Словно по волшебству, лис снова появляется рядом, глядя куда-то за спину Юки, чуть в сторону. И ощущается это как-то странно, будто за ней наблюдают, будто на вершине, вне поля зрения, есть кто-то еще. Щеки касается что-то холодное, и девочка вертится по сторонам, ожидая кого-нибудь увидеть, но рядом никого. Лис придвигается ближе.

– Эй! – выкрикивает Юки. – Есть тут кто?

Ответа нет, хотя она была уверена, что всего мгновение назад поблизости кто-то стоял. Вздох ветра проносится по вершине холма, пробираясь сквозь сосновые кроны над головой.

Так холодно. Юки бы согреться… А потом отправиться как следует поискать дедушку. Может, он жив, но ранен. Или где-то застрял. Внезапно девочка понимает, что жутко проголодалась, поэтому шарит в дедушкиной сумке, пока не извлекает оттуда упаковку крекеров-канпан и не открывает ее. Юки тянется за вторым печеньем, даже не проглотив первое, и третье плюхается на землю.

Канпан сухие и жесткие, но вкус еды во рту немного поднимает настроение. Вдруг случилось чудо и дедушка выжил – Юки же оказалась на том обломке доски? В жизни все возможно, разве нет? Все, что угодно! А я не умерла, потому что я ем. Призракам есть не надо.

Лис подходит ближе, втягивая носом воздух. Наверное, нацелился на печенье, решает Юки и, присаживаясь, протягивает зверьку половину второго крекера.

– Ну, иди сюда. Угощайся.

Лис опасливо делает шаг, потом другой, а потом бросается вперед и кусает так быстро, что едва не цапает Юки за пальцы. Она неловко вытаскивает из упаковки еще одно печенье и бросает его на землю – оно тоже мгновенно испаряется. Лис облизывает пасть и смотрит на свою благодетельницу.

– Прости, лис-сан. Еще одно, а остальные – для меня.

Зверек навостряет уши, развернувшись, бежит через поляну, а потом оборачивается и смотрит на Юки, укрывшись в подлеске.

Девочка встает. Всплеск оптимизма еще не схлынул; она карабкается на самый большой камень на вершине и внимательно рассматривает, что происходит в саду.

Но там ни души: ни дедушки… ни тела, а только пристройка студии, разодранная, как картонная коробка, которую неаккуратно открывали, да валяющиеся повсюду пластиковые ящики, деревянные обломки и другой мусор. Эх, если бы мир было видно без мутной пелены. Сам дом до сих пор откашливает воду всеми разбитыми окнами и дверями, но в остальном выглядит на удивление целым.

Может, он еще в здании, застрял в местечке, куда не добралось цунами, или потерял сознание? Юки быстро делает пару глотков воды из бутылки, лежавшей в сумке дедушки, а потом утрамбовывает небрежно свернутое фольгированное одеяло в свой рюкзак. Находит еще канпан и вторую бутылку воды. Фонарик с красной ручкой. Все это она складывает поверх одеяла и закидывает рюкзак на плечо.

– Я пошла, лис-сан, – окликает зверька Юки. – Надеюсь, с тобой все хорошо! Будь осторожен! – Разговоры с лисом смахивают на чудачество, но приятно произносить слова вслух. Значит, она не одна. – Скоро увидимся!

А потом Юки быстро сползает по каменистому спуску и промокшему насквозь склону.

* * *

Пробравшись сквозь разномастный пластик и рыболовные снасти, которые намело туда, где был гребень волны, девочка понимает, что тропинку смыло и теперь придется постараться, чтобы не поскользнуться в месиве из грязи и камней. Большой кусок склона сполз, и, пока Юки неловко быстро спускается, цепляясь за ветки, и пытается не потерять равновесие, еще больше земли стекает вниз, отчего девочка прокатывается на пару метров вперед, всплеснув руками, будто серфер. Она хватается за сосновый ствол и смотрит на хаос впереди. Один из бледных манекенов застрял на верхушке высокого дерева неподалеку и теперь любуется небом. Значит, вода поднималась настолько высоко…

– Де-душ-ка? Ау-у-у-у! Слышишь меня?

Ничего; только сирены и сигнализации воют где-то так далеко, будто звук долетает из другого измерения; Юки проворно хлюпает по воде и мокрой траве в задней части сада, проходит мимо руин студии – внутренности помещения обнажены, начисто выпотрошены. Всё – все комоды с узкими ящиками, хранившие оригиналы рисунков, каждая кисточка, каждая ручка, каждый сценарий и скетчбук – всё пропало.

