось, что это ребячество, поэтому, наверное, я не так себя повела. – Глаза за стеклами новых очков щиплет от подступающих слез. Ей так тяжело, и каждое слово приходится из себя выдавливать. – Как будто я пытаюсь повзрослеть, понимаете, и это уже непросто. А теперь…
– Ты старалась, но теперь тебе кажется, что недостаточно.
Юки пытается сделать вдох:
– Я просто стояла на холме как дура. А тупой свисток даже не пискнул…
– Все хорошо, не спеши. Мне сказали, что ты героиня, Юки. Сама спаслась и соседке помогла.
Юки трясет головой, и повисает молчание. Взгляд блуждает по картинам на стене – корень в грязи, тяжесть дерева, тучи над лугом. Ветряные колокольчики колышет дуновением, а на подоконнике рядом с круглой речной галькой стоят резная фигурка птицы и маленькая… лисичка.
– Кажется, ты хочешь чем-то поделиться?
– Я… Я спасла лисенка. Он был в воде.
– Лисенка? – улыбается Анджела. – Правда?
Настроение у Юки поднимается – совсем чуть-чуть.
– Он застрял на какой-то большой деревяшке, типа плота. Или она. Но мне показалось, это был мальчик. И я помогла ему добраться до суши, – кивает девочка. – И накормила печеньем. Меня это, ну… порадовало. Дедушке нравились лисы. У него была одна, когда я еще не родилась. Всем казалось, что он чудак, но он им не был…
– Умница! Юки, мы тебя не торопим, но ты впервые так разговорилась. Если хочешь, давай сделаем что-нибудь творческое. Закрепим хорошее воспоминание о лисенке. Вылепим его из глины. Или нарисуем – твои мама с папой говорят, раньше ты постоянно рисовала.
– А теперь не могу.
Стоит ей подумать о глине, и тут же всплывает мысль о теле того мужчины, увязшего в грязи после цунами. О том, как, когда Юки повернула его на спину, полные пустоты глаза незнакомца смотрели в никуда.
Взгляд снова скользит к лисице, и девочка вспоминает, как несчастный взъерошенный зверек настороженно смотрел на нее из поросли, – тогда она видела его в последний раз.
Если честно, мысль о рисовании никуда не отступает.
Время от времени Юки жалеет, что не забрала тот синий скетчбук, лежавший наверху стопки в коробке из-под печенья. Или вообще не сунула украшенную ярким желтым солнцем жестянку и не убежала с ней. Было что-то такое в улыбке маленького супергероя, в ее отблеске в глубинах волны. В конце концов, дедушка дорожил этими рисунками, так что, может (наверное), Юки стоило последовать его советам.
От катастрофы она смогла спасти только паспорт и одежду, которая была на ней в тот день. Вещи, высохшие, но нестираные, она завернула в мусорный пакет и утрамбовала в маленький дешевый чемоданчик, в спешке купленный в Токио, а на следующее утро после возвращения сунула их в машинку.
– Нашла у тебя в кармане джинсов, – сказала мама и протянула ей маленькую белую карточку. – Это что-то важное? Вроде из ресторана суши? Но на обороте что-то написано.
Юки безразлично пожала плечами, но внезапно поняла, что это за карточка, и выхватила ее у мамы из рук.
– Просто сувенир – прихватила его вечером перед тем, как все случилось.
– Хорошо, милая, – тихо произнесла мама и, повернувшись, посмотрела в кухонное окно. – Папе нравилось пикироваться с тем старым якудза о политике и тому подобном…
Голос Каори надломился.
Девочка посмотрела на едва различимые расплывчатые цифры на обороте, подумала о чуть кривоватой улыбке Таки, сующего ей визитку в руку, о том, как он попытался произвести на нее впечатление, притворившись кикбоксером. «Тогда это раздражало, но теперь кажется милым», – подумала Юки и поставила карточку перед одним из дедушкиных томиков гэкига у себя в комнате.
Через день-два после того, как ей купили новый телефон, девочка набрала сообщение, исправила его несколько раз, удалила, а потом продержала палец над кнопкой отправки секунд тридцать, прежде чем решилась ее нажать.
