– Гони портсигар, – проговорил блюститель социалистической законности и нацелил «маузер» собеседнику под кадык. – С собой, на?

Он больше не стеснялся в выражениях, вел себя как жиган на гоп-стопе.

Есенинский портсигар, конфискованный у скупщика Фильки, Эмили забрала из угро сразу после ареста Евдокимова. В милиции противились, упирали на то, что это вещественное доказательство и его необходимо приобщить к делу. Но кто ж переспорит сотрудницу ОГПУ? Реквизированный портсигар Вадим забрал себе – отчего-то верилось, что он еще пригодится.

Чтобы потянуть время, отвечать Коломойцеву он не стал, попробовал перехватить инициативу:

– На кого р-работаешь?

Доблестный милиционер на уловку не поддался:

– Ты мне демагогию не разводи, на! Он в гостинице? Давай ключ от номера!

Коломойцев протянул руку, аки нищий, просящий подаяния. Вадим решил не ждать – нагнулся и въехал ему головой под дых.

У подлого мильтона сперло дыхание, но он устоял на ногах и ухитрился гвоздануть Вадима сверху рукояткой «маузера». Удар пришелся по загорбку, отозвался в многострадальных ребрах. Вадим через боль распрямился и снизу вверх вышиб «маузер».

Помогло не слишком. Дюжий Коломойцев насел на противника, подмял под себя. Вадима еще в царской контрразведке обучили приемам ближнего боя, но как применить их, когда не восстановился после тяжелой болезни? Сил хватило только на то, чтобы зафиксировать тянувшиеся к горлу волосатые клещи, от которых воняло самосадом.

Боролись молчком, будто опасались нарушить мирное течение городской жизни за строительным забором. Коломойцев, выпучив напоенные чернотой моргала, волок Вадима к ямине-котловану, что зияла в трех-четырех саженях. Сейчас столкнет туда – и адью. Глубина такая, что самому не выбраться. А если еще кирпичами закидает…

Что-то корявое, узловатое жахнуло Коломойцева по затылку, и он клюнул носом в раскисший снег. Вадим откатился, встал на карачки, вывалил язык и уподобился объекту исследований академика Павлова. Он поднял голову, чтобы увидеть спасителя, и челюсть отвисла еще ниже. Помахивая выдранной с корнем сосенкой, сгодившейся в качестве дубины, над ним стоял тот самый ловчила в кубанке, что проявил намедни незаурядное гимнастическое мастерство на Васильевской стрелке.

Вадим безотчетно сцепил пальцы, слепил снежок и запустил им в поднятый ворот.

– Получи!

Аноним в кубанке ойкнул, выпустил дубинку и выдал неудобоваримую тираду:

– Спасаю тебя я. По сусалам меня за что же?

Кубанка свалилась с него, открыв верхнюю часть обличья, но Вадим уже и так понял, кто это. Он встал, качаясь, и распростер перепачканные руки.

– Пафнутий! Ты как здесь?

Нет, не обманулся он тогда, во дворе биржи. Человек, которому полагалось находиться в Москве, был тут, в Ленинграде – Пафнутий Поликарпов, еще один вскормленник Барченко, действительный участник особой группы при Специальном отделе. Только он мог ящерицей вкручиваться в любые лазейки, высвобождаться из оков и процеживаться сквозь стенки заколоченных гробов, подобно циркачу Гудини. И только он, выходец из семьи сектантов-обскурантов, изъяснялся так косолапо, расставляя слова в обратной последовательности.

Они обнялись. Вадим все еще не верил, что перед ним друг.

– Давно в Питере? Почему следил за мной? Убегал?

– Послал Александр Василич нас. Тебя как от Ганнушкина взяли, сразу почти. Сказал: спускать глаз ни-ни! Полтора месяца вдвоем мы тут, считай. Макар – заметный он, потому за тобой меня отправил…

– Макар?! Он тоже здесь?..

Забор затрещал, доски разлезлись, и в загородку вломился колосс в матросском бушлате – Макар Чубатюк, шофер и телохранитель Барченко. Кремень, скала, неколебимый утес. Он обхватил Вадима своими длиннющими граблями.

– Ах ты ж, свинячья фауна! Чтоб мне борзянки обожраться, в рот антрекот… Я уж думал, что тебя, как букварь в первом классе, скурили!

Какой божественной симфонией излился говор Макара на израненную душу! И неважно, что ребра от богатырских тисканий, кажется, размололись в труху… плевать… Вадим больше не чувствовал себя одиноким, это было важнее всего.

Когда восторги улеглись, он потребовал объяснений. Как вышло, что прикрытие, отправленное Александром Васильевичем, оказалось глубоко законспирированным?

– Приказ такой был от него, – загундел Пафнутий, оправдываясь. – Осведомитель есть в секретариате у Менжинского, сказал, что увезли из клиники тебя и в Ленинград услали после. Обеспокоился шибко Барченко, вызвал нас, отправил вослед…

И эти двое, в присущей каждому неподражаемой манере, рассказали, перебивая друг друга, что произошло потом. Следуя инструкциям шефа, они не обнаруживали себя, но старались не оставлять Вадима без догляда. Получалось не всегда: прозевали и стычку со швейцаром, и битву в «Дононе».