Юки шлепает дальше, ступает на большой камень – первую ступеньку веранды-энгавы в торце дома.

Задние двери вырвало, и по деревянному полу все еще струится прочь темная вода. Юки вглядывается во мрак – сердце начинает стучать быстрее, – делает глубокий вдох и переступает через порог.

– Деда? Ты тут?

Коридор завален разными вещами, но все они покрыты черной склизкой грязью, поэтому разглядеть их невозможно. Юки снова зовет дедушку и вслушивается, а потом бредет дальше, рассекая густые воды, аккуратно шарит ногами по дну, чтобы ненароком не садануть лодыжкой о какой-нибудь обломок.

Или тело.

Когда девочка протискивается на кухню мимо упавшего шкафа, в нос ударяет смрад моря и соленой грязи. Здесь вода еще сантиметров тридцать глубиной, не меньше, – кружит вокруг ног Юки, будто пытается найти путь наружу. Пока она разглядывает темную гладь, та начинает трепетать, а следом за ней весь дом принимается раскачиваться туда-сюда.

Еще один афтершок…

А если не он? Вдруг это волна возвращается?

Юки с плеском бежит обратно по коридору, на веранду, но, когда выбирается на улицу, толчки уже прекратились, и дом снова погрузился в тишину. Девочка вдыхает запах раздавленной листвы и поломанных сосновых веток и, кажется, чувствует нотку гнилостного запаха газа. Вдруг в доме протечка и в любой момент все может взлететь на воздух?

Откуда-то сверху раздается лисье тявканье, и Юки поворачивается на звук.

На долю секунды ей чудится, будто кто-то стоит на склоне, а потом наклоняется.

– Эй, вы?!

Раздраженная, что зрение у нее настолько плохое, Юки трет глаза и снова приглядывается. Нет. Просто куст кланяется морскому бризу. Уже смеркается, тело снова начинает трясти, сырая одежда липнет к коже, но девочка знает, что нужно проверить каждый уголок дома, да поскорее.

Дедушки нет ни в бытовке, ни на кухне, а воды там не слишком много – если бы на полу лежало тело, Юки бы заметила. Часы упали со стены и теперь валяются в раковине, полузатонувшие, замершие на четверти второго.

В затопленной столовой девочка бредет к погрузившемуся под воду котацу, ощущая, как под ногами хрустят осколки бабушкиных горшков, и шарит под столиком на случай, если тело смыло туда.

Ничего. Только холодная черная грязь темно поблескивает на руке Юки, когда та вытаскивает ладонь.

В гостиной царит хаос: на полу – месиво из книг и манги, французские окна разбиты, жалюзи болтаются, мебель под причудливым углом прибило к дальней стене. На другой стороне старые комнаты в японском стиле выглядят не лучше: татами сочится вязкой черно-коричневой илистой грязью, из-под которой выглядывают золотые драконы на антикварной перегородке, семейное буддийское святилище сгинуло, а фото бабушки и других предков то ли погребены под мусором, то ли пропали.

Теперь Юки торопится, идет на второй этаж, преодолевает заметную сырую линию, до которой поднялась вода (чуть ниже самой верхней ступени). Каким-то чудом окна выстояли против натиска воды, и та просочилась всего в нескольких местах, поэтому в коридоре сыро, но терпимо.

– Дедушка? Ты тут?

Юки прибавляет шаг, снова зовет деда по имени, с грохотом распахивает все двери, мчится мимо большого фото Дзиро и Анны в разбитой рамке, заглядывает в свою пропитавшуюся водой спальню, проверяет все воздушные карманы, куда цунами могло не добраться, и ощущает, как угасают последние искры надежды. Когда девочка поворачивает по коридору и добирается до люка на чердак, то видит: крышка плотно закрыта, а лестница поднята.

Значит, он не тут. Не на чердаке, не дома.

* * *

Вернувшись на улицу, Юки расчесывает пальцами мокрые, слипшиеся от грязи волосы. Запах газа усилился, солнце почти село, а по телу каждые несколько секунд пробегает дрожь. Нет смысла возвращаться на вершину холма, и нет смысла беспомощно дожидаться спасателей. На мокрую землю падает снег; вокруг жутко холодно. Юки снова прочесывает сад в поисках дедушки, потом поворачивает к передней части дома, перелезая через перегородившие проход диван и ящик.

