Два месяца спустя Юки, окруженная застывшим безмолвием кабинета психотерапии, расположенного на тихой кембриджской улочке, все еще не может толком вспомнить, что было дальше.
Глаза девочки скользят по знакомым картинам на стене: огромный дуб с пенно-пышной кроной, луг с дикими цветами, над которым проплывают облака, пронзаемые солнечными лучами, – знакомые сюжеты, но теперь что-то в них не так. В изгибе ветвей Юки видит ярость цунами, а над поляной – надвигающиеся тучи, не безмятежно движущиеся по небу, а накатывающие, чтобы затянуть собой горизонт. Кабинет заливает майское солнышко, но девочке холодно – в последнее время она постоянно мерзнет. А это что, новая картинка? Цветок с корнями под водой в поперечном разрезе: белые лепестки тронуты розовым, а неяркое корневище, похожее на картошку, утопает в грязи.
Тяжелой, темной, холодной грязи.
Взгляд будто намертво прилипает к картине.
Анджела подается вперед:
– Юки, можешь еще рассказать, что ты почувствовала в тот момент?
– Эта картина новая, да?
Терапевт оборачивается посмотреть.
– Да. Лотос. Нравится?
– Мм…
– Если она тебя тревожит, я сниму. Она тебя тревожит?
– Нет. Все нормально.
– Точно? Тогда продолжим. Когда ты была в воде, то внезапно почувствовала умиротворение. И я спросила тебя: «Можешь объяснить почему?»
У Юки не получается отвести глаз от корня.
– Э-э-э, нет. Не могу. Ерунда получается.
– Почему, как думаешь?
– Потому что… Потому что, когда я пытаюсь подобрать слова, они не совпадают с чувствами. Там было холодно, шумно, жутко… Но это все как будто не имело значения. Простите.
– Можем поговорить о чем угодно. Не обязательно об этом. Наверное, ты была погружена в свое «японское» «я», когда это случилось. Думала на японском, да?
– Ну… наверное.
– Тогда расскажи мне об этом по-японски.
Юки закрывает глаза, задумавшись.
– Нэмими ни мидзу.
– Что это значит?
– Вода в спящее ухо. Холодная.
– Не поняла…
– Ну, дедушка такое говорил. Он сказал, что мне нужно проснуться, а потом волна…
Юки замолкает. По-английски она может произнести слово «волна», а вот «цунами» на язык не идет. Это слово – оно до сих пор таится где-то внутри Юки, словно задремавший хищник. И когда рычат автобусы или гроза встряхивает крышу у нее над спальней, он снова бросается на нее и трясет из стороны в сторону, будто тряпичную куклу в барабане стиральной машины, и девочка не может найти себе места.
Или вот самый страшный «будильник» для хищника: на прошлой неделе Юки ездила на северное побережье Норфолка – раньше такие просторы всегда помогали ей почувствовать, что в мире все не так уж и плохо, а теперь из-за них она беспомощно тряслась от ужаса на заднем сиденье машины. Стоял идиллический весенний денек, но одного взгляда на плавно качающиеся волны хватило, чтобы монстр впился в Юки, и она сбежала на парковку, задыхаясь и дрожа от самой сильной в своей жизни панической атаки.
Анджела ей вполне симпатична, поэтому девочка согласилась ходить на приемы регулярно, но отказывалась подробно отвечать на наводящие вопросы о дне землетрясения, а маме и папе сообщила только самое основное. Когда родители после случившегося встретили ее дома, то, конечно же, стискивали ее в объятиях, плакали, говорили-говорили-говорили – и перегнули палку, пытаясь выведать все детали, поэтому Юки скрылась у себя в комнате, отчаянно нуждаясь в тишине, свернулась на кровати и слушала рев волны, смотрела, как она извивается в орнаменте на потолочных плинтусах.