– Мне эта, язви ее, маскировка – как жопе дверца, – жаловался Макар. – Сидим, тазики пинаем, Греку за кукареку тянем. А пошто? Развернуться бы, дать кому надо по хрюкалу…

С точки зрения Вадима, осторожность Барченко была оправданной. Узнай Менжинский, что расследование, порученное трем избранным, выплыло наружу, – неизвестно, как он себя поведет.

– Правильно делали, что не высовывались. Хотя… – Вадим тюкнул Пафнутия кулаком в грудь, – я тебя в первый же день засек. Только не допер сразу, кого это ко мне хвостом пристегнули.

Макар, посчитав, что разъяснений достаточно, подошел к поверженному Коломойцеву, поднял его, как щенка, и поставил на ноги.

– Что с этим индюком кокосовым делать будем? Двойным морским – и в цемент?

– Нет… – Вадим подобрал упавший «маузер», проверил, не забился ли ствол. – Он мне живой нужен. Мы с ним еще не договорили.

– Сучара, на… – захрипел Коломойцев. – Я милиционер… я вас всех в Сибирь упеку…

– Какой ты милиционер? – осклабился Макар. – Ты – оборотень в петлицах. Молчишь, шкура арбузная? Ты меня не зли, а то мне уже жмуриков прятать негде.

Вадим приставил «маузер» к вздувшемуся желваку Коломойцева.

– Отвечай: кто тебя подослал?

Не было и мысли, что этот Иуда действовал в одиночку. Откуда ему знать про условные и безусловные рефлексы?

Коломойцев облизнул разбитую губу, выхаркнул красно-зеленый сгусток.

– Ничего не скажу, на… Хоть режьте!

Макар дернул его за чуб с такой силой, что выдрал пук жестких, как дратва, волос.

– Слышь, чебурек недожаренный! Ты у нас что – тупой, как сумка с молотками? Зяблик отмороженный, тюлень лупоглазый… Ты у меня, псина сутулая, будешь сейчас соплом дыни выгрызать. Понял?

– Подожди, Макар. – Вадим отвел кулачищи Чубатюка от побледневшей физии Коломойцева. – Я кое-что придумал. Пафнутий, подержи эту скотину на мушке.

Пафнутий словно ждал команды, вынул из заднего кармана ватных штанов револьвер. Вадим, напротив, спрятал трофейный «маузер» и достал серебряный портсигар. При виде этого предмета у Коломойцева разгорелись глаза и началось слюноотделение – как у лабораторной лайки. Ободренный его реакцией, Вадим поднял крышку с инициалами «СЕ», и под темнеющим небом забренчал заокеанский наигрыш.

Что сделалось с Коломойцевым после первых же тактов! Его перекорежило, как больного падучей, он вырвался из лап Макара и набросился на Вадима с явным намерением растерзать, как голодный лев в африканских джунглях. Прыжок… выстрел… Вадим подался назад, оступился и сел в лужу, образовавшуюся на прогалине, где стаял снег. В паре футов от него шлепнулся Коломойцев, задрал голову, разинул рот. Повторный выстрел положил конец его земному существованию. Пафнутий убрал «наган» за спину.

– Зачем было стрелять? – упрекнул Вадим, поднимаясь и выворачивая шею, чтобы осмотреть намокший афедрон. – Я же сказал: он мне живой нужен.

– Не шмальнул бы я ежли, тебе бы он кукундер своротил набок. Глянь – лупалки, как у быка бешеного…

Мертвый Коломойцев стеклянно смотрел вытаращенными бельмами, в которых при наличии воображения можно было увидеть отсверки огненной геенны.

– Значит, он тоже из этих…

Вадим не мог подобрать правильное слово. На ум шло определение «бесноватые», от которого веяло поповщиной. А может, и впрямь в этих людей вселился бес? Но не тот, не библейский, с рогами и поросячьим пятачком, а современный, бестелесный, живущий в игольчатых электродах и динамо-машинах, в лучах Рентгена и субатомных частицах, в радиоволнах и синтезированных химических веществах… во всем, что человечество открыло и изобрело за последние десятилетия. Все это делалось под знаменем научно-технического прогресса, во имя благоденствия и процветания. Однако дорога, вымощенная благими намерениями, очень часто ведет не к светлому будущему, а совсем в другую сторону.

– Эх, страна вечнозеленых помидоров! – в унисон раздумьям Вадима вздохнул Макар Чубатюк и поддел сапогом простреленного Коломойцева. – Что с этой падалью?

Вадим, хоть и было противно, обыскал труп, нашел документы на имя замначальника Ленинградского угро, плитку жевательного табака и набор фотокарточек, на которых голые грудастые девки резвились друг с другом, совершая всевозможные содомитские непотребства.