Привет. Это Юки. Ты в порядке? Надеюсь, у вас с папой все хорошо. Вас эвакуировали? Где вы сейчас? (Это Юки Хара)
Весь следующий мучительно долгий день она посматривала на телефон, но тот так и не прожжужал, сообщая об ответе, поэтому, подгадав время с учетом часовых поясов, следующим утром Юки заперлась в ванной и набрала номер с визитки. Из динамика где-то минуту раздавалась высокая трель японского гудка, и жилка на запястье девочки билась быстро-быстро, а потом прозвучал щелчок, будто кто-то взял трубку.
– Алло? Моси-моси? – прошептала Юки.
На другом конце линии – ничего. Только потрескивание помех или порыв ветра, прошуршавший в микрофон телефона. И кажется, едва слышный голос?
– Алло? Ты меня слышишь?
А потом еще один щелчок – и связь прервалась. Юки снова нажала кнопку звонка; сердце отбивало: доки-доки-доки. Но теперь ей ответил бодрый роботизированный женский голос:
– К сожалению, абонент недоступен. Вы можете оставить сообщение после сигнала. Благодарим за понимание.
Где же Така? Почему повесил трубку? Или его телефон просто лежит где-то, погребенный среди грязи и обломков?
Или все еще в кармане… у мертвеца?
Внезапно Юки стало очень важно узнать, что случилось с Такой. С ним было бы хорошо поговорить, ведь он-то поймет, каково это…
Но каждый раз, когда она пыталась дозвониться, ей отвечал бодрый голос автоответчика, а Юки переживала, что тратит деньги на счете, поэтому в итоге написала тете имейл и попросила узнать у Такэды-сан, что случилось с Такой и его отцом.
Она прождала почти месяц, каждый день проверяя папку со входящими, но в итоге пришел ответ, что Такэде-сан очень жаль, но она ничего не знает. Соседка не слышала про Джимми-сана, а вот его сын, кажется, «пропал». Казуко скопировала ответ, и, читая его, Юки чувствовала, как с каждым словом на душе становится тяжелее:
Центры временного размещения для вынужденных переселенцев – касэцу – ужасные: ряды металлических бараков, похожих на грузовые контейнеры, которые жарятся под солнцем. Мы будто не живы; просто сидим здесь, одинокие, полные тоски, а еще еда тут противная, и даже нельзя заводить питомцев или включать музыку. Я скучаю по Поти. Приходил какой-то студент-волонтер с чудаковатой прической, предлагал «активное слушание», и кое-кому из моих новых соседей это помогло выговориться. Но такое не для меня: мои дела только меня и касаются, понимаете? Он сказал, что будет высматривать моего Поти во время поездок. Очень мило с его стороны… Но по ночам тут слышно, как плачут другие, и, если честно, все мы здесь просто ждем и ждем.
Она не уточнила, чего именно ждут.
Но одна фраза Такэды-сан колокольчиком отдается у Юки в сердце.
Будто и не живы.
Это самое жуткое из того, что она чувствует. Панические атаки после такого потрясения страшные, но с помощью Анджелы девочка научилась с ними потихоньку справляться, будто она – самурай на дикой кобыле и надо выждать, пока та потеряет запал. А вот долгие, полные пустоты часы, проведенные в своей комнате, безмолвные ужины с родителями, пытающимися ее разговорить, – это невыносимо, хотя Юки и знает, что родные ее любят, а она любит их и все такое.
Почему-то кажется, что Осома к ней ближе, чем другой край обеденного стола.
Во время следующего приема Анджела протягивает ей коробку карандашей и лист бумаги.
– Я не давлю. Но стоит попробовать, Юки. Я видела, как некоторым людям помогает справиться со ступором…
– Простите. Но меня – только расстроит, я знаю.
– Но ты же все еще рисуешь?
– Нет. Не особо. Не рисовала с тех пор, как… Да и получалось у меня отвратительно. Просто срисовывала всякое.
Анджела приподнимает брови и замолкает.
– А твой дедушка рисовал комиксы? Какие они были?