Мама и папа – да вообще все – кивают и говорят: «Не торопись», но она же чувствует, как они жаждут услышать полную версию истории. Особенно тяжело маме, которая пытается смириться с потерей, вечно ходит вокруг да около щепетильных тем, а потом ее прорывает и из нее льется поток вопросов: «Что он сказал, Ю-тян? Скажи, что именно он говорил, когда пошел в дом? Сколько было времени? Я не понимаю, как ты туда снова забралась? И ты же все проверила дома, да? Везде искала? Нет, я понимаю, мы уже обсуждали, но ты точно уверена, что он не говорил, зачем спускается?..»
– Мам, я правда стараюсь…
– Я знаю, милая. Прости.
– Я просто не могу. Извини.
Дело не в том, что Юки не может найти нужные слова, чтобы ответить на все вопросы. Просто кажется неправильным вообще что-то произносить вслух, как будто она выдаст тайну, которую знает только она и те, кто пережил катастрофу или погиб во время нее. «Если вас там не было, то вы ничего не поймете», – вот что ей хочется сказать.
Юки держит все в себе, чувствуя, как напряжение нарастает, и кивает, когда люди говорят о посттравматическом расстройстве и дают ей всякие брошюрки, но описания в них меркнут по сравнению с тем, что происходит в ее душе.
Чтобы выпустить эмоции наружу, она достает старую тетрадку и чиркает разные глупости в дневнике, который когда-то забросила: пытается привести в порядок воспоминания – от начала землетрясения до момента, когда она проковыляла через зал прибытия в Хитроу и свалилась на сиденье родительской машины.
Первый кусочек пазла: вот Юки высоко на дороге вдоль утеса, луна пробивается сквозь облака, океан снова видно целиком – огромный и неприступный, сливающийся с ночью. Он был куда более дикий и чужой, чем когда-либо в ее жизни, и они с Такэдой-сан просто уставились на него и пораженно и восторженно молчали.
А вот еще один фрагмент, может, тоже реальный: раздался звук, очень знакомый, но теперь Юки не может определить, что это было, – такой заполняет уши за секунды до обморока.
А иногда ей казалось, что между деревьями, обгоняя их с Такэдой-сан, мелькал свет. Может, кто-то из выживших, вооружившись фонариком, прокладывал себе путь к Осоме.
Определенно помнит, как выходила из леса и видела небольшую дорогу вдоль утеса: ограда и ровный асфальт тянутся… в никуда. Огромный кусок полотна – метров тридцать, не меньше, – откусило волной, а океан перемалывает остатки внизу.
И другие, крошечные детали…
Юки вгрызается в твердую холодную шоколадку; тело бьет дрожь.
А вот она стряхивает снег с Такэды-сан, будит ее, когда соседка тяжело опускается на землю, чтобы передохнуть, и, кажется, теряет сознание. Сначала Юки говорит вежливо, а потом переходит к простым, прямолинейным словам, будто обращается к маленькому ребенку: «Давай! Хватит! Вставай, и пойдем!»
И еще Юки уверена, что видела краем глаза лиса – оранжевый всполох в луче фонаря. Наверное, не того же, которого она спасла от цунами, но выглядел похоже; может, он пошел за ней?..
Девочка деловито добавляет запись об этом в тетрадку, завершая предложение большим знаком вопроса.
Юки знает, что, пока брела вместе с Такэдой-сан сквозь длинную ночь, и сама не раз проваливалась в сон и обратно. Воспоминание о дедушке, конечно же, ей пригрезилось.
Но оно не хочет ее покидать – как и мимолетное светлое чувство, расцветшее тогда в сердце: чувство, что все будет хорошо. Именно оно позволило ей идти вперед увереннее.
Постепенно кусочки собираются в единую картинку, и Юки вспоминает первые лучи солнца двенадцатого марта: на фоне бледного рассвета она с Такэдой-сан увидела две статуи лис, охраняющих святилище Инари; одна из них опасно накренилась, а дальние красные ворота-тории и небольшое здание храма чуть покосились после землетрясения. На ступенях лежали спящие старик со старушкой, прижавшиеся друг к другу под одеялом. Юки услышала, как Такэда-сан ахнула, а потом, повернувшись сама, увидела порт внизу: непонятное густое месиво из склизкой текучей грязи, переломанных домов, перевернутых машин и лодок; языки пламени, облизывающие края порта; дым, поднимающийся спиралью в мутный воздух.
