Здание в истоке Лиговского проспекта когда-то вмещало в себя не только лютеранскую кирху, но и немало других богоугодных заведений – в частности, женскую больницу, убежище для престарелых гувернанток и приют имени Святой Магдалины, где обретали покой раскаявшиеся гетеры. После семнадцатого года бóльшая часть помещений была разорена и пришла в запустение. Имелись планы передать впоследствии этот и два соседних дома научным работникам, но городского бюджета недоставало на воплощение всех замыслов.

Слякотным мартовским вечером в этом месте, невдалеке от улицы Некрасова, показались три человека. Они не очень-то хотели быть замеченными, поэтому держались поближе к стенам и при каждом удобном случае скрывались в подворотнях, срезая путь через дворы.

Процессию возглавлял Вадим Арсеньев. Утром он получил с нарочным письмо Фурманова, где упоминалось о скульпторе с Лиговки, который подарил Есенину музыкальный портсигар. Вадим решил безотлагательно наведаться к дарителю и разузнать о причинах, побудивших его сделать столь дорогой презент. Интуиция подсказывала: если взять этого мастака за жабры да хорошенько потрясти, он укажет дорогу в центр паутины. На то, что это и есть сам паук, надеяться не приходилось – не тот калибр. И главарь не стал бы так легкомысленно подставляться.

На рандеву со скульптором Вадим взял своих официальных помощников – Эмили и Горбоклюва. Он бы с удовольствием поменял их на Макара с Пафнутием, но сейчас это было рискованно. Эмили и так недвусмысленно намекнула, что его одиночные отлучки из гостиницы противоречат указаниям Вячеслава Рудольфовича. И чтобы скрыть присутствие поблизости порученцев Барченко, Вадиму пришлось ограничить свои вылазки. Он придумал связываться с Чубатюком и Поликарповым через официанта, который работал попеременно то в буфете «Астории», то в буфете «Англетера». Вадим писал записки буквенным кодом, принятым в особой группе для внутренней корреспонденции, а официант передавал их адресатам, незаметно подкладывая под тарелки. Обратная связь осуществлялась таким же способом.

Эмили уже трижды спрашивала, не настал ли час возвращаться в Москву. Аналогичный вопрос задавал и Макар, которого беспокоило, что любимый шеф остался без верного сателлита. Если бы Вадим мог посвятить их в пророчества Верейской! Но нет. Услышат про птеродактилей в зеркалах, махание горелым пером и бросание ливерной колбасы через плечо – сочтут рехнувшимся. Вадим отделывался отговорками, ссылался на необходимость доследования по факту самоубийства Есенина, а сам сидел и ждал события, которое сдвинуло бы застрявшее разбирательство с мертвой точки.

Им стало письмо Фурманова. Вот она, зацепка! Эмили и Горбоклюву он сказал, что получил сведения о скульпторе от кузена Софьи Есениной, с которым удалось накоротке переговорить, когда тот проездом был в Ленинграде. Горбоклюв проглотил липу не поморщившись – в последние дни он вел себя как-то несобранно, присматривал за Вадимом без прежней зоркости и все чаще сматывался из отеля по своим делам, о сути которых не распространялся.

Эмили в миф о кузене не поверила, но придираться не стала. В ней, совершенно очевидно, боролись два чувства: долг и любовь. Она млела, глядя на Вадима, старалась предстать перед ним в наиболее соблазнительных ракурсах и не теряла надежды на взаимность. Проявление служебного рвения не играло ей на руку, и она иногда давала слабину. Вадим подумывал: не пофлиртовать ли с ней взаправду? Небось совсем бы размякла, прекратила досаждать расспросами и строчить по любому поводу доклады Менжинскому.

Но сегодня думать следовало о другом. Вадиму ничего не стоило отправиться к скульптору без конвоя. Он не опасался каких-либо эксцессов, воображая себе болезненного неврастеника, который, конечно же, не ждет визита служивых. Но Горбоклюв и Эмили должны были засвидетельствовать, что сделан серьезный шаг. Пускай услышат все своими ушами и отчитаются перед московским начальством. Со слов Вадима это прозвучит не так веско.