– Взрослые. Для взрослых.
– Интересно. Любовные истории или… «для взрослых»? – тут Анджела изображает пальцами кавычки.
– Серьезные, – быстро уточняет Юки. – Например, про то, как сёгун[33] притеснял народ айнов, а шаманские ритуалы помогали им справиться с этим. Про оборотней. И про политику, и хибакуся…
– Хибакуся?..
– Людей, переживших бомбардировку Хиросимы. С ними обходились плохо. Из-за радиации, врожденных уродств и тому подобного.
– Наверное, иногда сложнее выживать в таких обстоятельствах, чем не выжить вообще, да?
Ветер задувает июньское тепло в кабинет, позванивает маленькими колокольчиками. Юки смотрит на стебель лотоса, торчащий из воды.
– Я была внутри волны, – бормочет она. – А еще там был мальчик… мне кажется, он тоже утонул. Как я могла выжить? Когда так много людей не смогли?
– Ну, ты сидишь здесь. Почувствуй, как вдыхаешь и выдыхаешь, сосредоточься на ощущении опоры под ногами… – начинает Анджела.
– Но может, призраки думают, что они живы. Знаете, тетя рассказала мне одну историю, про призраков с кладбища, которые забредают в метро, потому что не знают, что умерли. Может, они тоже чувствуют, как дышат?
Может, у фунаюрэй получилось бы забраться в эвакуационный автобус, сесть на самолет до Англии, пройти через паспортный контроль.
Анджела смотрит вверх и в сторону, что-то обдумывая.
– Юки, как ты думаешь, что происходит с нами после смерти? Мне любопытно… Понимаешь, я помню, как-то до этого ты утверждала – притом очень уверенно, – что если ты умер, то на этом все заканчивается. Скажи, может, что-то поменялось?
– Я… А вы что думаете?
Анджела улыбается:
– Тут мне полагается сказать, что к теме нашего разговора это не относится.
– Но я хочу знать.
– Хм… О’кей, наверное, ты права. Мне кажется, что как-то раз я встретила призрака сестры. Где-то через год после ее смерти. Она трижды хлопнула меня по плечу, как мы всегда с ней делали, когда вокруг никого не было. Может, иногда неплохо позволить себе верить во что-то такое?
Ветер снова поглаживает колокольчики.
– Когда я была маленькой, – начинает Юки, – на Обон мы поднимались на холм за домом и зажигали много специальных фонариков. А потом стояли там и ждали, когда придут духи.
– И ты не боялась?
– Да нет, – продолжает девочка. – В основном было… классно. Дедушка держал мена за руку, а потом мы с ним кланялись духам, которые возвращались домой. Затем он разводил большой костер, чтобы они без проблем добрались обратно.
– А откуда они приходят?
– Из места под названием аноё.
В темноте квакают лягушки, дым от тлеющей противомоскитной спирали оставляет в теплом воздухе легкий аромат, разноцветные фейерверки – вжу-у-ух! – взмывают в воздух…
– Ты улыбнулась, – тихо подмечает Анджела. – Если не считать того раза, когда ты говорила о лисе, я сто лет не видела на твоем лице ни намека на улыбку. Может, проведешь для дедушки какой-нибудь ритуал? Придумай что-нибудь. Какое-нибудь напоминание о дедушке.
На следующий день Юки убеждает маму устроить в углу гостиной что-то вроде святилища: крохотная статуэтка Будды, купленная когда-то в Камакуре, фигурка лисицы-кицунэ, плошка с рисом и стакан воды (ее девочка меняет ежедневно) – все это стоит перед фото Дзиро десятилетней давности. Впечатляющий портрет: на нем глаза дедушки полны жизненных сил, волосы седые, но пока густые, а грозный, будто у демона-о́ни, взгляд впивается в камеру: наверное, снимок, как и большинство других, сделали против воли Дзиро.
Но губы дедушки тронуты тенью улыбки, и он по-доброму смотрит на Юки каждый раз, когда она опускается на колени на подушку перед алтарем и звонит в колокольчик.
– Деда, – шепчет девочка. – Что мне делать?