– Тьху! – сплюнул Пафнутий. – Как носила земля погань эдакую?

Убитого сбросили в котлован, присыпали сверху строительным мусором. Повезло, что из-за стука телег и трамваев никто из прохожих не обратил внимания на выстрелы. Но задерживаться здесь долее было опасно. Покинув стройплощадку, они пошли по проспекту назад к Неве.

– Где вы остановились? – спросил Вадим. – Комнату снимаете или как?

– Хрен ли нам в халупах булки парить! – приосанился Макар. – Не по Хуану сомбреро. Бери выше!

– В номере пятнадцатом в «Астории» поселились, – сдал явку Пафнутий.

– Вот как! Получается, я и вправду тебя видел. Там, в холле… – Вадиму припомнилось, как он заходил в гости к Фурманову. – Это же отлично! Легче будет видеться.

На площадь Воровского вышли уже часов в восемь вечера. Вадим представлял, какой переполох устроили Эмили и Горбоклюв, обнаружив его отсутствие. Чай, бегают, ищут, с ног сбились. Ну и пускай. Он так истосковался по друзьям, что ожидаемые горькие пилюли, которые ему предстояло получить по возвращении, его не заботили.

– Сейчас шнапсу чекалдыкнем, и хоть трава не расти! – обещал Макар, и его посулы медовым бальзамом обволакивали изнуренное сердце.

В «Астории» Вадима не помнили – бывал он здесь всего раз. Чубатюк на стойке метнул из иллюминаторов Зевесовы молнии и окатил портье такой ядреной руганью, что мандат показывать не пришлось.

Завладев ключом, Макар пошагал по коридору, за ним в кильватере телепались Вадим и Пафнутий. До номера они не дошли. Наперерез, как будто из стены, вышла старушка – дряхлая, но на диво стройная, вылитая штакетина. Она опиралась на палочку и теребила в руке ридикюль с вышитым на нем орнаментом в духе соцавангарда.

Все так и приклеились к полу.

– Баррикада Аполлинарьевна? – произнес Вадим ошеломленно. – И вы?..

Наследная дворянка, госпожа Натали, а ныне товарищ Баррикада Верейская была заместительницей Барченко, его главной соратницей и сподвижницей. Она, как и все в группе, обладала даром – умела в пределах допустимой погрешности предсказывать будущее путем гадания на различном ведовском инвентаре. Врожденная степенность и застуженные в войну ноги сделали ее малоподвижной, она редко бывала где-нибудь, кроме своей квартиры на Пречистенке и рабочего кабинета. Поэтому Вадим никак не ожидал застать ее за шестьсот верст от Москвы.

Поликарпов и Чубатюк, судя по их вытянувшимся мордасам, тоже были, мягко говоря, ошарашены.

– Прислал Александр Васильевич вас? – предположил Пафнутий.

– Нет, – промяукала старушка. – Я по личной инициативе. Да вы не тревожьтесь, никто не узнает. Я в нашем графологическом отделе справочку выправила. Нахожусь в Ленинграде как делегат съезда мелиораторов по линии Наркомтруда-с.

– Баррикада Аполлинарьевна! – добродушно пробасил Макар. – Ёк-стебелек, вы, как всегда, в масть! Канаемте с нами, дербалызнем по маленькой…

– Некогда мне с вами бобы разводить, Макар Пантелеевич, – обрубила его Верейская. – Я вам не Совнарком-с. Вечерним литерным назад в Москву еду.

– Для чего же приезжали? – брякнул Вадим неучтиво.

Пожилая дама окинула его проницательным взглядом.

– Мне надо с вами тет-а-тет перетолковать. Найдется здесь какой-нибудь уголок потише и желательно без созерцателей?

– Можно в номере… Макар, дай ключ.

Чубатюк вложил ему в руку штырек с зазубренной бородкой и биркой, на которой значилось число 15. Пафнутий нерешительно спросил:

– А податься нам куда же?

Баррикаде Аполлинарьевне это было безразлично.

– Погуляйте где-нибудь с часок. В цех питания наведайтесь или еще куда… Идемте, Вадим Сергеевич, время дорого.

И она, постукивая палочкой, поковыляла по коридору с грацией престарелой царицы.

Фурманов в накинутом на плечи военном френче сидел за столом, а перо в его руке бегало по бумаге.

«Вот и снова строчу я Вам, разлюбезный Вадим Сергеевич. Недели не минуло, как отправил с курьером предыдущую грамотку, но уже накопились новости, которыми обязан с Вами поделиться. Созваниваться по телефону Вы сами сочли неразумным, и я данное мнение разделяю, поскольку с методами работы Ваших собратьев по ведомству доподлинно знаком. И хотя ждать следующей оказии, может быть, придется долго, спешу записать все именно сейчас, пока ничего не выветрилось из памяти. А она у меня как переполненный чулан. Я из беллетриста превращаюсь в публициста и оратора. Штампую статьи, рецензии, отзывы, выступаю на съездах и собраниях… Становлюсь чем-то навроде громкоговорителя нашей писательской ассоциации. Но мне это по должности положено, так что несу свой крест безропотно. Выступлений могло быть и поменьше, говорун из меня аховый, но развелось в наших рядах сверх меры разных склочников, интриганов, двурушников. Кто их будет вычищать?

