Смерть Фурманова взбаламутила всю республику. Никто не в состоянии был уразуметь, как тривиальная ангина могла перерасти в неизлечимую болезнь, которая за считаные дни свела в могилу закаленного, энергичного и нестарого человека. Профессора в Москве ломали головы над не поддающимся объяснению фактом, а в Ленинграде Вадим ни минуты не сомневался, что это проделка паука. Того, по чьей милости уже распрощались с жизнью три человека. А то и не три. На ум пришли рассказы таксиста о необъяснимых смертях рядовых граждан. Должен же был паук на ком-то тренироваться…

Мартиролог пополнился новой фамилией. Неясно лишь, было ли убийство Фурманова намечено заранее и стало звеном в последовательном ряду или паук принял спонтанное решение. Чересчур рьяно Фурманов взялся копаться в обстоятельствах гибели Фрунзе и Есенина. Рьяно и открыто, с чапаевской удалью. За что и поплатился. Аналогичная участь ждала и Вадима – Коломойцев прихлопнул бы его, как кутенка, если б не подоспели друзья…

Твоя правда, бабуля: опасен паук, опасен! Тем важнее найти его и нейтрализовать. Прах Фурманова еще не был предан земле на Новодевичьем кладбище, а Вадим уже предпринимал усилия, чтобы покарать убийцу. Запряг своих помощников – нечего им булки плющить, и так уже на ведомственных харчах разжирели. Эмили под его диктовку составила шифрованный доклад Менжинскому, Горбоклюв отволок длиннющую телеграмму на Ленинградский почтамт и отправил в Москву. В послании Вадим тезисно излагал свои соображения, перечислял имевшие место происшествия с Коломойцевым и Самсоновым и просил выяснить всю подноготную анестезиолога Андрея Григорьевича Тюкавина, присланного в феврале из Москвы в Ленинград по программе обмена медицинским опытом.

Фамилию-имя-отчество кряжистого дядьки он узнал в Обуховской больнице. Зашел к главврачу, разложил свои верительные грамоты и без обиняков спросил, что за гидру здесь пригрели. Главврач и так заикался (следствие артобстрела, под который он попал в девятнадцатом, когда Петроград штурмовала армия Юденича), а после такого вопроса едва совсем не лишился дара речи. Вадим затребовал личную карточку присланного москвича, но почерпнул из нее немногое. Кроме ФИО, только год рождения – 1874-й – и место основной работы: Солдатенковская больница.

В Обуховке к Тюкавину претензий не имели. Квалифицированный врач, дока в своем деле. Вел себя скромно и со всеми уважительно, жительствовал в медкоммуне, деля комнату с пятью стажерами. Не пьянствовал, не курил, слабым полом не увлекался. Стажеры сказали, что вечерами он иногда пропадал, возвращался за полночь, но Ленинград – город культурно богатый. Если образованный человек, которому не чуждо прекрасное, сходит вечерком в Мариинку или в драматический театр – что в том плохого?

Поскольку Тюкавин находился в Питере без году неделя, близкими друзьями обзавестись не успел. С той ночи, когда случился пожар в квартире на Выборгской стороне, он в общежитие не возвращался, в больнице его тоже потеряли. Не заходил, не звонил, ни документов, ни вещей не забирал. Куда подался? – да кто ж скажет… Знали о нем мало, Вадиму пришлось довольствоваться крохами и ждать извещений из Москвы. Они пришли ближе к концу марта и содержали подробную биографию Тюкавина начиная с детских лет. Сыщики Менжинского постарались на славу, раздобыли все, что только можно было.

Родился Андрей Григорьевич в Казани, там же учился в университете, известном своими вольнодумцами. На втором курсе был отчислен за бунтарский нрав и участие в студенческих забастовках. Преследуемый охранкой, уехал за границу. Перебиваясь с хлеба на квас, исколесил всю Европу, слушал свободные лекции в Сорбонне и Оксфорде, жадно впитывал знания. Жажда нового погнала его дальше. За четыре года он изъездил оба американских континента, блуждал в джунглях Амазонии, шесть месяцев провел в плену у индейцев мапуче, умирал от зноя в пустыне Атакама, поднимался на вершины Кордильер, тонул в малярийных бразильских болотах. В конце концов обосновался в Нью-Йорке, подрабатывал в амбулатории для нищих русских эмигрантов.