Надо попытаться добраться до города.

С крыльца Юки окидывает взглядом последствия катастрофы. Деревья и дома пропали, машины перевернуты, а вокруг ни души. Вдали пожары подсвечивают облака со всех сторон. По мере того как небо темнеет, огонь – фундамент огромных столбов дыма – горит гораздо ярче. К югу, на атомной станции, кое-где есть свет, но ветер все еще доносит оттуда далекий стрекот тревожной сирены.

Девочка в последний раз что есть мочи кричит: «Деда!» – а потом, стуча зубами, смотрит на устрашающий путь между домом и дорогой к скалам, потонувший в слякоти и огромных завалах обломков и мусора.

Снежинки, приземляющиеся на грязь, больше не тают, а холод пробирает сильнее.

Темнота заполняет пространство между Юки и обрывом, а свет, кажется, меркнет еще быстрее. Есть в этом всем что-то давящее. Страшное.

Юки выуживает из рюкзака фонарик и ненадолго включает его, освещая заляпанную грязью руку: проверяет, свежие ли в нем батарейки.

Пойдет.

Она еще раз быстро оглядывается на океан, а потом спускается с веранды и идет через разрушенный сад. Калитки больше нет, а булыжники, выложенные тропинкой, затерялись под обломками. Каменный Годзилла лежит мордой в лужу, но все остальное смыло прочь: декоративные сосны-бонсаи, сад камней, «лисью почту». Девочка застывает в воротах, рядом с плоским камнем, и снова глядит на дом.

– Иттэкимасу, – шепчет Юки. – Я ухожу, но обязательно вернусь.

Из-под потемневшего карниза крыши тишину разрезает одинокий звон медвежьего колокольчика.

Снег все падает, а Юки бредет к утесам сквозь илистую жижу.

Спустя пару сотен метров трудного пути по заваленной дороге девочка замечает на обочине темно-серую машину. Осознание, что это дедушкин белый «ниссан», приходит не сразу: лобовое стекло у него разбито вдребезги, а белый кузов полностью измалеван грязной жижей цунами. Юки спешит к автомобилю, щелкает фонариком и направляет луч сквозь окно с пассажирской стороны, подспудно ожидая встретиться взглядом с окровавленным лицом. Или увидеть безвольно упавшего головой на руль дедушку. Но в салоне нет ни следа Дзиро: ни спереди, ни на заднем сиденье, ни на полу. Только грязь и оранжевый поплавок, неведомо как оказавшийся внутри.

Стараясь не бояться, Юки водит фонарем широкими, неровными полукругами, проверяя, есть ли на земле хоть кто-то живой; руки девочки дрожат так сильно, что кажется, будто предметы, которые выхватывает луч света, движутся.

Большой холодильник, зияющий темной пустотой внутри.

Стул, балансирующий на пеньке сломанного дерева.

Что-то вертикальное, на первый взгляд похожее на человека, а на деле – обычный торшер, торчащий из кучи непонятной грязи-слизи. Юки пытается успокоить сердцебиение – как может, – а потом осматривает каждый покрытый слякотью предмет, чтобы убедиться, что среди них нет дедушки, и в процессе чуть не роняет фонарик – так сильно она дрожит.

«Надо уходить, – подсказывает внутренний голос. – Иначе замерзнешь насмерть. Давай же».

Дальше двигаться сложнее: дорога идет под уклон, грязь становится глубже, а мусор в ней – гуще. Стоит Юки сделать шаг, и вязкое месиво едва не стаскивает с ее ног кроссовки, потихоньку лишая ее последних сил. Густеет и темнота вокруг, прижимается к девочке, а ветер доносит до нее странные непонятные звуки, похожие на вздохи. Краем глаза Юки видит, как что-то бледное движется в сторону моря, и она щелкает фонариком, направляя луч в надвигающуюся ночь. Снежинки танцуют в пятне света, но больше ничего не шевелится, поэтому девочка снова наводит фонарик на тропу и перебирается через груду мусора, избегая острых обломков дерева и зазубренных кусков металла.

Там, впереди, где-то справа… Неужели это чей-то голос? Мольба о помощи или плач?

Юки останавливается, кричит: «Есть тут кто?» – а потом снова замирает, вслушиваясь.