Вот и подвизался я ассенизатором идеологических конюшен, как ни выспренно это звучит. Только силенки мои не беспредельны. В Москве холодрыга, подхватил ангину, лечусь, но пока безуспешно. Даже Розанов подключился, через знакомых терапевтов раздобыл мне заморские порошки, настоями травяными снабжает. Мы теперь с ним почти что кунаки. А поначалу-то он на меня волком смотрел!»

Фурманов прервался, взял из плоской коробочки на столе розовую пилюлю, проглотил, запил чуть теплым ромашковым чаем. Накачал чернил в ручку и продолжил писать:

«Долой лирику! К делу. После знакомства с Розановым набросал я план книги о Фрунзе. Вроде все складно, но гложет меня червь, оттого что не могу всей правды рассказать. Во-первых, потому, что сам ее не знаю. А во-вторых… позволят ли? Вам, верно, тоже приходило в голову, что вся эта череда громких смертей может быть выгодна кому-то из высшего эшелона, нет? Фамилий называть не буду, потому как не знаю еще, на какой политический лагерь думать. А лагерей внутри нашей партии – не сосчитать. Представляю, какая бы буза началась, коли б это письмо попало в руки Ягоде, Менжинскому и иже с ними. Прихлопнули бы меня, как блоху. Глядишь, так все и случится, есть у меня предощущение дурное, как у Сережи… Но покамест жив, буду и на открытых фронтах вражье семя шматовать, и клубок этот каверзный распутывать».

В горле зажгло. Фурманов заглянул в чашку – пусто. Кипятить чайник поленился, закурил папиросу – она согрела гортань, стало полегче.

«А теперь наиважнейшая новость. Та, ради которой я и за письмо нынешнее взялся. Заходил вчера к Соне, вдове Сережи. Она теперь одна живет у себя на квартире в Померанцевом переулке. Порасспросил ее о том о сем. Она сказала, между прочим, что серебряный портсигар с музыкой подарил Сереже ленинградский скульптор. Это было летом, после того как Сережа вернулся из поездки на Кавказ. Скульптор хотел с него бюст лепить, зазвал к себе в мастерскую, восторгался его талантом, стихи наизусть шпарил. Имени его Соня не помнит, она за Сережу только в сентябре вышла, до этого они жили раздельно. Мастерская где-то на Лиговке, рядом с греческой церковью и евангелической кирхой. Сережа отзывался о нем как о большом мастере: и по гипсу работает, и по дереву, и восковые фигуры ваяет, как у мадам Тюссо, и чеканит… Портсигар – самоделка, персональный сувенир для Сережи. Монограмму помните? Вот и смекайте, спроста ли этот Левша расстарался. Еще и музыку встроил. Для чего? Прискорбно, что нет у меня времени выбраться к Вам в Ленинград. Суета сует заглотила целиком, продыху не дает. Но Вы и без меня управитесь, так?

Это как раз в плоскости того поручения, которое Вам Менжинский дал. Об одном прошу: меня не упоминайте. Боюсь, за то, что не в свои сани сел, по головке не погладят…»

Закончив письмо, Фурманов запечатал его и спрятал до поры в тайничок, оборудованный в секретере. Часы показывали четыре пополудни. В семь в МАППе намечалось заседание актива, от руководства ждали отчета по выполнению прошлогодних решений ЦК и планам на 1926-й. Снова придется напрягать больное горло, спорить, убеждать… Но прежде не мешало бы заскочить в Госиздат, еще разок просмотреть подготовленный к печати роман Обручева «Земля Санникова». Книжка занимательная, тысячи пацанов на подвиги вдохновит, но местами скользкая. Не взгрели бы за аллюзии на адмирала Колчака, который до революции занимался географическими изысканиями и был выведен Обручевым в образе «мужественного исследователя с лицом, обветренным полярными непогодами». Черт бы побрал цензоров! Лавируй между ними, как корабль среди арктических торосов…

Фурманов ехал в выстывшем трамвае и думал, что скажет на заседании. Его познабливало – поднималась температура. Отлежаться бы с недельку, выздороветь. Но когда? График утоптан, как дорожная котомка, – все расписано по дням, по минутам. Живешь в скоростном темпе, каждое утро просыпаешься с мыслью: успеть! успеть! Аня дома пилит: не бережешь себя, совсем вымотался, так нельзя. Понимаю, Анечка, что нельзя, но выбора нет. Государство бросило меня на литературную передовую, а на передовой какой отдых? Как писал безвременно ушедший современник: «И вечный бой! Покой нам только снится…»

Контора Госиздата прописалась в Орликовом переулке, трамваи туда не ходили, поэтому часть маршрута пришлось проделать пешком. Фурманов шел по Садовому кольцу, кутаясь в бекешу. Промозглая февральская погода, не прекращающийся ветер сеял льдистое зерно, оно стегало руки, лицо, сыпалось за шиворот.