Ему было чуть за тридцать, когда в Штаты, по приглашению американских коллег, приехал тогда уже небезызвестный доктор Розанов. Тюкавин пришел на его выступление, задал из зала несколько вопросов, которые дали недвусмысленное представление о его эрудиции. Розанов заинтересовался земляком, пригласил на собеседование, а затем взял его в ассистенты для проведения демонстрационной операции в Колумбийском колледже. Расторопный и знающий анестезиолог так понравился Розанову, что доктор не захотел с ним расставаться. Предложил вернуться в Россию, пообещал квартиру в Москве и средства для безбедного существования. Тюкавин согласился. Его юношеские революционные шалости к началу двадцатого века были уже забыты, а он, умудренный жизнью, не думал браться за старое.

К досье прилагались показания Розанова. Профессор выражал подлинное недоумение: как это его брат по борьбе с недугами вдруг переступил черту закона? Да, у Тюкавина были странности, он увлекался Фрейдом и Ницше, почитывал госпожу Блаватскую и книги о древних религиях. Но считать ли это отклонением от нормы? Советскую власть он никогда не ругал, построение коммунизма приветствовал, на демонстрациях шел в общей колонне и от субботников не отлынивал. В целом Розанов дал ему положительную характеристику. Тем непонятнее были сношения Тюкавина с недругами СССР. А в том, что они имеют место, Вадим не сомневался.

В московской квартире сбежавшего анестезиолога произвели обыск. Тюкавин жил бобылем, семьей не обзавелся. По отзывам соседей, приветливый, безотказный, давал в долг даже законченным пьянчугам и тунеядцам. При обыске были изъяты книги количеством более трехсот, занимавшие почти половину жилплощади, а также статуэтки страхолюдных идолов, вырезанные из дерева, и посуда из тугоплавкого стекла: реторты, пробирки и так далее. Последнее свидетельствовало о том, что Тюкавин на досуге занимался химическими опытами, но какими конкретно, установить не удалось. Запрещенных веществ в квартире не нашли.

Зато был выявлен примечательный факт: в августе прошлого года анестезиологу дали профсоюзную путевку для трехнедельного отдыха на море. Он попросился в пансионат близ Одессы – именно тот, рядом с которым находилась дача Котовского. Никто ничего не заподозрил, доктор Розанов, ценивший своего помощника, лично выхлопотал направление. Получилось так, что в момент убийства красного командира Тюкавин находился поблизости. И это не могло быть случайностью.

В Ленинграде дела двигались своим чередом, то есть не ахти как споро. Расследование убийства скульптора Самсонова зашло в тупик. Связь погибшего с Тюкавиным не была доказана, но это скорее потому, что Самсонов был не из компанейских, не любил трезвонить направо и налево о своих друзьях-приятелях. Вот и о заказе, который он выполнял для Есенина, никто бы не узнал, если б не Софья Андреевна. Более-менее близко он сошелся только с механиком кинотеатра «Паризиана» Ермаковым. Они много говорили на профессиональные темы. Самсонов, по его словам, искал идеальных натурщиков для своих произведений. Кинозвезды ему подходили – что могло быть лучше грациозных актрис с рельефными формами и атлетически сложенных актеров? Не имея возможности пригласить их к себе в мастерскую, он лепил со стоп-кадров. Выпросил у Ермакова специальный станочек для резки и склеивания пленок, чтобы отсекать лишнее и оставлять нужное. В студии у него Ермаков был лишь однажды, но хорошо помнит кинопроектор ленинградской марки «ГОЗ» – портативный аппарат, созданный в качестве передвижки для сеансов в отдаленных деревнях и умещавшийся вместе с динамо-машиной в чемодане средних размеров.

Вадим отметил про себя, что ни проектора, ни станка после смерти Самсонова не обнаружили. Нельзя исключать, что они сгорели в пожаре, но Вадим склонялся к мнению, что их забрали раньше, сразу после убийства скульптора. И вероятнее всего, это сделал тот же Тюкавин.

Касаемо стоп-кадров и моделей для скульптур все тоже не казалось очевидным. Что за блажь – лепить с экрана? Изображение плоское, дрожит, и долго его не удержишь, иначе прогорит пленка. Неудобно до чертиков. Нет! Станок понадобился для других целей – но каких?

Где скульптор доставал киноленты, Ермаков в точности не знал. С завистью отметил, что видел у него такие зарубежные новинки, какие в российских кинотеатрах появлялись спустя полгода, а еще подцензурные фильмы, которые Госкино не пропустило бы в прокат ни за какие коврижки. Несомненно, у Самсонова водились собственные поставщики, привозившие кинопродукцию контрабандой из-за границы. Например, моряки с иностранных судов, швартовавшихся в ленинградской гавани.

Все это было крайне любопытно, но покамест напоминало популярную детскую игрушку – конструктор «Мекано». Разложенные по ячейкам детали, винтики, шайбочки и гаечки надо было подогнать друг к другу и собрать из них цельную конструкцию. Разница заключалась в том, что ребенок, играющий в конструктор, всегда располагает чертежами и подробным описанием процесса сборки. Вадим же действовал наобум.