У двери, ведущей в расформированный приют жриц любви, он обернулся.

– Я поднимусь первым. Вы – в пяти шагах сзади. Спрячьтесь. Войдете, когда позову.

Точное местонахождение мастерской штукаря-ваятеля выведала Эмили через Лиговское отделение милиции. Там же узнала и его домашний адрес. Туда, к утлой одноэтажке на Выборгской стороне, прошвырнулся Горбоклюв, выкурил козью ножку с дворником, угостил его купленным на рынке первачом. Подметальщик в лаптях с онучами сказал, что скульптор, которого звали Иннокентием Самсоновым, дома почти не ночует, сутками пропадает у себя в студии. По мнению дворника, малый с придурью, в комнатенку свою никого не пускает, баб не водит, водки не пьет, таскает с барахолки книжки с иностранными названиями и непонятные круглые коробки – короче, ведет себя не по-пролетарски.

В милицейских картотеках Самсонов не значился, противозаконных поступков за ним не замечали. И не до него было сейчас работникам Ленинградского угро – весь город облетела весть об убийстве Коломойцева. Борца с преступностью обнаружили в котловане с двумя пулями под лопаткой. На ноги подняли весь личный состав народной милиции и расквартированных в пригороде воинских подразделений. Однако никто не знал, где искать убийцу или убийц. Преступление свершилось в центре, но не нашлось ни свидетелей, ни улик, способных навести на след. Коломойцева объявили героически павшим в борьбе с бандитизмом и погребли с почестями на Волковом кладбище под проникновенные спичи и винтовочные залпы.

Вадим поднялся по неосвещенной лестнице и постучал в облезлую дверь. Никакой реакции. Будет обидно, если скульптора кто-то предупредил об опасности и он дал тягу.

– Откройте! ОГПУ!

Вадим заранее наметил линию поведения: показать Самсонову мандат, потом портсигар и предъявить обвинение. Какое? Неважно. Соучастие в преднамеренном устранении гражданина Есенина вполне подойдет. Тут имеет значение не формулировка, а интонация, нахрап. Если скульптор таков, каким Вадим себе его представлял, то он сдрейфит, расползется, как снеговик по весне. А там – позвать Эмили с Горбоклювом и записать чистосердечное признание.

– Заснул ты там, что ли? – Вадим с маху засадил по двери ногой, и она отворилась.

Он вошел в неосвещенный зальчик, на окнах которого висели выцветшие дерюги, покрытые слоем пыли. Стены были увешаны вырезанными из журналов иллюстрациями, изображавшими древнегреческие статуи, римские камеи, горельефы и иные скульптурные композиции. Взгляд Вадима на картинках не задержался и скатился вниз. Пол загромождали обломки гипсовых изваяний и сплющенные комья воска. Складывалось ощущение, что в обитель мастера вторглось полчище гуннов и предало произведения искусства беспощадному разрушению. Или это сам скульптор, недовольный своими творениями, впал в неистовство и уничтожил все, что создал?

У дальней стены стояла раздвижная ширма. Вадим заглянул за нее и наткнулся на тело мужчины лет сорока, застывшее в неестественной позе. Руки раскинуты, деревянный протез, заменявший левую ногу, уперт в угол, голова вывернута набок. Блуза на спине прорвана, сквозь дыру виднелась ножевая рана, из которой на пол натекла лужа крови. Вадим присел на корточки, осмотрел убитого, потрогал кровь. Она была еще липкой, из чего следовало, что убийство произошло не ранее сегодняшнего утра.

Вадим вышел за порог и трижды коротко свистнул. По лестнице затопали – это поднимались на зов Эмили и Горбоклюв.

– Что там? – пропыхтел Петрушка.

Вадим, не отвечая, провел их в зальчик, чиркнул спичкой и осветил покойника.

– Импосибл! – придушенно вскричала Эмили. – Это Самсонов?