На Садовой-Спасской он попал в скопление куда-то спешивших людей. В основном молодежь, комсомольцы. В руках циркули, рейсфедеры, тубусы с чертежами. Студенты, идут на вечернюю лекцию. Им-то куда торопиться? У них впереди целая вечность. Задорные ребята, наперебой о чем-то дискутируют, смеются… Аж завидно.

Жжение в воспаленном горле вновь напомнило о себе. Фурманов приостановился, пропуская шумящую ватагу, закурил новую папиросу. Засмотрелся на афремовскую восьмиэтажку – первый московский небоскреб, или, как говаривали до революции, тучерез. Когда-то он считался самым высоким жилым зданием в Европе, гордостью российской столицы.

Опущенную правую руку, в которой дымилась папироса, слабо кольнуло – кто-то из проходящих задел острым. Фурманов обернулся. Показалось, что в комсомольской орде промелькнуло зрелое лицо, очень знакомое. Но разглядеть повнимательнее не успел – через секунду налетел вихрь, и снежная завеса скрыла все вокруг: людей, дома, машины на проезжей части.

Он выбросил недокуренную папиросу, слизнул капельку крови, выступившую на оцарапанной руке, и шагнул в пелену. Мечталось о протопленном госиздатовском кабинете и горячем какао, которое бесподобно готовила пишмашинистка Зиночка.

Первое, что сделал Вадим, оставшись наедине с Верейской, обнял ее и расцеловал в дряблые старушечьи щеки.

– Бабуль… как здорово, что ты приехала! Сто лет тебя не видел!

– Не сто лет, а всего три месяца, – поправила Баррикада Аполлинарьевна с менторской интонацией. – И не называй меня бабулей, так выражается только чернь из комбедов-с. Не бери с них пример, это тебя испортит.

О том, что госпожа-товарищ Верейская является его родной бабушкой, Вадим узнал два года назад, когда пересекся с ней в группе у Барченко. Родство обнаружилось не сразу – старушка умела хранить секреты, но все же однажды проговорилась. Вадим был несказанно рад. После смерти родителей он полагал, что остался один на целом свете. И вдруг – бабушка!

Он не мог взять в толк, почему она таилась от него. Но у Баррикады Аполлинарьевны имелось собственное суждение о том, как поступать правильно.

– Меня с моим происхождением на пушечный выстрел не должны были к ОГПУ-с подпускать. Александр Васильевич отстоял… К тебе у них тоже вопросы. А если узнают, что мы – родня, чего доброго в сговоре обвинят. Скажут, свили гнездо под боком у Феликса Эдмундовича…

Вадим не до конца понимал эту логику, но и не считал ее проявлением старческого маразма. Бабушка смогла встроиться в социалистическую действительность, даже имя поменяла. Все ее поступки были последовательны и подчинялись здравому смыслу.

– Род у нас древний, – говорила она, – один из наших предков был митрополитом всея Сибири. При старом режиме мы бы это за честь почитали, а ныне лучше наше прошлое в сундук упрятать и никому не показывать.

Свою родословную Вадим знал плохо. Он и бабушку помнил смутно: она захаживала к ним в дом, когда он был еще несмышленым дитятей, а потом пропала. Мать ничего не рассказывала о ней. Из обрывочных фраз, которыми обменивались родители, думая, что их никто не слышит, Вадим сделал вывод, что Баррикада Аполлинарьевна… пардон, тогда еще Варвара Алексеевна Максимова, брошенная первым мужем, ударилась во все тяжкие, связалась с каким-то циркачом, который увлек ее за собой в дальние странствия. Ей тогда уже было около пятидесяти, она превосходила избранника возрастом лет на тридцать, но он по-настоящему пленился ею – эффектной, неординарной, умевшей себя подать. Они колесили по Европе, Америке и России, циркач выделывал головоломные сальто-мортале, а она покоряла зрителей, предсказывая будущее и угадывая прошлое. Таков был ее талант.

Но все рано или поздно заканчивается. Гастролируя по Белоруссии, парочка впуталась в темную историю, Варвару Алексеевну обвинили в обмане честных граждан и выманивании денег мошенническими способами. Обвинение, по словам матери Вадима, было несправедливым, сыскари из тогдашней полиции попросту хотели отчитаться об успешно раскрытом деле. В горячем сердце циркача воспылал праведный гнев, и все обернулось убийством нахамившего Вареньке жандарма. Циркача упекли на каторгу, где он скончался год спустя от туберкулеза, а Варя улизнула из Минска, поселилась в человечьем муравейнике под названием Москва и, опасаясь дальнейших преследований, сменила имя и отчество – стала Натальей Аполлинарьевной. Фамилия переменилась сама собой – после скоропалительного брака с седоусым пехотным капитаном Константином Верейским. Свадьбу сыграли в середине июля 1914 года, а уже через месяц бравый капитан лежал в болотах Галиции, разрубленный наискось германским палашом.