Милицейские рейды в Ленинграде продолжались всю весну. Через сито проверок просеяли более двух тысяч пойманных по какому-либо подозрению лиц, сотни из них задержались в арестантских дольше, чем хотели бы. Однако среди них не попалось никого, кто способен был пролить свет на занимавшие Вадима вопросы. Тюкавина как корова языком слизала, он сгинул с концами.

Менжинский не форсировал отъезд группы из Ленинграда, хотя с каждым днем оснований для ее пребывания в городе на Неве становилось все меньше. Отчеты, отправляемые в Москву, сделались редкими и куцыми, укладывались в один, максимум в два абзаца. Писать было попросту не о чем. Вадим злился на свое бездействие и неспособность добиться результата. Но злость – неважный советчик, она никоим образом не пособляла, а только угнетала мыслительную деятельность.

К началу лета дисциплина разболталась вконец. В Эмили бурлили гормоны. Скинув зимние одежды, она принялась напропалую скупать в Пассаже все, что вошло в моду. Ее номер превратился в театральную гримерку – повсюду валялись шляпы с перьями, туфли на высоком каблуке, платья откровенных фасонов и куда более альковные принадлежности дамского гардероба. Она даже про англичанство свое забыла и мешала на себе наряды как попало, лишь бы выглядеть сексуальной, манящей, будоражащей первобытные мужские инстинкты. И буравила, буравила Вадима бесстыжими глазами. Казалось, из ее умной головки разом выветрилось осознание того, что она – сотрудница органов и направлена сюда по важному делу.

Что до Горбоклюва, то и в нем наметились повадки мартовского кота. С наступлением вечеров он куда-то рысил, приходил поздно ночью, спиртным от него не пахло, но на губах играла сладострастная донжуанская улыбочка. Ничего удивительного, подпольных борделей в Питере хватало.

Вадима уже никто не пас, он гулял где и когда ему вздумается, почти в открытую заходил в «Асторию», где, снедаемый тоской и негодованием, плакался в жилетку Макару и Пафнутию.

– Может, и правда пора двигать отсюда? Надоело баклуши бить…

Он говорил так, а сам думал: что ждет в Москве? Задание не выполнил, Тюкавина упустил, с Самсоновым опоздал, смерть Фурманова не упредил… За такие отличия уже не в Лефортово отправят – а впрямую под расстрел.

Он не ждал от друзей совета. Они готовы были оставаться здесь столько, сколько понадобится. Барченко не отзывал их – судьба Вадима в случае провала миссии рисовалась ему со всей ясностью. Шеф, бесспорно, держал за своего фаворита кулаки и готов был прийти на помощь лично, если б знал, что именно сделать для достижения успеха. Но он не знал и потому сидел в Москве, занимаясь основной работой и ожидая развязки событий в Ленинграде.

Жарким июньским вечером Вадим шел из «Астории» к «Англетеру» и приучал себя к мысли, что барахтаться дальше, как лягушка в молоке, нет смысла. Масло все равно не собьется, а оттягивать неизбежное признание неудачи – как надеяться перед смертью вдохнуть всю земную атмосферу.

За день солнце прожарило мощенную камнем площадь. Теперь оно стояло низко, лучи светили по касательной, но зной не спадал – прокаленный город отдавал накопленное тепло, лишая воздух благотворной вечерней прохлады. Это свойство Питера, как и других больших городов, было знакомо Вадиму с детства.

Он вошел в вестибюль «Англетера». Здесь было так же жарко, несмотря на то что под потолком вовсю крутил лопастями американский вентилятор «Диль энд Компани». Он впустую гонял горячие потоки, не принося облегчения. Вадим ускорил шаг, мечтая поскорее добраться до своего номера и ополоснуться под холодным душем.

Но, еще поднимаясь по ступенькам, он расслышал шум воды в ванной. Подумал, что это плещется Горбоклюв. Однако, войдя, увидел своего сокомнатника сидящим на пятках и заглядывающим в умывальную комнату через махонькую щель. Дверь была приоткрыта, из санузла сочился свет.

Вадим хотел было одернуть зарвавшегося извращенца, однако тот и сам прокололся: услыхав за спиной шаги, дернулся, задел своим кочаном дверную ручку, айкнул. Плеск в ванной прекратился, а секунд через пять дверь изнутри толкнули так сильно, что Горбоклюв не успел отодвинуться и куклой повалился на ковер.