Опять ничего.

Кто знает, может, она единственный живой человек на всем побережье Тохоку?

Быть такого не может. И паника только усугубит ситуацию. Нужно двигаться дальше, пытаться не унывать. Никто за меня этого не сделает. Гамбарэ, Юки.

Сознание путается, мысли бесцельно появляются и исчезают, снежинки холодят щеки, а Юки старается идти так быстро, как получается, но внезапно воображение рисует, как фунаюрэй длинными пальцами пытаются вцепиться в нее, утащить вслед за собой в мир утопленников. Сзади раздается звук, и девочка резко поворачивается, тыча фонариком в темное нечто, спотыкается и снова чуть не впечатывается в грязь лицом.

Боже, ну соберись ты уже!

Она восстанавливает равновесие и продолжает свой путь, но ноги слушаются плохо, как бы осторожно она ни ступала.

Ну же, ну же! Ты справишься, просто иди дальше. Продолжай идти.

Почему-то Юки начинает мурлыкать под нос какую-то мелодию и только через минуту понимает, что‘ напевает: это мотив, который постоянно насвистывает дедушка – день за днем, год за годом, – и первые строки по кругу повторяются в мыслях девочки.

Она толком и не помнит слов, поэтому просто мурлычет мелодию себе под нос, изредка вставляя слова, когда они приходят ей на ум, а песня вьется вокруг нее и приподнимает настроение, пока Юки с усилием высвобождает левую ногу в кроссовке из грязи, в которой увязла по колено, а потом, пошатываясь, продвигается еще шагов на десять.

Девочка вспоминает строчку: «Я был совсем один, путь держал я далеко…»

Ура! Слова грустные, зато ритм выручает, и Юки поет, стуча зубами, – вот уже показалась и дорога к утесам, нужно только идти дальше – один промозглый шаг за другим, все ближе и ближе к цели.

– Забыть не могу, как слезы застили глаза, забыть не могу, как счастье дарили мне небеса…

Почти на месте; если доберусь до дороги, то все получится…

А дальше случаются сразу две вещи: левую кроссовку засасывает в грязь, когда Юки пытается высвободить ее из липкого, глубокого участка жижи, – а взгляд падает на тело.

Оно принадлежит взрослому; лежит на боку, руки под странным углом обернуты вокруг головы, придавливая короткие, свалявшиеся черные волосы. Это не дедушка. Когда Юки подходит поближе, водя лучом фонаря по обтянутой тускло-желтым пуховиком спине незнакомца, живот сводит. Лицо, на которое смотрит девочка, закрашено грязью. Кажется, мужчина не дышит и не двигается.

Нельзя просто взять и пройти мимо.

Юки собирает храбрость в кулак, издалека тянется и со всей силы трясет незнакомца за плечо. Тот никак не реагирует, и тогда девочка дергает его на себя, с каким-то жутким вздохом перекатывается, и перед ней предстает распухшее мужское лицо. Кожа, там, где она не покрыта грязью, – белая, а открытые глаза безжизненно смотрят мимо Юки на падающий снег.

Она долго, очень долго глядит на застывшее лицо, и дыхание вырывается из ее груди с трудом.

Юки не знает этого человека: он не из соседей Дзиро или знакомых ей горожан. Незнакомец не старый – лет тридцать, не больше, – его лицо ничего не выражает, а взгляд устремился куда-то далеко, но в то же время кажется, что мужчина вглядывается во что-то совсем рядом. Юки водит лучом фонарика по его лицу, проверяет, что мужчина точно не дышит, хотя ей жутко хочется отвернуться. Ощущение такое, как если засмотреться на солнце: картинку вжигает в сетчатку.

Девочка оглядывается в поисках чего-нибудь, чтобы накрыть тело, но вдруг снова слышит тот жуткий вопль – в этот раз он громче, долетает откуда-то из темноты: странный, пронзительный стон, который становится то выше, то ниже, подрагивая. Затылок стягивает от напряжения, и Юки судорожно оглядывается вокруг.

Теперь вой как будто раздается сзади. Примерно со стороны моря.

Девочка направляет свет на деревья вдоль серпантина на утесе. Там ничего нет, кроме танцующих на ветру сосновых ветвей, снежинок да взбирающейся вверх пустой дороги. Юки еще раз смотрит на покойника и ковыляет вперед так быстро, как только может. Что угодно, лишь бы выбраться из этого полного смерти места.