Рыбацкую лодку впихнуло волной в верхний этаж администрации порта, и теперь задняя часть судна торчала из моря обломков. Без очков сквозь мутную пелену Юки едва могла разглядеть фигуры, пробирающиеся сквозь грязь и завалы, зато хорошо слышала, как вдалеке кто-то кого-то отчаянно зовет, как кто-то кричит: «Больно, больно, больно…»
Девочка подумала было про Таку, но она не знала, где находится дом Джимми, – а потом по телу снова разлилась жуткая усталость.
Дальше по дороге, в общественном центре за храмом, горел аварийный свет, а у входа сгрудилась группка людей, завернутых в простыни и одеяла. Сбоку от тропы лежало несколько носилок, накрытых тканью, и Юки поспешила поскорее их миновать: ей хотелось посмотреть, что там, но в то же время – нет. Рядом проходили группы спасателей с решительными мрачными лицами, отправляющиеся на поиски впотьмах.
Такэда-сан быстро попрощалась и кинулась искать племянника, а после этого девочка помнит только, что, кажется, осела на землю и ее понесли в здание, а еще помнит непроходящий холод, наполнивший тело, и мерзкую черную грязь-хэдоро, булькавшую у нее в горле. Кашляющую и дрожащую Юки положили рядом с обогревателем, но ей все равно казалось, словно внутри кристаллизовался лед, а вокруг находятся не люди – их далекие тени.
А потом – ничего.
Но это не приятная пустота. Так чувствуешь себя наутро после ужасной ночи в плену кошмаров: убегаешь во сне от чего-то жуткого, ворочаешься, путаясь в одеяле, пока не получается пошевелить даже пальцами на ноге, но потом не знаешь, что же тебе пригрезилось.
Юки не покидает ощущение, будто она что-то упускает, будто кого-то видела, кто-то был рядом с ней, вот только все воспоминания поглотил сковывающий тело холод.
Следующее яркое воспоминание – пробуждение на больничной койке. Юки понятия не имела, где находится, пока изможденная медсестра не пришла и не рассказала, что они в Фукусиме, а Осому и соседние города эвакуировали после аварии на первом реакторе.
– Авария?
– Утечка радиации. Что-то пошло не так. Были взрывы. Но здесь ты в безопасности.
– А как же люди, которые еще там?
– Кроме храбрецов, которые до сих пор продолжают работать на АЭС, всех эвакуировали, организовали большую зону отчуждения, а недавно расширили ее. Никто не знает, что там происходит на самом деле. Может, и отсюда придется уезжать…
Медсестра устало провела рукой по лицу.
Юки попыталась сесть, но тело не слушалось, поэтому в итоге она сдалась и откинулась на подушки. Остатки жуткого холода все еще таились внутри.
– Нет, я про тех, кого унесло волной. Кажется, там остался мой дедушка.
Женщина накрыла ладонь Юки своей:
– О них остается только молиться.
– Я хочу вернуться, поискать его…
– Спасатели делают все возможное. У тебя было сильное переохлаждение, поэтому никуда ты не пойдешь. Наша администрация пытается дозвониться до твоих родителей. Знаешь, тебе ведь очень повезло. Ты почти… перешла грань.
– Грань?
– Чуть не покинула нас. Ну, понимаешь… Великое расставание? После которого встречи уже не будет. Радуйся, что ты здесь.
Отделение содрогнулось от очередного толчка, задребезжали стаканы и разное оборудование – медсестры и доктора замерли, переглянулись, но, как только все стихло, продолжили переговариваться и заниматься своими делами; Юки сползла ниже, проваливаясь в полудрему.
