Лучисто горели лампы, что-то плюхало и позвякивало. Вадим лежал на прозекторском столе – нагишом, как и положено умершему. Было чертовски зябко, он весь покрылся пупырышками. Это не вполне согласовывалось с физиологическими законами – разве мертвые способны реагировать на перепады температур? Но Вадим никогда не был докой по части всяких там биологий и анатомий. И кто скажет с точностью, что ощущает тот, чье земное поприще навеки кануло в прошлое?

Он приоткрыл глаза – перед ними амебами плавали цветастые кляксы. Так и есть: у изножья топчется в белом халате доктор Гловский, у него что-то в руках. Наверное, орудие для вскрытия. Сейчас начнет полосовать вдоль и поперек, шинковать требуху и определять, отчего загнул копыта гражданин Арсеньев Вадим Сергеевич, 1896 года рождения, русский, беспартийный, неверующий и тому подобное.

Мало удовольствия – созерцать, как пластают твои собственные внутренности. Бр-р-р! Вадим инстинктивно согнул ноги, поджал их под себя. Удивительно, но это получилось. Как? Ведь мертвым полагается лежать без движения, они закоченевшие и ко всему безразличные.

Еще удивительнее было то, что доктора пробуждение трупа нисколько не напугало, а, скорее, обрадовало.

– О, йес! – произнес он женским голосом. – Слава святому Патрику, очнулся…

Зрение сфокусировалось, кляксы растаяли, и Вадиму открылось следующее. Лежал он не на посмертном одре в анатомичке, а на удобной перине, покрытой белоснежной простыней, в помещении, обставленном по-гостиничному. Это была не комната Фурманова в «Астории», где приключился воистину гофмановский кошмар, и не знакомый номер в «Англетере», где по причине отсутствия Горбоклюва должна была пустовать еще одна койка…

– Давай, давай, выбирайся! Ты меня слышишь?

К носу поднесли ватку с нашатырем. Вадим окончательно прозрел и пришел в себя.

Это были апартаменты Эмили. А вот и она сама – в хлопчатой тунике, которую он принял за медицинский халат. Модная в Европе хламида, дошедшая до Советской России благодаря стараниям модельерши Ламановой. Возле кровати стоят на столике пузырьки с лекарствами. Эмили держит в руке средних размеров бутылочку с резиновой пробкой.

– Живой… – прошептал Вадим. Прочистил горло и повторил чуть громче: – Живой!

– Оф кос. – Эмили откупорила бутылочку, и по комнате растекся спиртовой дух. – Коновалы на тебе крест ставили, но я знала, что ты не сдашься.

Она наклонила бутылочку, накапала спирта себе в ладошку и принялась растирать Вадимовы щиколотки.

– Распрями ноги, мне так неудобно.

Только тут до него дошло, что все его мужское хозяйство открыто для обозрения. Эмили, похоже, не испытывала никакого стеснения, но сам он застыдился, прикрыл руками срамные части и спросил, проглотив вязкую слюну:

– Что ты делаешь?

– У тебя температура была за сорок. Чем тебя только не пичкали, одного аспирина две упаковки извели! А меня в детстве нянька спиртовыми растираниями пользовала. Помогает!

– Что со мной?

– Двусторонняя пневмония. Говорят, такое бывает после переломов ребер, а ты еще и застудился, когда по морозу в пиджачишке бегал… Но самое страшное уже позади.

Вадим силился привести мысли в порядок, вспомнить, что произошло накануне. В общем-то, память не отказывала – восстановилось все, вплоть до инфернальной трагикомедии в номере у Фурманова.

– Сколько я здесь лежу – сутки, двое?

– Смешно! – Эмили покончила с растиранием колен, приступила к бедрам. – Знаешь, какое сегодня число?

– Какое?

– Тридцать первое января. Сандэй, уик-энд.

– Что?! – Вадим оторвал налитую свинцом голову от подушки. – Значит, я уже две недели валяюсь? Не может быть!

– Еще как может… Да убери ты руки, я там уже все видела. И не дергайся, лежи смирно.

Эмили обрабатывала его чресла. Вадим подчинился, будто был малолетним чадом, над которым хлопочет заботливая мать. В теле еще гнездилась неодолимая разбитость – какое тут сопротивление?