На пороге появилась Эмили, но в каком виде! Распущенные и мокрые, как у русалки, волосы, с них ручьями течет мыльная вода. Грудь и бедра обмотаны банным полотенцем из вафельной ткани, известной в мире под названием «турецкого полотна». На ногах – кстати, весьма стройных и элегантных – присутствовали некие бурые нашлепки. Вадим не сразу догадался, что это сахарная кашица, которую дамы применяли для удаления волос чуть ли не со времен Древнего Египта.

– Стьюпид! – загремела наяда на всю гостиницу. – Сан оф зе битч!

От негодования она сыпала исключительно английскими словами.

Вадиму припомнилось, что утром она пришла с известием: у нее в номере прорвало трубу, сантехники перекрыли воду и обещали починить не раньше завтрашнего дня. По-видимому, Эмили зашла к мужчинам помыться, а Петрушка не упустил случая подглядеть за ней.

– Я не виновный… – залебезил он, на четвереньках отползая к выходу. – Там, значица, язычок у дверного запора выпал, я хотел поправить…

– Тотал буллшит! Сейчас я тебе покажу язычок…

Эмили запустила в Горбоклюва мочалкой, метко попала в вихлястую задницу, оставив на белых штанах, которые тот нацепил по случаю летнего сезона, выразительное пятно. Петрушка вскочил и шмыгнул за дверь. Вадим, чтобы не смущать девицу, собирался выйти за ним, но она, отбросив с лица слипшиеся прядки, произнесла просительно:

– Не уходи! Покарауль тут, а то этот козел опять будет подсматривать.

И удалилась в ванную, оставив дверь приоткрытой. Вадим через голову стащил пропотелую рубашку, снял брюки и надел гостиничный халат, перетянув его широким поясом. Уселся у окна и взял с подноса на столике свежую газету из тех, что бесплатно доставляли особо важным постояльцам.

Новостная хроника была скучна: либералы подняли восстание в Никарагуа, вступила в силу Конституция Ливана, попал под трамвай и скончался каталонский архитектор Гауди… Вадим отложил газету и потянулся. Клонило в сон, но надо было дождаться, когда Эмили закончит омовение и уйдет к себе.

В ванной установилась тишина, а чуть погодя донесся мурлыкающий голосок:

– Помоги мне, пли-из!

Что там у нее? Вадим, хмурясь, встал и заглянул в умывальню. Это была опрятная комнатка, обустроенная, под стать названию отеля, в британском стиле. Никаких бетонных унитазов с деревянными сидушками и, упаси боже, рукомойников, расписанных модернистами из ВХУТЕМАСа. Мраморный пол ар-деко малахитового оттенка, похожая на дракона медная газовая колонка, душевая стойка марки «Демон» и небольшая эмалированная ванна. В ней-то, лицом к кафельной стене, стояла Эмили и держала за уголки полотенце, которое прикрывало ее от плеч до колен.

– Вытри мне спинку, пожалуйста, – промурчала она и внезапно отпустила полотенце.

Этим вроде бы нечаянным, но на самом деле хорошо выверенным движением она открыла для обозрения всю себя. Вадим, хоть и не был прожженным Казановой, вынужденно признал, что фигурка у Эмили что надо – чеканная, ладная, с комплекцией древнеримской богини. Волосы она уже промокнула, и они были декоративно разбросаны по алебастровым плечикам. По шейной ложбинке, приоткрытой, конечно же, не без умысла, скользили прозрачные капельки. В выемке позвоночника они собирались в струйку, которая сбегала еще ниже, теряясь меж двух слепяще-белых литых ягодиц. Ноги, уже освобожденные от сахарных нашлепок, поражали шелковистой, без единого волоска, гладкостью.

Вадим, словно околдованный, поднял упавшее полотенце и благоговейно прикоснулся к этому диву во плоти. А чудесница взяла и развернулась на сто восемьдесят градусов, явив еще более сногсшибательный анфас.

Дух заняло от ее прелестей! Вадим не находил в себе сил отвести взгляд и беззастенчиво шарил глазами по окантованному локонами свежему девичьему лицу, упругим, как спелые плоды, грудям, осиной талии и тому, что располагалось ниже… Причем Эмили это охальное лицезрение нисколько не сердило. Она и не пыталась прикрыть наготу или прогнать нескромника. Целомудренно сведенные ноги разомкнулись, а руки с ухоженными, покрытыми бежевым лаком ноготками протянулись к Вадиму, коснулись его разгоряченных щек.

– Что же ты? Иди!

Она притянула его к себе, вжалась пуговками сосков в халат. Такой контакт ей не понравился, она опустила руки и принялась развязывать пояс. Еще мгновение – и Вадим не сумел бы противостоять захлестнувшему, как цунами, желанию. Но он переборол себя, отстранился, набросил на соблазнительницу полотенце.