Удары судьбы подкосили Варвару-Наталью. Она – записная красотка – стремительно постарела, хотя и сохранила аристократическую осанку. И прорицательских экзерсисов не бросила – осваивала все новые и новые гадательные техники, чем и привлекла в начале двадцатых внимание Барченко, создававшего свою из ряда вон выходящую группу.

Бабушкину биографию Вадим собирал по крохам. Частью восстановил в памяти слышанное когда-то от матери, частью выспросил у Александра Васильевича. Что до Баррикады Аполлинарьевны, то она, согласно ее собственному выражению, упрятала прошлое в сундук и не показывала даже внуку.

К ее способностям он относился двояко. Иногда она попадала, прямо скажем, пальцем в небо, но бывало и обратное. Так, она уверяла, что дата и место встречи с Вадимом после двадцатилетней разлуки явились ей в вещем сне. И, трудясь под началом Барченко, она ждала этой встречи, которая в конце концов состоялась, как и было напророчено.

Верейская запретила Вадиму разглашать их семейную энигму. На людях они держались между собой ровно, как сослуживцы. И вообще… Бабушка чаще всего вела себя с внуком отстраненно даже с глазу на глаз. Он видел это, и у него не возникало желания, как в детстве, броситься ей на шею.

Но сейчас иной случай, и несдержанный порыв был вполне простителен. Баррикада Аполлинарьевна попрекать не стала. Более того, на ее веках набухли едва приметные слезинки, которые она вытерла надушенным платочком.

– Когда ты узнала, что меня закрыли в Лефортово?

– В тот же день. У меня в наркомвнуделе-с поклонников видимо-невидимо. – Она всегда говорила так, с затушеванной иронией. – Принесли весточку… Тогда я стала думать, как вытащить тебя. И придумала.

– Ты меня вытащила?..

В номере буйствовал хаос: повсюду были раскиданы портянки, кальсоны, несвежие рубашки. На ковре виднелись лохмотья табачного пепла, а на столе лежала раздербаненная брошюрка «Вон самогон!». Ее страницами пользовались, очевидно, как салфетками, о чем свидетельствовали отпечатки жирных губ и пальцев. На полу возле смятой постели стояла неоткупоренная бутылка пива. Вадим с удовольствием опростал бы ее, но при бабушке посовестился. Не одобрит.

– Что тебя в клинику Ганнушкина перевели – это заслуга Александра Васильевича, – растолковывала Баррикада Аполлинарьевна. – А потом уже я взялась…

«Она так сказала… – растекся в голове у Вадима голос желтоволосого. – А кто она – неважно».

– Так это была ты? Он к тебе приходил?

– Обо мне вся Москва наслышана, – не без самодовольства просветила его бабушка. – Кто только не ходит! Чиновники из госаппарата-с, актеры, поэты, иной раз и священник заглянет. Тишком, молчком. Стесняются… Но кому ж не хочется в потаенное заглянуть! Денег, понятно, за сеансы не беру, не то опять в мошенницы запишут. Работаю для разминки – чтобы сноровку не потерять.

– И что ты ему нагадала?

– Карты смертным крестом легли. Я так ему и сказала, душой кривить не умею. А он посмеялся и говорит: все равно мне доктора всего шесть месяцев жизни отпустили. О чем жалеть?

– Шесть месяцев? Это правда?

– Правда. Александр Васильевич по моей просьбе через Фризе все выяснил. Водка, напряжение чрезмерное… Тут и без петли все бы очень скоро завершилось.

Фризе был врачом-бесконтактником, к его помощи гласно и негласно прибегали, когда традиционная медицина оказывалась бессильна. Он имел связи во всех крупных лечебницах Москвы.

– Зачем же он в клинику лег?

– Я посоветовала. Его бы уже ничто не спасло, но карты мне напророчили, что ты скоро под одной крышей с ним окажешься. Я ему об этом обмолвилась, а он снова засмеялся: про вас слухи идут, будто вы чародейка. Вот и проверим, так ли это.

– Все сбылось, бабуль… прости, гранд-мама. Он зашел ночью, поговорили… Но кто его надоумил в предсмертной записке обо мне упомянуть?

– Я и надоумила. – На лице Баррикады Аполлинарьевны было написано: «Какой же ты непонятливый!» – Попросила: пусть в свой последний час о тебе вспомнит. И ему, видишь ли, слова мои запали, не забыл.

– Ты серьезно думаешь, что я р-разгадаю тайну его гибели?

– Этого мне карты не раскрыли. Но надо же было как-то тебя вызволить.

Вадим взглянул на бабушку с восхищением. Хитра! В Средние века причислили бы к ведьмам и сожгли на костре. А может, и впрямь ведьма? Такую многоходовку просчитать! Где-то рассудком, где-то интуицией, а где-то тем самым даром.