За этим следует еще один эпизод, полный страха, беспокойных снов и ноющей боли, попыток не думать о том, что случилось, хотя мысли постоянно возвращаются к последним нескольким минутам там, на холме, к чувству, которое она испытала, когда ее схватила волна, к пустоте океана. Будто специальный круглосуточный новостной канал, где показывают всего несколько репортажей.
Юки мысленно повторяет слова: великое расставание.
Когда она лежала на больничной койке, девочке казалось, что она сделала полшажка, а может, и целый шаг, и переступила грань, отделявшую мир от какого-то другого места.
Прошло несколько дней; Юки стала чувствовать себя лучше, реакторы исторгли из своих недр цезий и еще черт знает что, и Фукусиму в спешке эвакуировали. Одним ранним утром девочку, оказавшуюся в лучах холодного зимнего света и потому рассеянно моргавшую, погрузили в предоставленное посольством Великобритании такси – там ее взял под свое крыло какой-то англичанин. Он посмотрел на нее поверх круглых очков и вежливо представился на японском – говорил мужчина очень хорошо, – а потом спросил, на каком языке ей удобнее общаться.
– Без разницы, – ответила Юки. – Но мне не слишком хочется говорить.
– Ну, если захотите, я не против. – Тут ее спутник переключился на английский, и в его интонациях проскользнул легкий ливерпульский акцент: – А если хотите, скажите, чтобы я заткнулся! Боитесь?
– Чего?
Мужчина пожал плечами:
– Аварии, радиации…
– Да не особо.
– А я вот боюсь. Годами преподавал в университете и никогда о таком не слышал. Рад, что еду не один. Вчера был дождь. Никто не выходил с остановки, пока он не кончился. Радиоактивный дождь, будто мы в фильме-катастрофе…
– Наверное, лучше говорить по-японски.
– Без проблем, Юки-сан.
Что-то в нем напоминало ей о дедушке. Спутник общался с ней, как со взрослой, и в итоге она говорила больше, чем собиралась, – не о волне, но о Дзиро и его творчестве, о школе и попытках найти свое место среди других ребят, а англичанин кивал и издавал все те правильные звуки, которые издают японцы, приглашая собеседника продолжать, а услышав его пораженное «Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э?!», она даже решилась рассказать о панической атаке в библиотеке.
Когда такси покатилось сквозь серые окрестности Токио, мужчина посмотрел на нее пристально:
– Сложно найти свое место в жизни. Но у вас получится.
– Не очень-то в это верится.
– Честно, Юки-сан, вы кажетесь мне очень сильной. Мне сказали, что, когда пришло цунами, вы были на побережье, но вот вы здесь – говорите со мной, старым дураком. От вашей улыбки у меня на душе стало светлее.
– Я улыбалась?
– Слегка. Каждый раз, когда заговаривали о дедушке.
– Да, – простонала она, – но его я спасти не смогла.
Ее спутник потер подбородок:
– В этом нет ничьей вины; просто движение тектонических плит. С такой силой, если она решила вырваться, никто не сможет совладать.
– Он мне кое-что показал. Перед самым землетрясением. Хотел меня приободрить, а я… ну, не знаю, дулась, как маленькая дурочка.
Мужчина похлопал ее по тыльной стороне ладони:
– Не надо себя корить. Хорошо? По моему опыту, большинство людей слишком строги к себе, за исключением тех, кому бы стоило относиться к себе критично, – вот они-то ни о чем не задумываются. Вроде тех умников, кто придумал построить АЭС рядом с линией разлома! Идиоты!
В Кембридже Юки начала записывать в тетрадку не только воспоминания, но и разные факты: так происходящее казалось реальнее, достовернее.
Факт: землетрясение стало четвертым по силе за всю историю наблюдений – 9,1 балла по шкале Рихтера.
Факт: оно подвинуло земной шар на пятнадцать-двадцать сантиметров вокруг оси, из-за чего планета стала вращаться быстрее, а день сократился на несколько минут.