– Нет! Не могу!

– Почему?..

Она перешагнула через бортик ванны и стояла теперь на каучуковом коврике, доступная, лакомая, зовущая. Раскрылась, как бутон лотоса, жаждет, чтобы ее взяли.

– Нет! – повторил Вадим, убеждая не ее, а больше себя. – Я не могу.

Эмили недоверчиво сощурилась.

– Ю хэв проблемз? – Она вытянула указующий пальчик в направлении его паха.

– Нет, там у меня все в ажуре… Я о другом. Будь добра, прикройся, мне трудно собраться с мыслями…

Она угрюмо обмоталась полотенцем, как тогой, скрыв все свои возбуждающие поверхности.

Вадим приободрился, кровь отлила от низа живота, и голова заработала яснее.

– Эмили, я все вижу… Вижу, что ты ко мне неравнодушна. Ты мне тоже очень нравишься, но у меня есть невеста. Точнее, девушка, с которой у меня было… ну, ты понимаешь…

– И что? – Она смотрела на него, как на малахольного; смысл его возражений до нее не доходил. – Мало ли, с кем ты спал? Айм нот интрестид. Это все в прошлом. Ты свободен – почему бы нам не?..

Но Вадим не причислял себя к свободным. С Аннеке у него была не просто телесная близость. Произошло то, что связало их крепче морского узла. И отныне совокупление с любой другой женщиной он расценивал как измену.

Эмили вдела стопы в шлепанцы и сошла с коврика.

– И кто твоя невеста? Это та – с Севера? Лопарка?

– Кто тебе сказал? – вырвалось у Вадима. – Ты ее видела?

– Видела. Она здесь, в Ленинграде.

– В Ленинграде?!

Он – чурбан чурбаном – выпялился на Эмили. Она отодвинула его пластичным бедром и вышла из ванной. Он потрюхал за ней, точно щенок на поводке.

Судьба Аннеке оставалась для него неизвестной. Он еще зимой расспрашивал о ней Чубатюка и Поликарпова, но ничего не добился. Оба даже не ведали, что Аннеке переехала из ловозерских тундр в столицу. И тем более не могли подсказать, где она сейчас. Вадим просил выяснить через Барченко. Сам он по известным причинам избегал прямого общения с шефом, но ребята иным часом слали Александру Васильевичу кодированные депеши с последними известиями. Барченко молчал.

Поэтому фраза Эмили «Она здесь, в Ленинграде» оглушила Вадима, фраппировала. Он простер руки к нимфе-совратительнице, которая, выйдя из умывальни, снова беспардонно растелешилась и медленно разбирала брошенные на софу одежды.

– Что ты знаешь об Аннеке? Скажи!

– А надо ли? – отозвалась она с притворной ленцой. – Расстроишься…

– Говори!

– О'кей. Только потом не убивайся.

– Что с ней? Она жива?

– И да, и нет.

– Что это значит?

– Она жива, но все равно что умерла. Глубокая кома. Лекаришки уже полгода бьются – всё по нулям.

– Кома… Отчего?

– Тыменяспрашиваешь? Я об этом случайно узнала, когда ходила в Институт мозга. Ее перевезли туда из Москвы по просьбе твоего патрона. Он над ней какие-то эксперименты проводил: шаманство, камлание… тебе виднее, ты же с ним якшаешься. Девочка перенапряглась… ну и вот.

– Ложь! – взорвался Вадим. – Александр Васильевич не мог… Она у Бехтерева? Почему ты мне сразу не сказала?

Эмили надела сатиновые трусики, облачилась в лифчик фабрики Линдауэра, застегнула крючочки. Ее молчание было для Вадима сущей пыткой.

– А с какой радости я должна была тебе говорить? – выцедила она уничижающе. – Ты бы тогда сразу к ней помчался, просиживал бы у нее в палате дни и ночи, угрызениями совести терзался… «Ай лав ю, май бэби, я твой навеки, возвращайся ко мне…» Ведь так?

Вадим сбросил халат и просунул руки в еще не высохшие, противно-липучие рукава рубашки. В голове стучало: «Ан-не-ке! Ан-не-ке!» Стук нарастал, заглушая брыдкий бубнеж Эмили, который делался все тише, неразборчивее.

– Май Год! Зачем тебе это бревно? Да… допускаю, что она когда-то неплохо тебя ублажала, но теперь это просто овощ с грядки. Понимаешь? Тебе нужна живая женщина. Не растение, не мумия в саркофаге… Живая! Чтобы ты постоянно чувствовал ласку, любовь… Тебе нужна я!