– Спасибо, баб… гранд-мама. – Вадим с искренней благодарностью еще раз чмокнул ее в щечку; она милостиво позволила. – Но сейчас-то зачем приехала?

Лик Верейской сделался сумрачным. Она ощупывала узелки на длинном шелковом шнуре ридикюля и походила на монашку, перебирающую четки, только чересчур экзальтированную.

– Сон мне был… Нехороший. Беда с тобой случится, вот и приехала.

– Что за беда? Поточнее можешь сказать?

Баррикада Аполлинарьевна молча раздернула горловину ридикюля и извлекла два небольших прямоугольных зеркальца. Распорядилась:

– Выключи электричество. И дай мне свечи.

Вадим пару раз присутствовал при ее гаданиях.

Они всегда проходили по-серьезному, без напускной театральщины. Для Верейской это было ремесло, и она вела себя сообразно своему многолетнему стажу: скупые, отточенные действия, четкие команды. Какие-нибудь глупые деревенские бабы, насмотревшиеся на заезжих цыганок, остались бы ею недовольны: ни ужимок, ни распущенных волос, ни замогильных завываний с причитаниями.

– Убери со стола лишнее. Сними скатерть, – отдавала она приказания, как офицер на поле боя.

Вадим запер дверь изнутри, чтобы никто не мешал, завесил окна, поставил на стол свечи, зажег их. Верейская выверенными движениями установила два зеркала углом, так чтобы они опирались друг на друга и не падали. Ее ридикюль представлял собой настоящий ворожейский арсенал: нашлись там и птичьи перья, которые она разложила веером перед зеркалами, и острый, как бритва, кинжальчик (его она воткнула в ковер, попортив гостиничное имущество), и вязаная перчатка со срезанными пальцами – ее Вадим должен был надеть на левую руку, а на плечи накинуть снятую со стола скатерть, всю промасленную, в семечковой шелухе и разводах от пролитой выпивки.

Не захватила Верейская только вина, но его заменили пивом, налитым в граненый стакан.

– Поставь сюда. Вот тебе уголек. Проведи черту снизу вверх через губы. Уста должны быть затворены.

Вадим делал все в точности – с бабушкой пререкаться бесполезно, особенно когда она при исполнении. Он сел на стул, увидел в зеркалах свою размалеванную углем вывеску и подавил смешок.

– Сиди смирно, не хихикай! – пресекла намечавшееся веселье Баррикада Аполлинарьевна.

Она зажгла от свечи воронье перо, помахала им перед носом у внука. Смрадное сизое облачко заткало поверхность зеркал, Вадим чихнул.

– Мяса бы сырого, да где взять? – услыхал он шепот бабушки. – Ничего, сгодится и это… Моссельпром-с!

Из ридикюля появился ломтик ливерной колбасы, захваченной, надо полагать, в дорогу из Москвы. Верейская сунула его в руку Вадима.

– Брось через левое плечо.

Он бросил. Бабушка дунула на горящее перо, затушила огонь. Во мгле, наполнявшей комнату, горели только свечи.

– Пришел я, не убоявшись… явись ко мне, облик грядущего, дай лицезреть тебя, каков ни есмь ты… – затараторила Баррикада Аполлинарьевна, и этот речитатив никак не шел к ее степенности.

Половины слов Вадим не разбирал. Какое-то древнее заклинание, заговор для вызова потусторонних сил.

– А теперь сдвинься немного… смотри!

Дым развеялся. Вадим наклонился, чтобы не застить собой зеркала. Во взаимно отражавшихся поверхностях виднелся бесконечный туннель, озаренный неверным свечным сиянием.

– Я ничего не вижу…

– Молчи! Вот они…

В отражениях коридоров что-то изменилось, возникли черные пятнышки, они приближались. Вадим напряг зрение, но вскоре в этом уже не было надобности – пятнышки разрослись, и в них можно было угадать крылатых существ, несшихся с невообразимой быстротой.

Нетопыри? Нет… Больше смахивают на чудищ с полотен Гойи. Вытянутый клюв, усаженный острейшими зубами, гребень на голове, перепончатые крылья… Птеродактили! Точно такие, как на рисунках в гимназическом учебнике по естествознанию!

Они неслись прямо на Вадима, ощеренные, кровожадные. Еще мгновение – и вылетят из зеркал, ворвутся в комнату, накинутся, растерзают…

– Чур! Чур! – закричала Баррикада Аполлинарьевна, задула свечи и плеснула на зеркала из стакана.

Скатерть соскользнула с плеч Вадима, повисла на спинке стула. Верейская дохромала до стены и включила электрическую лампу.

– Ну, бабуля… ну, гранд… Ты мастер эффектов!

Вадим уже без стеснения допил остававшееся в бутылке пиво. Баррикада Аполлинарьевна поплевала на зеркала, протерла их бахромой скатерти, убрала в ридикюль. После двух или трех минут молчания приступили к обсуждению увиденного.

– В руку сон-то, – проронила Верейская. – Поналетели исчадья адовы…

Странно было слушать ее. Обычно сдержанная, слегка насмешливая, сейчас она говорила, как неграмотная сельская вещунья с интеллектуальным багажом, состоящим сплошь из предрассудков и суеверий.