– Ау! Ау-у-у-у! Есть тут кто?

Стенания резко прекращаются, и откуда-то с темных вершин деревьев раздается женский голос:

– Тут, наверху! Вы внизу?

Теперь на призрака не похоже. А если один человек жив, может, живы и другие, а значит, и дедушка каким-то чудом тоже? Юки бросается вперед, кричит так громко, как только позволяют ей уставшие легкие.

– Я ТУТ! ВНИЗУ! НА ПОМОЩЬ!

У подножия склона девочка останавливается и светит фонариком в темноту, выхватывая выплывающую из сумрака бледную фигуру. Луч цепляется за красное пятно, а потом соскальзывает на знакомое лицо: перед Юки Такэда-сан. Соседка заслоняет глаза от яркого света, вглядываясь в девочку.

– Боже правый! Ю-тян!

– Я… Я была в в-воде, – выдавливает та и оседает на землю. – Вы… Вы видели дедушку?

– А он не с тобой?

– Нет. Но я была на холме, а он спустился к дому, и…

Такэда-сан подходит ближе; ее лицо красное, глаза – безумные.

– Я не могу найти дедушку, – снова шепчет Юки. – А еще там, внизу, труп.

– Юки-тян, – произносит соседка, и голос ее вздрагивает. – Здесь повсюду тела. Я была в районе над портом, когда все началось. Ничего не осталось. Не знаю, что со школой. И что случилось с Джуном. Моим племянником. Или с Поти.

Юки с трудом поднимается на ноги.

– Я не смогла найти дедушку.

Но Такэда-сан будто ее не слышит.

– Юки, я не знаю, выжил ли Джун. Сверху вид был ужасающий. Не знаю, что же делать…

Теперь женщина рыдает, одной рукой прижимая к голове берет, и Юки несмело подходит ближе.

– Может, надо поискать подмогу? Около атомной станции горит свет, так что где-то должно быть электричество.

– Ох, прости, это я должна тебя успокаивать. – Такэда-сан встряхивает головой. – У них все работает на аварийных генераторах. Нельзя, чтобы там что-то перегрелось.

– А там… Все будет в порядке?

– У них много систем безопасности. Не волнуйся об этом. Я не один год работала там администратором.

Но она долго-долго смотрит на огоньки станции вдали и только потом поворачивается к Юки:

– Говоришь, была в воде? Правда?

– Я… упала в ц-ц-цунами, – поясняет Юки; зубы жутко стучат.

Такэда-сан смотрит на нее с нескрываемым удивлением:

– Прямо в воду?

– Ну да, к-как-то смогла в-выбраться. Уцепилась за плавучую штуку. Еще там был лис, и я его спасла, но не смогла найти дедушку. А еще там, в низине, мертвый мужчина, и…

– Лис? Совсем тебя не понимаю…

Мерный гул лопастей становится все громче и громче, внезапно звучит прямо над головой, а потом вертолет исчезает, сверкнув хвостовыми огнями, и летит дальше на север.

– Боже, ты же дрожишь как осиновый лист, Юки! Надо тебя обогреть. А то переохладишься.

– В-в рюкз-заке есть спа-спасательное од-деяло.

– Тогда уж будь добра, укутайся в него. А потом пойдем в Осому. Часть прибрежной дороги смыло. Я видела, как ее унесло, а с ней – две машины. Моего дома больше нет, Юки. И я понятия не имею, что с Джуном.

Женщина смотрит на море, потом – в небо и снова в черную пустоту, где раньше стоял ее дом.

– Я н-н-не могу бросить тут дедушку, – упрямится Юки. – Вдруг он ранен и ему нужна помощь? Я обещала маме.

– Ох, точно, твои родители… А где вообще твоя мама, Юки-тян?

– Дома, в Англии.

– А другие родственники?

– Т-те-тя К-казуко в Т-токио. Д-думаете, там все х-хорошо?

Такэда-сан склоняет голову набок:

– Женщина на дороге у утеса сказала мне, что сначала волна пришла в Сендай. Значит, цунами двигалось с севера или северо-востока. Полагаю, дальше, на юге, безопасно, хотя, конечно, таких сильных землетрясений я еще не видела…

– Я не могу оставить дедушку.

– Юки, – тихо произносит соседка, – он может быть в десятках километров отсюда. Где угодно. Нам надо идти.