Вадим затолкал ноги в парусиновые туфли и выскочил из номера. Он ссыпался с лестницы, пробежал мимо дозорных, которые за стойкой портье разгадывали шарады из «Огонька». На выходе вместо сосланного на Колыму Евдокимова стоял другой швейцар – услужливо раскрыл двери. Вадим пулей вылетел на улицу. Через площадь тащилась сивка, запряженная в открытые дрожки. Возница ленно пошевеливал вожжами.

Вадим вскочил на подножку, пихнул его в бок.

– На улицу Халтурина… галопом!

– Ить… на Миллионную, что ль? – прошамкал возница, не освоивший еще новую городскую топонимику.

– Да! На Миллионную! Быстрее!

Ременной кнут опустился на круп лошадки, и она, пробудившись, поцокала по проспекту Майорова. Жара спадала, но Вадим, разгоряченный предчувствием свидания с Аннеке, рвал на себе ворот рубахи и обливался потом. Ему казалось, что кляча еле передвигает свои костлявые ходилки.

– Быстрее… твою в дышло!

Возница прищелкнул кнутом, и сивка перешла на рысь. Миновали улицу Гоголя, выехали на проспект Рошаля и свернули вправо, к Дворцовой.

Вот и он, Республиканский проезд. Отсюда напрямую к Неве, а дальше налево – и по набережной, до Суворовской площади, на которую выходит окнами восточный корпус Мраморного дворца. Именно в нем, с разрешения городских управленцев, разместил свой Институт по изучению мозга академик Бехтерев. И где-то там, в одной из палат, лежит Аннеке – отрешенная от мира, безгласная, но не бездыханная. Вадим слышал, что подчас человека могут вывести из комы звуки родного голоса, касание любимой руки, слеза, упавшая на чело…

Поравнялись со Спиридоновской церковью. Она была закрыта еще в Гражданскую. Снятые со стен храмовые иконы пять лет лежали в подсобках, пока их не передали в Музей отжившего культа.

Внезапно с набережной вывернул легковой автомобиль. Он несся наперерез таратайке, в которой ехал Вадим. Возница, матюгнувшись, дернул вожжу, но вислоухая кобылка соображала слишком долго. Автомобиль – это был новенький шестицилиндровый «Бьюик Стандард» – с визгом развернулся и затормозил, чтобы не врезаться в дрожки. Его блестящий бок чиркнул по борту колымаги. Лошадь шарахнулась, оборвала постромки. Переднее колесо угодило в дорожную щербину и надломилось.

– Ить… что ж ты натворил-то, ирод газолиновый?! – навзрыд проговорил возница и соскочил с козел.

За ним слез Вадим. Толку было сидеть в повозке, которая для езды больше не годилась.

Вдвоем осмотрели колесо. Обод разошелся, треснула ось. Телеге прошлого требовался основательный ремонт.

Из «Бьюика» высунулся сконфуженный шофер, его лицо было покрыто густейшей растительностью – борода, усы, бакенбарды. Сквозь пучину волосяного покрова проблескивали глаза – как два лесных колодца, спрятанных в разросшейся траве.

– Моя вина! – прогудел он на низких нотах. – На-ка вот… Это на починку… и за моральный ущерб.

Он протянул через окошко два червонца. Небедный!

Вид денег воодушевил возницу. Он для форсу еще немного пообижался, бормотнул два-три безадресных ругательства и занялся лошадью, которая с плаксивым ржанием билась в оглоблях. Вадим не стал ему помогать – справится и так. Он прикинул оставшееся до института расстояние. Получалось много, а небо уже серело, подступала ночь, которая в Ленинграде по какому-то недоразумению именовалась белой. Если не удастся застать Бехтерева на рабочем месте, то могут и не пустить в больничное отделение. Вот невезуха!

Водитель «Бьюика» понял его затруднения. Он еще не до конца искупил свою вину и выразил желание помочь:

– Вам куда?

– На Миллионную. Довезете?

– Пара пустяков. Мой мустанг к вашим услугам.

Вадиму почудилось, что где-то он слышал этот не совсем естественный басок, и глаза вроде где-то видел. Но сейчас не до воспоминаний. Скорее в машину, пока бородатый не передумал!

Незадачливый кучер распрягал лошадь, любовно приговаривая:

– Тпру… тпру, сучка ты нечесаная!

Вадим оббежал «Бьюик» и взялся за переднюю пассажирскую дверцу, но заметил, что на сиденье рядом с шоферским креслом покоится баллон не баллон, канистра не канистра… в общем, герметически закрытый резервуар с краником сбоку. Водитель из салона показал рукой себе за спину. Вадим кивнул и уселся сзади, захлопнув дверцу. Внутри «Бьюика» было уютно, пахло кожей, деревом и совсем немного машинным маслом.