Правда, вела себя Эмили отнюдь не по-матерински. Ее пальчики шаловливо сновали по самым сокровенным местам Вадима, ласкали, будоражили. Эти действия, как ему показалось, были весьма далеки от понятия «медицинская процедура».

Он закусил губу. Вопреки болезненному состоянию, нервные окончания пробудились от спячки, по ним побежали свербящие биотоки, во впалом животе что-то сладко сжалось, запульсировало. Плотское желание обуяло его, он нырнул в него, словно в омут. Благо еще, что истощен длительной горячкой: не двинуть ни рукой ни ногой, а то, глядишь, с ложа постылого бодро восстал бы, сдернул порфиру с вакханки бесстыдной, истово перси ее лобызал бы…

Проклятие! Что с головой? Извилины слиплись и перекрутились, как разваренная вермишель, – вон уже и думать стал гекзаметром…

Эмили ехидно поглядывала на него и продолжала иезуитствовать. Движения ее становились все более беспардонными. Не прекращая работать руками, она склонилась над Вадимом, и в вырезе нескромного одеяния обозначились те самые перси, которые…

Довольно! Блудница вавилонская, что ты вытворяешь?!

– Тебе больно? – проворковала она, вложив в это слово ту невинность, которой не было сейчас и в помине.

– Нет… я… да… – Он залопотал бессвязно и не сдержал блаженного стона.

В довесок ко всему наружный орган, которому Эмили уделяла наибольшее внимание, повел себя предательски, обнаружил сокровенные чаяния. Вадим готов был провалиться сквозь землю, а Эмили ничего – старалась вовсю и выражала довольство вызванной реакцией.

– Больше не надо! – воззвал он к ее милосердию.

– Бай? Почему?

– У меня уже нет высокой температуры. Достаточно чаю с малиной. И потом… зачем ты все это?..

– Разве плохая терапия? Смотри, как ты порозовел! Еще немножечко, и будет вэри гуд.

– Сэнкс… фу-ты!.. Спасибо. Но теперь дай мне отдохнуть.

На ее лице отразилось разочарование. Она и не скрывала его. Переместила руки выше, накапала Вадиму на грудь спирту, кое-как пошаркала тыльной стороной ладони.

– Зэтс олл. На сегодня лечебный сеанс окончен.

Она накинула на него тонкое покрывало, и он выдохнул. Так-то лучше.

– А можно мне какие-нибудь портки?

– Ты что, на прогулку собрался? Рановато…

– Нет… В уборную…

Эмили ногой, обутой в парусиновый шлепанец, выдвинула из-под кровати ночной горшок с медной крышкой.

– Вот тебе уборная. Вэлком.

Вадиму опять сделалось не по себе, и он поспешил уйти от непристойных тем:

– Как я здесь оказался? Почему не в больнице?

– А куда тебя было везти – назад в Обуховку? Чтобы тебя там добили?

– Уже знаешь? Кто тебе сказал?

– Фурманов. Он тебя на плечах притащил. Ты бредил, все про вампиров и нечисть бубнил, а жар у тебя был такой, что хоть прикуривай.

Да, все так. Вадим вспомнил свои фантасмагорические наваждения и передернул плечами. Уточнять у Эмили, не явился ли ей Фурманов в образе графа Дракулы, было глупо.

– Что он тебе р-рассказал?

– Что встретил тебя в «Дононе», там вы со шпаной подрались, а потом ты хотел вернуться в больницу, но увидел нож… Рили?

– Это правда.

– Вы вдвоем пошли к нему в «Асторию», и там тебя накрыло.

Молодец Дмитрий Андреевич, не выдал. Эмили не преминула бы донести Менжинскому, что Арсеньев растрепал первому встречному суть операции.

– Он в Ленинграде?

– В Москве. Раза два звонил, справлялся о твоем здоровье.

Она подошла к окну, отдернула гардину, впустила в номер солнечный ручеек. Вадим, превозмогая немочь, привстал.

– Как там, на улице?

– Зэ вэза из файн, зэ сан из шайнинг, – отбрила она язвительно.