– Как есть, – подтвердил Горбоклюв. – Дворник гутарил, что этому Самсонову, значица, конкой ногу отрезало, после того он и пить бросил.

Вадим поискал глазами орудие убийства, но его в поле видимости не оказалось. В отличие от покушения в Обуховской больнице, когда преступник по ошибке прошил ножом одеяльную скрутку, здесь он ничего после себя не оставил. Тем не менее Вадим не сомневался, что и в том, и в другом случае действовал один и тот же человек.

Горбоклюв поцокал языком.

– Умеючи бил… Знатный душегуб, не впервой ему.

– Интересно, зачем тут ширма? – вслух размышлял Вадим, оглядывая зальчик.

– А как же! – Петрушка скабрезно гыгыкнул. – Приходили к нему, значица, модельки, он их голыми лепил, а за ширмочкой они того… переодевались. Анекдотец один есть: приезжает в синагогу финансовый инспектор…

– Заткни фонтан, Членодрыг, – цыкнула на него Эмили. И обратилась к Вадиму: – Вызываем милицию?

Вадим помедлил, собираясь с мыслями. Не давало покоя, что знатный душегуб, быть может, бродит где-то поблизости и точит свой нож на него – недобитого и по какой-то причине опасного. Бабушка предупреждала, что легкой победы не получится.

Он стряхнул замешательство и отдал распоряжение Горбоклюву:

– Найди телефон. В греческой церкви должен быть… Как выйдешь, направо – большой такой храм с куполом. Позвони в уголовку, пусть пришлют людей.

Трое чинов из угрозыска потолкались в разгромленной мастерской, ничего не нашли, бегло опросили Вадима, его спутников и убрались восвояси. По их кислым мордализациям было ясно, что рыть землю в поисках убийцы они не намерены. Заколотого Самсонова переправили к доктору Гловскому, тот произвел вскрытие. За результатами Вадим на следующий день зашел в Обуховку.

Анатома он застал не в царстве мертвых, а в канцелярии, где тот, сидючи за столом, клацал арифмометром «Оригинал-Однер» и заполнял длинный формуляр.

– Бюрократы! – брюзжал доктор, вписывая в графы неразборчивую абракадабру. – На каждого поступившего заполни карточку, а потом еще по итогам года составь… м-м-м… отчет: кто от чего преставился. Это им, видите ли, для статистики нужно. А у меня всего один помощник, и тот позавчера с дифтерией слег. Как, скажите на милость, успевать? У меня там внизу еще трое неразделанных лежат, а я здесь… м-м-м… циферки складываю.

– Хотите помогу? – Вадим придвинул к столу топчанчик, сколоченный из гладко отшлифованных дощечек.

– Э, нет, туда не садитесь! Там я внутренности складирую, когда что-то… м-м-м… замысловатое попадается. Препарирую на досуге. Для научных статей пригождается.

Вадим отодвинул от себя топчанчик с такой поспешностью, что тот врезался в вешалку для одежды, стоявшую близ двери.

– Вон с того табурета баночку с кишочками снимите, – посоветовал Гловский, – и присаживайтесь.

Вадим последовал рекомендации. Анатом показал ему на арифмометр.

– Умеете обращаться? Будем прошлогодний баланс по тифозникам подбивать. Считайте: сто восемнадцать плюс девяносто шесть…

– Зачем арифмометр? Мне без него сподручнее. Дайте отчет, я быстро все заполню.

Вадим взял у доктора перо и стал без остановок вписывать в клеточки итоговые числа. Гловский смотрел на него, как на иллюзиониста из шапито.

– Да вы вундеркинд! Это у вас с детства?

– Приобретенное. Складывать – проще простого. Вот квадратные корни извлекать – это я вам скажу…

Длинная, похожая на орудийный снаряд лампа под потолком замигала и погасла. Ватная темень наполнила кабинетик. Гловский пощелкал выключателем – бесполезно.

– Опять с электричеством перебои… У нас это иногда по пять раз на дню случается.