– Но это моя вина. Свисток не сработал.

– Потом поговорим. Надо отвести тебя в тепло.

Юки еще раз оглядывается, смотрит на холм, хочет возразить. Но она знает, что Такэда-сан права, и, онемевшая от холода, кивает:

– Х-хорошо.

Вдвоем они бредут по прибрежной дороге, и пронизывающий ветер хрустит серебристым одеялом.

Глаза у Юки влажные, но сил плакать у нее нет, поэтому она сосредотачивается на том, чтобы сначала поставить вперед одну ногу, потом другую, потом еще раз одну, и снова другую. Мокрые носки в сырых кроссовках странно хлюпают, задавая своеобразный ритм, а девочка только и мечтает, чтобы лечь, избавиться от пропитавшейся водой одежды и запаха соли и грязи, засевшего в носу, – и отдыхать, спать и спать. Быть в тепле.

Быть в тепле, в безопасности, в реальности, где все случившееся – игра воображения.

В мыслях всплывает едва слышное эхо песни, и шаги сами медленно подстраиваются под ее припев.

«Вспоминаю дни, когда было нелегко. Был совсем один, путь держал я далеко…»

* * *

Почти полная луна поглядывает на них сквозь плывущие снежные облака.

Иногда Такэда-сан внезапно застывает, теряет самообладание и начинает плакать, волнуясь о Джуне, и тогда уже Юки напоминает спутнице, что надо идти дальше.

А иногда все происходит наоборот.

По большей части обе они молчат, слишком шокированные, чтобы говорить. По мере того как холод и голод вгрызаются в нее сильнее, Юки становится все сложнее думать, а усталость снова и снова разливается по телу, пока девочка не начинает сомневаться, правда ли она идет или ей просто это снится. И тогда делается ни холодно, ни жарко – никак.

В моменты, когда Юки сбрасывает с себя наваждение, у нее получается вспомнить последние пару минут перед землетрясением: как дедушка подвинул к ней скетчбук, со страниц которого на нее смотрел героический Мальчик-Волна, а она разглядывала его голубые волосы, нацарапанные на бумаге, и все было хорошо – даже лучше, чем хорошо; яркая голубизна прядей героя детства Юки наполняла ее сердце теплом (когда-то давно Дзиро сказал, что этот цвет – как море в Мацусиме).

Поднимается ветер, надвигается непогода, и вскоре в мыслях девочки не остается ничего, кроме холода и сырости, но Юки и Такэда-сан все равно ковыляют будто в никуда.

Над головой снова жужжат лопасти, и тогда соседка хватает фонарик, включает-выключает его, отчаянно подавая сигнал, но вертолет уже миновал путниц, и они снова остаются одни. Сверху Юки и Такэда-сан, считай, невидимки, затерявшиеся в темных лесах.

Вдоль огромного побережья поселения, деревни и дома на севере лежат в руинах. Целые города сровняло с землей или смыло прочь, мосты исчезли, машины унесло в море. Районы погрузились в ломкий холод и темноту, оказавшись во власти снега и заморозков. Пожары все еще бушуют там, где вспыхнули газ и бензин. А тела лежат рядом с домами и вдалеке от домов, и где-то в море, и на пляже – выброшенные волной, погребенные под обломками.

Теперь около двадцати тысяч человек заплутали и ищут дом, бродят мимо зияющих пустот, оставшихся после цунами.

Там, далеко, где море и земля сливаются воедино, может, получится их заметить: бледные фигуры, движущиеся в ночи, складывающиеся из снега, тумана и океанских брызг, пытаются повторить свой путь, понять, что с ними случилось и куда теперь идти. Знают ли они, что умерли?

Наверное, все-таки нет. Или пока не готовы это признать.

Юки же продолжает идти, почти ничего перед собой не видя, будто мир вокруг блекнет, блекнет, блекнет. Шаг вперед, потом другой, и еще, и еще. Надо добраться туда, куда мы идем (где бы это место ни было)…

Она закрывает глаза.

На границе с темнотой и пустотой Юки улавливает звук, – может, кровь стучит в ушах или сотни невидимых воробьев шебуршатся в кустах.

Хлопанье, жужжание – то его слышно, то нет, – и иногда оно будто раздается внутри головы, а иногда – откуда-то далеко-далеко.

Что это такое?

Может, это дыхание ветра крутит ветрячок…