Обиделась. Надулась как мышь на крупу. А из-за чего? Не в таких они близких отношениях, чтобы эротические игрища устраивать. К тому же его еще лихорадка не отпустила, не до проказ.

Вадим заговорил о том, что не давало покоя:

– Кто хотел меня убить?

– Донт ноу. Больничный вахтер «Манифест Компартии» требовал, собирался на нем присягнуть, что никто из чужаков ночью в корпус не входил. Дежурные медсестры то же самое твердят.

– Я оставил открытым окно, через него и залезли. И я знаю кто…

– Кто же?

Вадим вкратце описал ей человека в кубанке. На Эмили это не произвело впечатления.

– По такому словесному портрету каждого второго задерживать можно. И нет у меня уверенности, что тебе это не почудилось… как нежить в «Астории».

Эк подковырнула! Вадим поплотнее обернул покрывало вокруг телес, прокряхтел;

– Не почудилось. Это что же – я тут р-разле-живаюсь, а р-расследование стоит?

– Я доложила Вячеславу Рудольфовичу обстановку, он приказал от тебя не отлучаться. Гиппократы дважды в день приходят, порошки приносят, микстуры… Но я бы и без них обошлась. У меня в войну обе сестры воспалением легких переболели, так что рука, можно сказать, набита. Айм профэшнал.

Она взяла со столика стакан с темной бурдой на дне, долила в него горячей воды из чайника, поднесла Вадиму.

– Дринк.

– Что это?

– Водка с ивовой корой. Этой настойкой моя бабка тиф лечила… и не только.

Вадим отпил, подавился от едкой горечи, забрызгал покрывало.

– Вэлл. Если не помрешь, то выживешь.

– А Горбоклюв где? Еще в Харькове?

– Позавчера припылил. Ряху на тюремных харчах отъел, образина…

– И ты молчишь! – Вадим (откуда только прыть взялась?) откинул покрывало, сел на кровати, но поймал блеснувший алчностью взгляд Эмили, передумал, снова закутался, став похожим на кокон, и попросил: – Позови его.

– Куда тебе! Отлежись… Ворк не волк, в форэст не убежит.

– Позови!

Горбоклюв явился жизнерадостный и в самом деле малость располневший. Он отрапортовал, что миссия его завершена. Была ли она успешной, это пущай начальство решает.

Наладили звуковоспроизводящую аппаратуру. Возясь с проводками, Петрушка стрекотал, как сорока. С его слов выходило, что путь к сердцу Зайдера оказался тернист и извилист. Убийцу командарма насторожило, что его отселили от прежних сокамерников и подсадили к новому. Тюремному стражу пришлось втолковать: перевод из многоместной камеры в двухместную – это награда за примерное поведение, каковым Зайдер отличился во время своего заточения.

Первую неделю он смотрел на Горбоклюва сычом, слушал его тары-бары вполуха и ни о чем не заговаривал. Но затем все же повелся на показное Петрушкино простодушие, оттаял, помягчел. Тут и пригодилось привезенное из Ленинграда оборудование. Пока Зайдер в тюремном клубе, чьим завом его не так давно назначили, развешивал агитплакаты с лозунгами «Ночь работе не помеха» и «Заключенный, борись за чистую столовую!», Горбоклюв на скорую руку смонтировал звукозаписывающее устройство под своими нарами.

Зайдер ничего не заметил, пришел уставший. Петрушка предложил ему чекушку, будто бы выцыганенную у охранников. Когда вмазали по пятьдесят, включил микрофон.

– Тебя таки за шо замели? – услышал Вадим характерный одесский говорок.

– А ни за что! – зазвучал в ответ овечий тенор Горбоклюва. – Безвинно, значица, страдаю.

– Ой, шоб я так жил, как ты мне уши полоскаешь! Гони уже правду-матку, а то, не дай боже, помрешь посреди полного здоровья.

Дзенькнула чекушка, послышались сочные хлебки. И снова заблеял Горбоклюв:

– Так я ж говорю. Талант у меня к рисованию. Намалевал, значица, червонец. А похоже иль нет, не ведаю. Пошел в кабак, спросил шкалик, заплатил – никто и слова не сказал. Я второй червонец малюю, третий… На пятой сотне, значица, погорел. Захожу в кооператив, а там барышня с такой тазобедренной композицией, что высший сорт и рядом не валялся. Я ей глазки строить, а она на мой червонец глянула – и в крик! Натурально скрутили и под арест… А ты? Бают, самого Котовского в деревянный макинтош законопатил.