– Что это у вас? – полюбопытствовал Вадим, указав на резервуар.

– Реактивы. Для наглядных демонстраций на лекциях. Я из Коммунистической академии, преподаватель химической секции. Так что нам по пути.

Коммунистическая академия размещалась в Ново-Михайловском дворце, за Мошковым переулком, который в период тотальных постреволюционных переименований чудом сохранил свое первоначальное название. От дворца до Института мозга было рукой подать.

«Бьюик» в считаные секунды достиг набережной Девятого Января. Вадим подумал, что нет худа без добра. Сменил гужевой транспорт на бензиновый – тем лучше. Скоро, совсем скоро можно будет увидеть Аннеке!

Наступило некоторое успокоение. Он прикипел взглядом к корпусам Зимнего дворца и Эрмитажа.

Высокая спинка водительского сиденья скрывала от него человека с бакенбардами. Тот больше не заговаривал, правя железным конем, который мягко покачивался на рессорах.

Вадим привалился к дверце. Потянуло в сон. Почему-то к прежним запахам в салоне примешался еще один – горько-коричный, не поддающийся определению.

А это как понимать? На фоне моторного гула теперь что-то посвистывало. Вадим перевел слипающиеся глаза на запаянный жбан на переднем кресле. Вентиль на кранике изменил свое положение. Дотянуться бы до него, но рука не слушается, отяжелела, сделалась чугунной…

Откуда эта сонливость? Ведь только что был возбужден, охвачен лихоманкой, готовый на своих двоих бежать к бехтеревскому институту. И вот на тебе – квашня квашней.

В салоне защебетали птицы, они пели на все лады, как в райских кущах, о которых Вадим, впрочем, имел весьма смутное представление. Коленкоровая обивка над головой расцветилась биллионами сверкающих кристалликов, они кружились, сталкивались, как броуновские частицы…

Водитель обернулся, посмотрел на изнемогшего пассажира. Но это был уже не тот волосатый, с бакенбардами. Его голова была абсолютно лысой, заместо глаз две стеклянные блямбы, а нос вытянулся и превратился в ребристый хобот, подсоединенный к гофрированному коробу. Вадиму потребовалось не меньше минуты, чтобы понять: это не следствие магического перевоплощения, а всего-навсего противогаз – из тех, что еще в войну выпускались на заводе «Треугольник».

Все встало на свои места. Удивительно, но лишь сейчас, когда шофер скрыл свое лицо резиновой маской, Вадим вспомнил, где видел его глаза и слышал похожий голос. Тюкавин! Он не стал дожидаться, пока его изловят, сам выступил в роли охотника. И очень ловко поймал в невод собственного гонителя.

Вадим слабеющими пальцами поскреб дверцу – на большее уже не было сил. Она, естественно, не открылась. Финиш…

Прошлое провалилось в преисподнюю, настоящее заткалось мельтешащей пестротой, а о будущем лучше было и не думать.

Горбоклюв пришел в гостиницу около пяти часов утра и залег спать, не поглядев, храпит ли в своей койке сосед. Эмили дулась у себя в номере и об исчезновении Вадима узнала только за завтраком.

– Вот сюрпрайз! – сказала она напарнику. – Что делать, Писькоструй?

Порешили переждать денек-другой – вдруг объявится? Не объявился. Горбоклюв сгонял в Институт мозга и узнал, что Вадим туда не наведывался. Нельзя сказать, что творилось в душе у Эмили: радовалась она тому, что ее ненаглядный так и не добрался до своей зазнобы, или огорчалась. На третий день она написала докладную Менжинскому – сдержанную, без эмоциональных бирюлек – и отправила в Москву. Ответ пришел моментально. Вячеслав Рудольфович, мешая русские идиоматические выражения с польскими, потребовал организовать поиски сбежавшего стервеца, при необходимости привлечь всю ленинградскую милицию, особистов, а если понадобится, то и военных (санкцию на их участие дал нарком обороны Ворошилов). Менжинский трактовал случившееся однозначно: затаившийся вражонок Арсеньев усыпил бдительность окружающих, улучил момент и дал деру. Поди попивает уже в каком-нибудь Гельсингфорсе водку с лакрицей и заедает жареной рыбешкой.

Таким образом, происшествие получило пусть относительную, но огласку. В печать эту новость, само собой, не пропустили, однако базарные торгашки обсуждали ее взахлеб. Трындели, будто какой-то смельчак вызвался на спор переночевать в пятом номере «Англетера», где повесился поэт Есенин. Его заперли на два замка, а наутро нашли на обгорелой перине только горстку пепла и нательный крестик с вытравленной на нем Каиновой печатью. Описать эту печать никто не брался, но звучало впечатляюще.