Вадим работу не прекратил – он и не заметил отсутствия света. Все так же клюкало перо, стукаясь о стеклянное дно чернильницы, а потом тихонько шуршало по бумаге, выводя ровные, на зависть каллиграфу, цифры.

– М-м-м! – возликовал анатом. – Мне бы ваши умения! А то, бывает, трудишься в поте лица, черепную коробку трепанируешь, и тут тебе – хлоп! – тьма-тьмущая, как до сотворения мира. Приходится простаивать, а времени и так в обрез, сырье поступает непрерывно, только успевай обрабатывать…

Минуту или две спустя лампочка снова вспыхнула. Гловский посмотрел на нее с суровостью, будто это она была виновата в авариях на электростанции.

Вадим дописал последнюю цифру и протянул анатому бланк с заполненной таблицей.

– Готово.

– Премного вам благодарен! – Гловский сердечно пожал ему руку. – Без вас я бы еще часа полтора провозился.

– Благодарить не за что. Вы мне лучше скажите, что там с этим скульптором.

– С каким? А, с этим одноногим… Стандартный набор: зубы гнилые, печень немного увеличена, порок… м-м-м… митрального клапана, небольшая деформация лучевой кости на левой руке…

– А причина смерти?

– Да вы и сами знаете. Нож в спину. Лезвие было длинное, до сердца дошло. И удар, я вам доложу, профессиональный. Убийца не новичок, знал, куда и как бить.

«Знатный душегуб, не впервой ему…» Врач подтвердил слова сметливого Горбоклюва, что нисколько не удивило Вадима.

– А вы могли бы описать приметы убийцы? Какого он р-роста – высокого, низкого? Насколько силен? Левша или правша?

– Вы от меня слишком многого хотите. Я не Шерлок Холмс, с криминалистикой… м-м-м… не в ладах.

– Полноте, Александр Георгиевич! Вам же по части судебно-медицинской экспертизы нет р-рав-ных, – подлил елея Вадим. – Ни в Ленинграде, ни в Москве, ни во всем Союзе.

Польщенный доктор зарделся, как невеста на выданье. Похрустел пальцами, запятнанными формалином, поблуждал взором по кабинету, подбирая слова.

– Характер и направление раневого канала указывают на то, что преступник – определенно правша. Рука достаточно сильная, но не атлет. Здесь важно было направить клинок точно между ребер, в мягкие… м-м-м… ткани. Этот ваш скульптор под два метра, а удар нанесен как бы снизу вверх, то есть убийца невысокого роста, примерно с меня или еще ниже…

Гловский прервался, потому что дверь кабинета открылась, и на пороге возник приземистый широкоплечий человек с седоватой шевелюрой. Он занес ногу, чтобы перешагнуть через порог, но, увидев Вадима и доктора, отступил назад.

– Тысяча извинений! Потемки, табличек нет…

– Куда вы шли? – спросил Гловский.

– В третью операционную.

– Она этажом выше, прямо напротив лестницы.

– Спасибо!

Дверь закрылась, крепыш потопал по коридору. Вадим помимо воли прислушивался к его удаляющимся шагам.

– Кто это? Я его в больнице не видел.

– Он из Москвы. Прибыл по обмену. Есть, оказывается, такая практика: больницы из разных городов на полгода обмениваются специалистами, чтобы… м-м-м… усваивать опыт и перенимать достижения.

– Полезное начинание… – Вадим решил, что пора откланяться. – Общение с вами в р-радость, но у вас р-работа. Не буду докучать.

– Вы мне ничуть не докучаете, – ответил Гловский любезностью на любезность. – Выдастся возможность, заходите. Со дня на день… м-м-м… мне еще какое-нибудь бумаготворчество подкинут. Поупражняетесь.

Из Обуховки Вадим на такси заехал за Пафнутием и Макаром, и они втроем отправились в Выборгский район.