– Не делай мне беременную голову! – Голос Зайдера стал глухим и недобрым. – И так уже на допросах все нервы затошнили…

– А все ж – за что ты его? Не может же, значица, без причины-то, а?

С минуту магнитная проволока отматывалась впустую. Потом Зайдер проронил:

– Затмение нашло. Он другом моим был. А меня будто за руку кто взял, подвел к нему и повелел: стреляй! Я и выстрелил… Шо брови на лоб кидаешь? Не веришь?

– Да я молчу…

– Тогда с физиономии своей мнение убери, а то наподдам тебе тудой, где спина свое благородное название заканчивает.

Горбоклюв, знаток практической психологии, не рискнул давить дальше и пошел на попятный:

– Лады… Хочешь анекдот? Одна баба всем подряд давала, а дети – вылитый муж. У нее, значица, спрашивают: как это? А она: я, грит, тока те баркасы принимаю, что балласт сбросили… Хо-хо-хо!

– Балабол… Но, видать, и вправду оборотистый. Костюмчик на тебе – чистое бланманже. Щас в таких даже не хоронят.

– Что костюмчик! Ходы-выходы знать нужно. Я и на киче все, что хошь, достать могу. Покурить не желаешь?

Звукосниматель передал прерывистый шорох. Горбоклюв пояснил внимательно слушавшему Вадиму:

– Это я портсигар достал. Он у меня в подкладку зашитый был, значица… А теперь далее слухайте.

Дзенькнуло еще раз. Судя по тону, из бутылки вылили и распили последнее.

– Шо ты мне суешь? – осердился Зайдер. – Я об табак сроду не марался.

– Так то ж не табак. Я кой-чего позабористее раздобыл. Не побрезгуй, значица, угощайся!

Глок! – откинулась крышка портсигара, и сквозь динамик сиропно пролилась набившая оскомину бродвейская музыка.

«Ай фаунд май лав ин Авалон, бисайд зе бэй…» – напел про себя Вадим.

Но мотивчик был прерван в самом начале. Проволока извергла из себя леденящее кровь завывание, гул металлического сосуда, по которому влупили ногой, и вскрик Горбоклюва:

– Эй, ты чего? С глузда съехал? Отвали!.. А-ай! Спасите!

– Что там такое? – нахмурился Вадим.

– Сбрендил Зайдер… Парашу, значица, перевернул, зачал по камере гасать, в потом схватил бутылку – и на меня! – Горбоклюв дотронулся до синяка на правом виске. – Думал, прибьет, скаженный… Спасибо тюремщикам – прибежали, в изолятор его сволокли.

Иллюстрацией к его словам был гром побоища, сопровождаемый нечленораздельным ором.

– Фьють! – присвистнула Эмили. – Вот тебе и гуд афтэнун… С чего это он? Не понравилось, что ты его веселящим порошочком попотчевал?

– Да чертяка его разберет… Через час утихомирился, вернули, значица, в камеру. Но со мной он больше ни полслова. Как онемел. Я посидел еще денька три и назад двинул. А что там еще делать?

– Эх, ты, Крылозад! Ничего-то и не узнал… Зря только государственные денежки проездил.

– Зато ты больно умная! – взвился задетый за живое Горбоклюв. – Посидела бы там, в клоповнике, я бы на тебя посмотрел. По сию пору весь чешусь, как мартышка.

Вадим в перебранку своих так называемых друзей не вникал, сосредоточившись на записи.

– А ну-ка… можно еще р-разок последние десять секунд?

Горбоклюв отмотал проволоку, запустил снова. Казалось, в шуме беспорядочной свалки ничего не различить, однако Вадим умел не только чутко слышать, но и «чистить» фон. И вот как птенцы из яиц, вылупились всхлипы Зайдера:

– Рука… кровавое кольцо… все в масках!

И еще какое-то слово, похожее на команду, которую охотник отдает собаке: «пиль».

По просьбе Вадима Горбоклюв прокрутил этот кусочек еще дважды.