Хранители правопорядка, едва отошедшие от весенних шмонов, вновь принялись прочесывать город с его полуторамиллионным населением. Портрет Вадима был выдан каждому милиционеру, его показывали извозчикам, продавцам на рынках и в магазинах, бесприютной пацанве. Быть может, тот возница, что так и не доставил искомого гражданина на Миллионную и внес бы свою лепту в розыск, но рок распорядился иначе – спустя сутки после поломки своего тарантаса он напился вдрабадан на деньги бородатого, свалился в Обводный канал и утоп.

Не надо быть Баррикадой Аполлинарьевной, чтобы предсказать безуспешность предпринятых мероприятий. Пошукали неделю, вторую, а после по-тихому все свернули. «Утек, дран лайдачна! – сокрушался Менжинский. – Хорошо же… Разворошу я ваше белогвардейское дупло!» Это относилось к группе Барченко, с которым у Вячеслава Рудольфовича отношения не клеились. А тут еще и Ягода подзуживал: пора, дескать, выжечь каленым железом холерную язву. Но хотя позиции Александра Васильевича пошатнулись, свалить его с наскока представлялось проблематичным. Менжинский не был торопыгой, он привык все делать основательно, с подготовкой почвы. Обложился доносами, которых на особую группу поступило со дня ее основания не меньше сотни, и стал накидывать проект служебной записки на имя Феликса Эдмундовича. Ей следовало придать такой вес, чтобы у руководителя ОГПУ ни крупинки сомнения не возникло: в лице Барченко и его приспешников Главное политическое управление заполучило в свои ряды густопсовых контрреволюционеров.

Александр Васильевич сведал об этом довольно скоро. Не то мистические способности проявил, не то воспользовался услугами осведомителей, коих у него было как пчел в улье. До него дошла весть, что Вадима потеряли, и он крепко задумался над тем, какая угроза нависла над штучными уникумами.

Удушливой ночью, когда на Ленинград надвигалась гроза и воздух уплотнился так, что хоть ножом режь, Пафнутий Поликарпов по водосточной трубе добрался до окна номера, в котором жили Вадим с Горбоклювом. Внизу его страховал Макар Чубатюк – прикинувшись пьяным, он привалился к противопожарному ящику с песком и зырил по сторонам.

Вадим уже пять дней не появлялся в «Астории» и не выходил на связь. Макар с Пафнутием околачивались возле «Англетера» в надежде увидеть друга или исподволь получить сведения о нем. Увидеть не увидели, зато до них дополз мутноватый слушок о выходцах из загробья, пепле и Каиновой печати. Пафнутий посмеялся, но это не решило вопроса о том, куда запропастился Вадим. Макар заявил, что не желает быть слепошарым цуциком и питаться баснями. Сложился план: пробраться в «Англетер» и узнать все на месте.

Из-за летней теплыни окна были раскрыты, и Пафнутий беспрепятственно проник в номер. Никого не застал, поковырялся в Вадимовых вещах, что ровным счетом ничего не дало. Разочарованный, наладился спускаться, но тут воротился с ночной гулянки Горбоклюв. Он принял Пафнутия за ворюгу-форточника, чуть хай не поднял, но после тыка «наганом» в подвздошье присмирел.

– Вадька где? – зашипел Пафнутий. – Дели куда его?

Не отличавшийся излишней храбростью Петрушка счел запирательство неразумным и выложил все, что знал. Пафнутий внимал безмолвно, после чего еще раз, для острастки, сунул дулом Горбоклюву в пупок и строжайше воспретил кому-либо рассказывать о состоявшейся беседе. Схватился за оконницу, перемахнул на трубу и съехал по ней вниз, где дожидался Макар. Горбоклюв потянулся к телефонному аппарату, чтобы оповестить дежурных, но передумал. Рассудил, что этих двоих, кто бы они ни были, все равно не найдут, а его самого взгреют как сидорову козу. Погонят из органов в три шеи. Лучше промолчать.

Макар же с Пафнутием, разжившись новостями, снеслись с шефом и получили от него наказ: безотложно ехать домой. Чубатюк заупрямился, посчитал зазорным бросать Вадима в беде, но Пафнутий переубедил его. С Вадимом неизвестно что, а сидеть в Питере до китайской пасхи – пользы мало. Александр Васильевич сейчас в немилости, ему позарез нужны верные люди. Макар еще малость поершился, потом капитулировал, и неразлучная пара покинула Ленинград.

К исходу июня розыски Вадима Арсеньева затухли бесповоротно. По бумагам он был объявлен пропавшим без вести. Растворился, как дымок над деревенской избенкой. Обратился в ничто. Будто и не являлся на свет.