Комната Самсонова в коммунальной квартире была обыскана милицией весьма поверхностно. Некому было заниматься этим с положенной дотошностью – постовые, патрульные, участковые и вообще все, кто был в наличии, участвовали в массовых облавах, инициированных Ленинградским губкомом. После того как в январе сменилось городское руководство, новые власти объявили войну криминалитету. Вопиющее убийство Коломойцева только укрепило их в этом намерении. В Ленинграде и ближайших окрестностях каждый день проводились рейды, в сети попадала как мелкая рыбешка, так и матерые головорезы, от чьих бесчинств страдало местное население.

Вадим, безусловно, одобрял курс на очистку города от отбросов общества, провозглашенный нынешним градоначальником Кировым, однако его занимали другие заботы. Щуки, которых отлавливали сейчас на хазах и малинах, представляли несомненную опасность, но чудовище, методично поглощавшее верхушку советского общества, было много опаснее. Оно укрывалось в тени и пресекало любую попытку приблизиться к нему. И все-таки Вадим был настроен оптимистически. Как веревочке ни виться, рано или поздно конец отыщется.

Жилище убиенного скульптора он мог осмотреть официально. Но для этого понадобилось бы опять идти в угро, размахивать удостоверением, качать права. И явились бы тогда в дом на Муринском проспекте не тихой сапой, а под звяканье амуниции и грохот сапожищ. Напугали бы соседей, и без того объятых трепетом после известия, что тихоня Самсонов найден зарезанным.

Вадим сделал по-другому. Он не предупредил о своем намерении никого, кроме Чубатюка и Поликарпова. В их компании и отправился на объект. Ключей при покойном не нашли, единственный экземпляр хранился у старшего по дому, а тот сдал его надзирателю, который опечатывал комнату убитого.

Но Вадиму ключи и не требовались – у него была универсальная живая открывалка. Макар, как пушинку, подхватил Пафнутия и поднял его на уровень окна, выходившего на Выборгское шоссе. Близилась полночь, автомобили и гужевой транспорт проезжали редко, а прохожих на питерской окраине в столь поздний час и вовсе не было.

Гуттаперчевый Пафнутий повозился немного с форточкой, открыл ее и ужом прополз в узенький проемчик. По-кошачьи бесшумно спрыгнул по ту сторону окна, раскрыл обе створки и сделал приглашающий жест, как радушный хозяин.

– Подсади, – сказал Вадим Макару – и тотчас был заброшен в комнату, подобно детскому мячику.

Чубатюк хотел последовать за ним, но получил строжайший приказ стоять под стеной снаружи и не зевать. Если кто появится – подать сигнал. Макар запротестовал – торчать на стреме под капающими сосульками ему не улыбалось. Но Вадим был непреклонен: показал матросу кулак и закрыл створки окна. Комнатенка была малюсенькая, Макару в ней не поместиться. Перевернет все, как слон в посудной лавке, устроит кавардак… Вот будет стыдоба, если кто-то из жильцов, услыхав погром, вызовет наряд и московских гэпэушников сцапают, словно мелкое жулье.

Единственную лампочку, свисавшую на парном шнуре, зажигать не стали. Вадим видел все и так, а Пафнутию подсвечивала с улицы полная луна.

Комната имела вид раскуроченной берлоги. Кровать с продавленным пружинным пузом, свисающий с нее матрас, из которого торчит прелое мочало. У двери – рассохшийся шифоньер, дверцы раздвинуты, виднеется сваленная абы как одежда. Что еще из мебели? Доисторическое бюро, потрескавшееся, облупленное. На нем эскизы абстрактной лепнины. Комод. Вадим выдвинул верхний ящик. Вместо ожидаемого тряпья внутри оказались книги. Он взял верхнюю. Фрейд на немецком языке. Основы психоанализа. Здесь же тома по аборигенским культам Африки, Океании и Латинской Америки. Киножурналы с аляповатыми портретами голливудских и европейских звезд.

Вадим выдвинул средний ящик. Он был наполнен круглыми коробками. На каждой наклейка с карандашной надписью. «Голем», «Пражский студент», «Флорентийская чума», «Медвежья свадьба»… Фильмы ужасов, причем некоторые названия Вадиму раньше не попадались.