– Р-разобрали? Что бы это значило?

Соратники выглядели обескураженными. Эмили повертела пальцами: дескать, что возьмешь с чокнутого?

– Фул… Умом тронулся, вот и нес всякую ересь.

Вадим так не думал. Дикий перечень – рука, кровавое кольцо и маски – о чем-то смутно ему напоминал. Как на беду, отягощенная болезнью голова отказывалась работать в должную силу. И рад бы вспомнить, да это все равно что рыбу голыми руками ловить – ускользает.

Исчерпав запасы полезной информации, Горбоклюв переключился на свои скабрезные россказни, но Эмили прогнала его, за что Вадим едва ли не впервые испытал к ней чувство благодарности. Петрушка забрал звукотехнику и выкатился вон. Эмили закрыла за ним дверь, возвратилась к Вадиму, спросила, не нужно ли чего. Через щелочки между неплотно сомкнутыми веками он видел, как она одергивает на себе тунику, чтобы сделать альпийские возвышенности впереди более выразительными. Не приходилось сомневаться в том, какого рода влечение ее одолевает.

Шут с ней, пускай страдает. Вадим сонно причмокнул губами и повернулся на бок, подложив ладони под щеку.

Эмили постояла над ним, подавила вздох и тихо убрала с тумбочки лишние пузырьки с лекарствами. Что она делала после, Вадим не знал – он заснул по-настоящему.

Приехав в Москву, Фурманов окунулся в водоворот нерешенных проблем, текущих дел и редакторской рутины. Понадобилось не меньше полумесяца, чтобы разгрести первоочередное и выкроить свободный денек. Поэтому намеченная встреча с хирургом Розановым состоялась только в середине февраля.

Владимир Николаевич принял знатного гостя без помпы – у себя в клинике, в ординаторской, где наспех перекусывал в перерыве между сложными операциями. Уже в его приветствии Фурманов услышал враждебность:

– Здгасьте… Не обессудьте, что без ковговых догожек и сводного огкестга. Гедко к нам такие глыбы заходят. Их чаще на носилках доставляют с какими-нибудь язвами, инфагтами, инсультами… И нам их спасать пгиходится, а не лясы точить.

Профессор сидел напыженный, грыз баранку, взбалтывал в колбе, которую использовал вместо чайной посуды, душистый мятный взвар и выцеживал его мелкими глоточками.

Фурманов пропустил колкость мимо ушей, присел на кушетку, вытянул ноги в холщовых бахилах.

– Владимир Николаич, вы думаете, я вас допрашивать пришел?

– А газве нет? Ко мне люди в петлицах только за этим и являются. Четвегтый месяц мугыжат, сладу с ними нет… Душу из меня тянут, хотят узнать, агентом какой импегиалистической дегжавы я состою и кто мне погучил загезать товагища нагкома.

– И что вы им отвечаете?

– То же, что и вам. – Розанов хрустнул баранкой, припал к колбе и, судя по нанесенной на нее шкале, понизил уровень взвара до отметки 120 миллилитров. – Лекагь не кудесник. И он не застгахован от ошибок. Я пашу как вол, у меня бывает по пять-шесть опегаций на дню. В таком состоянии и гука может дгогнуть, и глаз замылиться…

Дверь приоткрылась, в ординаторскую просунулся ассистент.

– Владимир Николаевич, скоро? Пациент в стрессе, по плану у него через полчаса резекция…

Обозленный профессор болтнул запашистым чаем в колбе, бросил в нее раскрошенную баранку.

– Полчаса – уйма вгемени. Не деггайте меня по пустякам! А этому слабонегвному дайте бгому, пусть угомонится.

Ассистент по-военному приложил ладонь к белой цилиндрической шапочке и ретировался.

– Вот видите! – Розанов вновь обратился к Фурманову. – Как там у Когнея нашего Чуковского? «И такая дгебедень целый день…» А вы на меня собак вешаете!

– То есть всему виной ваша утом… мле… н… ваша усталость?

Можно было ожидать, что профессор продолжит с горячностью отстаивать свои позиции, но под пристальным взглядом писателя он вдруг стушевался и, отвернувшись, занялся разглядыванием тюри в колбе.