Факт: вызванное землетрясением цунами достигло невероятной высоты, смело дамбы, затопило эвакуационные центры до четвертого-пятого этажей, уничтожило более 100 000 домов и унесло с собой 18 000 жизней. В эту цифру входят и 3000 пропавших без вести, и один из них – дедушка Юки, потерявшийся в бездне грязи и океанских вод.
В следующие недели мама, папа и Казуко потихоньку начинают говорить о Дзиро в прошедшем времени, а не в настоящем. Где-то раз в неделю сестры долго и напряженно беседуют по «Скайпу». Старый дом Хара заперли в зоне отчуждения, и об уровне радиации в том районе и состоянии четырех реакторов на электростанции ходит множество слухов и опровержений. В трех реакторах топливные стержни расплавились, и теперь власти пытаются не допустить самого худшего. Поговаривают, что радиоактивная вода просочилась в море, расползлась по Осоме, Окуме, Намиэ и Одаке – эти территории закроют на долгие годы.
Юки услышала один такой созвон Казуко и мамы, когда та думала, что дочь еще у Анджелы. Тетя, как и всегда, говорила быстро, но разговор был напряженным.
– Говорят, что могут эвакуировать Токио. И куда нам всем тогда деваться?!
– Значит, туда мы попасть не сможем, – сказала мама, – не получится поискать папу. Никак не могу перестать об этом думать.
– Я разговаривала с его соседкой, Такэдой-сан, – она живет в центре для беженцев. Знаешь, ее племянника так и не нашли. Афтершоки все еще не прекратились, а дальше на севере родители отправляются выкапывать своих детей из грязи, потому что спасатели опустили руки. Можешь себе представить?
– Мне кажется, хуже всего то, что тела нет. Нормальные похороны не устроишь. Как будто мы подвели папу в самом конце его жизни.
– Его бы это не волновало, – возразила Казуко. – Перекладывание костей[32], праха, вот это все… Разве нет? Я помню, как он мне подмигивал, когда мы складывали останки его брата в урну, представляешь?
– Но как-то это неправильно. И Юки это бы помогло. Смириться. – Повисает тишина, и мама продолжает, но уже тише: – Такэда-сан говорила что-нибудь о том… каково ей было? Юки нам почти ничего не рассказывает. Вообще едва с нами общается. Анджела утверждает, что это от шока.
Юки за углом превратилась в слух, задержав дыхание.
Казуко вздохнула так громко, что было слышно даже по «Скайпу»:
– Такэда-сан поделилась, что Ю-тян начала говорить всякие странные штуки. Про призраков, про то, что нужно найти какого-то мальчика… Говорит, она постоянно обращалась к папе. Очень долго! И пела ту старую песенку, которую он всегда мурлыкал под нос… Думаю, у бедняжки от переохлаждения начались галлюцинации. Как она?
– Отрешенная. Будто половинка ее не здесь, а там. С папой. – Обе сестры замолкают, а потом мама шепчет: – Будто у нас дома завелся призрак.
Юки выдохнула и повернулась посмотреть на себя в зеркало: волосы и плечи выделяются на фоне света, бьющего сзади, вокруг головы в лучах пляшут пылинки, а лицо такое же, как и обычно, разве что… бледнее? Худее?
Звонок закончился, и мама вывернула в коридор прямо к Юки, все еще стоящей перед зеркалом. Каори помедлила, а потом крепко обняла дочь:
– По крайней мере, ты вернулась. Нам надо помнить об этом и благодарить судьбу.
Юки, застывшая в кольце маминых рук, кивнула, не отводя взгляд от своего полутемного отражения.
Правда в том, что ни один из фактов не кажется реальным.
Внимание девочки привлекают не они, а другие истории, которые льются ручейком, скрывая за сбой факты: слухи о странных существах, которых вытаскивают сетями рыбаки; пожарные, которых вызывают приехать по адресу домов, унесенных цунами; призраки, шатающиеся по сумеречным улицам; даже жуткие истории о неупокоенных душах и экзорцизме. О людях, которые шагнули за грань, пережили великое расставание и оказались в ином мире – аноё.
И об этом всем Юки никому не может сказать ни слова.