В нижнем ящике боевики и детективы. «Фантомас против Фантомаса», «Фальшивый судья», «Смерть, которая убивает». Мелодрамы, фантастика, что-то документальное… Богатую фильмотеку собрал Самсонов!

А тут что? На коробке нет надписи, зато несколькими штрихами, грубо, нарисована обнаженная женщина с мясистыми статями, прикрывающая ладошкой промежность. Вадим снял жестяную крышку, вынул скрученную целлулоидную пленку, отмотал с полметра, просмотрел. Так и есть, порнография, и очень низкопробная. Как это монтируется с Фрейдом и культами Африки?

Над ухом похотливо дышал Пафнутий – пытался рассмотреть, что там, на пленке. И выдал, между прочим, разумную ремарку:

– А нет киноустановки-то нигде!

Верно: среди вещей, заполнявших комнату, не было аппарата, с помощью которого Самсонов мог устроить кинотеатр на дому. Вадим предположил, что аппарат стоял в мастерской. Там и места побольше, и ширма, если ее раздвинуть, послужила бы экраном. Но и в мастерской проектора не было. Если только его не забрал убийца…

Вадим уже собирался свернуть безнравственную киноленту и упрятать ее в комод, но что-то привлекло его внимание. В вереницу кадров, запечатлевших резвящуюся с двумя толстяками куртизанку, вклинился один, явно выпадающий из строя. На нем рогатое страшилище и мельчайшие буковки полукругом.

Вадим двинулся к бюро в надежде найти в нем увеличительное стекло, но его остановили донесшиеся из коммунального коридорчика звуки.

– Кто-то идет!

Этот «кто-то» не был обитателем квартиры – очень уж тихо прокрадывался по расшатанным половицам. Дошел до двери, ведущей в комнату Самсонова. Постоял. Потом принялся чем-то колупать в замке.

Э, да у него ключ! Замок с легкостью поддался, огласив спящую квартиру гулким лясканьем. Тот, кто был за дверью, притих.

Вадим схватил Пафнутия за руку и потащил к окну. Показал: вылезай! Пафнутий головой толкнул створки, они распахнулись, и он колобком выкатился наружу – прямо в объятия Чубатюка.

А Вадим не успел. Дверь заныла, открываясь, и в комнату ступил некто. Все, что можно было сделать, – встать за отдернутую занавеску, больше похожую на театральную драпировку. Волновался? Пожалуй, самую малость. В кармане лежал заряженный «маузер», конфискованный у Коломойцева. С одним-двумя противниками, учитывая эффект внезапности, можно было совладать без особого труда. Но требовалось для начала понять, кто же пожаловал сюда и с какой целью. Ближайшие минуты должны дать ответ на этот вопрос.

В комнату вошел кряжистый дядька, чье лицо показалось Вадиму знакомым. Да! Это был виденный сегодня днем в Обуховке врач, что приехал из Москвы по обмену. Только сейчас он больше походил на вокзального мешочника. В задрипанном пальтишке, галошах и кепчонке а-ля шкет-беспризорник, этот фрукт имел при себе наплечную суму, которую снял сразу же, как вошел. В ней болталось что-то весомое, цилиндрической формы. Фрукт пристроил ее у шифоньера, закрыл за собой дверь, но на ключ замыкать не стал. Прошел к окну: ему явно не понравилось, что оно раскрыто.

С улицы задувал ветер с моросью. Фрукт выглянул наружу. Вадим, стоявший от него в двух шагах, сдавил в кармане рукоятку «маузера».

Макар с Пафнутием бывалые, не станут торчать на виду. Подставляться, ничего не выведав, непростительно для агентов Главного политического управления.

Молодцы, не сплоховали. Фрукт их не заметил, всунулся обратно в комнату, потянул и защелкнул оконные створки. Теперь Вадим был заперт с ним в одном помещении. Но это не катастрофа. Подкрепление рядом, и, если начнется свара, Чубатюк высадит стекло первым же ударом.