Вадим и сам, признаться, струхнул при виде ископаемых монстров, но заговорил невозмутимо, с убедительностью институтского лектора:

– Гранд-мама… не знаю, что за волшебные фонари у тебя в зеркалах запрятаны, но, к твоему сведению, эти исчадья давным-давно вымерли. Их уже семьдесят миллионов лет нет в природе. И ты хочешь сказать, что я их увижу?

Не верилось ему, что бабушку накрыло-таки слабоумие или еще какая-нибудь мозговая болезнь вроде той, что описал в начале века немец Альцгеймер.

– Увидишь! – парировала Верейская обидчиво. – И очень скоро. Это не я говорю, это вот… – Она рассекла воздух обугленным вороньим пером и спрятала его в ридикюль вместе с остальным реквизитом. – И не надо меня в мракобесии обвинять. Ты не агитпроп-с, а я не крестьянка отсталая. Я Владимирские женские курсы окончила, у меня высшие баллы по зоологии и всеобщей истории, и кто такие звероящеры, я еще до твоего рождения знала.

– Где же они передо мной предстанут? Здесь, в Ленинграде?

– Да. Точное место указать не могу, но если ты отсюда не уедешь, все это случится… Зеркала не лгут.

Вадим призадумался. Бабушкины речи отдавали мистификацией, но – тысяча чертей! – кто бы отказался посмотреть на птеродактиля, летающего над Зимним дворцом или Петропавловкой? Хотя дело не в этом. Советский высший свет окутала невидимая паутина. В центре ее сидит ненасытный и расчетливый паук, дьявольски изобретательный. Он подманивает жертв, оплетает их липучими сетями и убивает. Котовский, Фрунзе, Есенин – это только начало. Сколько еще сенсационных смертей последует, если пауку не дать укорот?

Средоточие паутинных нитей здесь, в Ленинграде. Почему? Вадим не ответил бы, откуда у него такая убежденность. Но она есть, с ней нельзя не считаться.

– Уезжай, – попросила Баррикада Аполлинарьевна. – Пропадешь…

– Не уеду. Сдохну, но правду р-раскопаю!

– Весь в прабабку, – констатировала она и поглядела на него не с укоризной, а с любовью.

– В кого?

– В Анну Сергеевну. Тоже авантюристка была.

О прабабке у Вадима было совсем мало данных. А ведь личность приметная! Испанка (вот откуда у него раскатистое южноевропейское «р-р»!), переехала в Россию, вышла за военного инженера Алексея Петровича Максимова. Но вместо того чтобы по примеру петербургских барынь стать чинной матроной-домоседкой, отправилась с мужем в путешествие, которое растянулось на годы. Тяга к приключениям не раз приводила ее на грань…[2] Неприкаянная натура, сорвиголова! Узнать бы о ней поподробнее, но даже Баррикаде Аполлинарьевне, ее родной дочери, не все известно.

Приведенное бабушкой сравнение польстило Вадиму, но до него не сразу дошло, при чем здесь Анна Сергеевна.

– Вот при чем. – Верейская достала из безразмерного ридикюля спичечный коробок, а из него – рыжевато-оливковый комочек, напоминающий обломок коралла или минерал. – Наследство. Она из Южной Америки привезла.

– Что это?

– С ботаникой у меня хуже, чем с зоологией, – нехотя созналась Баррикада Аполлинарьевна. – Это смола дерева, которое растет в Бразилии, Венесуэле… Кажется, разновидность гевеи, но могу заблуждаться. Индейцы используют ее для ясности ума. Матушка предупреждала: оно действует очень сильно. Достаточно откусить кусочек величиной с фасолину, тщательно прожевать и проглотить – это позволит избежать гипнотических состояний, снимет опьянение, устранит сонливость… Я однажды попробовала. В тринадцатом году сидели мы компанией в кофейне на Литейном, нюхали эфир и ликером запивали. Нас Николай Степанович научил… Гумилев… – Ее глаза заплыли мечтательным флером. – Наутро мне было так гадко! Я умирала. Но от этого снадобья все как рукой сняло. Возьми!

Вадим принял подарок, помял его пальцами. Ссохшаяся смола твердостью могла посоперничать с базальтом.

– А как же ты?

– Мне ни к чему. А тебе может пригодиться. Помни: враг у тебя коварный, совладать с ним непросто… А теперь прощай, я опаздываю на поезд.

– Я тебя провожу!

– Не нужно. Я возьму извозчика, он довезет меня до вокзала. Мы и так непозволительно долго просидели вдвоем взаперти. Что подумают наши друзья? – Она шаркнула сухими губами по Вадимову лбу; это означало у нее проявление наивысшей нежности. – Береги себя.

– До свиданья, ба…

Вадим предупредительно открыл дверь. Верейская королевским полунаклоном поблагодарила его и, опираясь на палочку, вышла из номера.