Зажужжал в пазах выдвигаемый ящик комода – фрукт полез за пленками. Вытащил пять или шесть коробок, оставшиеся бегло просмотрел и свалил на пол. Набросал на них без разбора книги. Затем достал из своей сумы низенький бидон литров на пять, освободившееся место заполнил отобранными пленками. Окончив сию работу, он надел суму на плечи и свинтил с бидона крышку. Запахло бензином.

Вот те на! Не иначе этот гусь готовит аутодафе. Облил горючкой кучу книг и коробок, стал плескать на кровать, на шифоньер, на бюро. Спалит к чертям собачьим весь дом!

Вадим вышел из-за шторы и наставил на поджигателя пистолет.

– Р-руки! Вы арестованы!

Фрукт, не ожидавший такого поворота, содрогнулся всем своим кряжистым телом. Поднял руки, так и не выпустив бидона, в котором бултыхался остаток бензина. Надломленно выдавил:

– Товарищ, вы кто? По какому праву?..

– По праву закона, – отчеканил Вадим не без пафоса. – А вот вы что здесь делаете? Как вас зовут?

– Мое… Я… – Фрукт задвинул левую руку за борт пальтишка. – У меня документы…

– Показывайте. Только без глупостей!

Без глупостей не получилось. Фрукт шарахнулся в сторону и запулил в противника бидоном. Посудина перевернулась, из ее горловины выкинулся маслянистый шлейф, растекся по стене и занавескам. Мгновенная реакция избавила Вадима от едкого душа – он отскочил к бюро, но стрелять не стал, побоялся, что пуля может воспламенить пропитанную бензином комнату.

Но хмырь в кепчонке мыслил иначе. Воспользовавшись замешательством законника, он выудил из-за пазухи зажигалку, сделал ею «чик!» и бросил на книжную копну. Огненный столп взвихрился к потолочной побелке и разделил врагов. Вадим подступил к нему: лицо обдало жаром, затрещали, обугливаясь, волосы. Он отодвинулся назад, сдернул оконную декорацию, зашлепал ею по горящим книгам. Вышло еще хуже – полотно вспыхнуло в руках. Вадим бросил его и втиснулся в угол.

Меж тем фигура в пальтишке выметнулась из комнаты. Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ.

– Стой! Убью!

Вадим изрешетил дверь, выпустив всю обойму, но что проку?

«Пропал! Сгорю!» – проскакивали в голове молнии.

Вокруг пылало все: мебель, постельное белье, самсоновский скарб, доски пола… Сквозь гуд огня Вадим слышал, как просыпается квартира. За стенами и в коридоре засуетились, кто-то визгливо возопил: «Пожар!», забарабанили в запертую дверь комнаты. Но Вадим не мог до нее добраться – обжигающие протуберанцы вились со всех сторон. Он представлял себя стоящим на поверхности Солнца или в адском пекле. Начала тлеть шапка, он сбросил ее в необъятный костер, где в огневом коловращении раскрылялись и, обгорая, скручивались в черные трубочки страницы книг и лопались от перегрева коробки с мотками целлулоида.

Оконное стекло с треском распалось на мириады частиц, они осыпались на подоконник. В комнату, где уже нечем было дышать, ворвался уличный холод, а в проеме показались флибустьерские усы Макара Чубатюка.

– Чего застыл, как Сократ в сортире? Шуруй оглоблями!

Всесожигающая стихия так подействовала на воображение Вадима, что он и не додумался бежать через окно. Изжарился бы тут, как свиной окорок.

– Да быстрее ты, шантрапа зеленая! Ходули к половицам приросли?

Вадим наконец вышел из клинча, как сказала бы Эмили, и головой вперед нырнул в разбитое окно. Макар словил его на лету и поставил на землю.

– Очухался?

– Ага… Где этот?..

– Вон он, вон! – поднял крик Пафнутий. – Держи его!

Приезжий медик, или кто бы он ни был, драпал прочь по Муринскому проспекту. Нагруженная пленками сума колотилась у него за спиной.

– Сморчок марлевый… Не уйдешь! – Макар дернулся вдогонку, поскользнулся в луже талой воды и хлобыстнулся в нее, взломав, подобно ледоколу, тонкую, намерзшую за ночь плеву.

Пока он плевался и изрыгал самые изощренные проклятия, Вадим нацелил мушку «маузера» на удиравшего, нажал на спуск. Выстрела не последовало. А чтоб тебя… патронов-то нет!

Пафнутий вдарил по беглецу из своего «нагана», но было уже далеко.

– Айда за ним, затыки мухоморные! – заревел Макар, взгромождаясь на ноги.

Вадим обернулся на только что покинутый дом. В комнате Самсонова полыхало вовсю, из окна, словно из жерла извергающегося вулкана, вырывалась ослепительная лава. Она уже потекла по наличникам, они занялись.

Кто тушить будет? Жильцы очумели, кто-то выскочил из парадного в одних панталонах, кто-то зарыдал. В угловой комнате верещал младенец, истошно орала кошка.

Вадим устремился в подъезд, из которого валили клубы удушливого дыма. В коридоре он стал без разбора колошматить во все двери.

– Выходите! Берите ведра, кастрюли, тащите воду!..

С пожаром боролись сообща – выстроились цепочкой в коридоре и передавали из рук в руки разнокалиберные емкости с водой, которые Вадим опрокидывал в горящую комнату. Чубатюк раздобыл в дворницкой лопату и кидал через окно мокрый снег. Огонь сдался не сразу, пострадало все левое крыло здания. Однако совместные усилия не пропали втуне – когда, заливаясь клаксонными трелями, подкатила пожарная машина, все уже было решено. Люди в надраенных касках пролили из шлангов курившиеся головешки и составили акт о происшествии.

Вадим дал своим знак: уходим! Делать здесь больше было нечего, лишний раз светить мандаты и объясняться тоже не хотелось.

Приходилось смириться с тем, что ночная разведка завершилась безоговорочным фиаско. Комната Самсонова выгорела дотла со всем, что в ней находилось. Выражаясь языком Макара, швартовы обрезаны по самые ананасы. Но паскуднее всего, что упустили шакала с сумой. В Обуховскую больницу он, конечно, не вернется, заляжет на дно.

Продымленные, перемазанные гарью три друга плелись по предутреннему пустому проспекту. Этот район Питера был когда-то излюбленным местом отдыха дворян-эксплуататоров. Здесь они бездельничали на пленэре, пили заморские вина, читали под сенью лип декадентские стишата и помыкали слугами. Для удобства аристократии сюда еще в конце прошлого века подвели электричество, убрав чадящие керосиновые лампы. С победой революции буржуйские дачи были брошены сбежавшими за границу владельцами и с годами все более ветшали. Вскоре, согласно генеральному плану застройки, их предполагалось снести и поставить новые добротные дома для трудящихся. Но план еще не был осуществлен, и в полуистлевших особнячках ютились бродячие псы и бездомный люд. Затеряться тут было легче легкого.

Мела поземка. Вадим шел, свесив голову и глядя под ноги. На проталине мок сорванный с информационной доски газетный лист. Вадим наступил на него, но сей же миг отдернул подошву. С пожамканной страницы на него смотрело знакомое лицо.

Он поднял газету. Это была первая полоса вчерашних «Известий». Игнорируя шепот Макара и Пафнутия, Вадим подошел к фонарю и в зыбучем валком свете прочел:

«Совет народных комиссаров, Центральный комитет ВКП (б) и весь советский народ скорбят по поводу невосполнимой утраты, которую понесла отечественная литература. 15 марта 1926 года в возрасте 34 лет скоропостижно скончался видный писатель-прозаик, революционер, политический и общественный деятель Дмитрий Андреевич Фурманов. Как гласит медицинское заключение, смерть вызвана заражением крови. Советское правительство выражает глубокие соболезнования вдове покойного и его детям…»