– Пгизнаюсь вам, со мной такого казуса никогда не пгоисходило… Я опегиговал не сам, а под диктовку.

– Поясните.

– Ну, вам же знаком тегмин «вдохновение»? Когда впадаешь в некий тганс, в котогом кто-то гуководит тобой, и в гезультате получается шедевг. А здесь вдохновение наобогот. Тганс пгивел к фатальному исходу.

– Вы не отдавали себе отчета в том, что делаете?

– Я видел себя как бы со стогоны, и мне не позволяли вмешиваться в пгоцесс… Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

– Да-да, – покивал Фурманов. – А вы ненароком не принимали с устатку чего-нибудь бод-д… ря… щ-ще…

– Боже упаси! – вспылил профессор. – Вот уже двадцать пять лет я не пью ничего, кгоме звегобоя и мяты. – Он продемонстрировал колбу.

– И не курите?

– В юности кугил, бгосил еще до геволюции. Так что ваши нападки беспочвенны.

«Нападки? Боже упаси!» – в лад ему хотел сказать Фурманов, но воздержался. Он встал и подошел к стоявшему на приоконной этажерке патефону. Ящик с лондонским клеймом «Decca» и торчащей сбоку изогнутой ручкой вносил откровенную дисгармонию в спартанскую обстановку помещения. На нижней полке этажерки были сложены пластинки. Фурманов перебрал их. Шаляпин, Собинов, Карузо, Аделина Патти…

– Да у вас настоящая коллекция! Вы мел… л-ло… м-м… Вы любитель музыки?

– Это? – Профессор допил свой чай и поставил колбу в поддон с использованным медицинским инструментарием. – Нет… Коллекция не моя. Собгали с богу по сосенке. Пгосто у нас тгадиция: пегед каждой опегацией что-нибудь слушать. Музыка – она, знаете ли, тонизигует. Это я еще в молодости подметил, когда был желтоготым студентиком. Сам пгивык и дгугих пгиучил.

Фурманов перекладывал пластинки, и в его голове, как огонек керосинки, разгоралось озарение.

– А не вспомните, какая музыка играла в тот день, когда вы оперировали Фрунзе?

– Кажется, что-то амегиканское. Джаз-банд или как их там называют… Кто-то из наших пгинес, поставил.

– Я не нахожу здесь ничего похожего.

– Значит, уже спегли. У нас огдинатогская – пгоходной двог, тут санитагы спигт хлещут, когда я не вижу… – Розанов сверился с настенными часами и поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. – Все, мне пога готовиться к опегации. Поставьте-ка, голубчик, что-нибудь бгавугное!

Фурманов подкрутил ручку патефона и поставил на диск пластинку со строевой солдатской песней «Взвейтесь, соколы, орлами». Профессор молодецки ухнул и принялся выделывать гимнастические упражнения: приседал, вскидывал ноги и размахивал руками. О госте он позабыл напрочь.

Под хрипатый баритон, выводивший «Все покорны царской воле, по отбою кончен спор…», Фурманов покинул ординаторскую.

Часом позже, в своем госиздатовском кабинете, он стилографическим пером выводил на линованной бумаге: «Уважаемый Вадим Сергеевич! Выполняя данное Вам обещание, побывал сегодня у Розанова, и вот какая догадка посетила меня…»

Это письмо он не доверил почте, а передал с оказией – в Ленинград с материалами для журнала «Звезда» отправился издательский курьер, надежный и нелюбопытный. Он и завез конверт с припиской «B. C. Арсеньеву лично» в «Англетер». Недремлющая Эмили сделала поползновение перехватить фурмановскую эпистолу, но Вадим, к тому времени достаточно оправившийся от болезни, был начеку. Цыкнул на нее, спустился в гостиничный ресторан, там и прочел послание от строчки до строчки. Оно его изрядно озадачило.

«Быть может, Вы сочтете, что я тронулся рассудком, – писал Фурманов, – но мне подумалось, что случаи с Розановым и Есениным связывает музыка. Помните, Вы рассказывали, что одурь накатила на Сережу, когда он раскрыл портсигар и зазвучала эта американская песенка… как там бишь?.. запамятовал название. Вот и профессор утверждает, что перед операцией в ординаторской играла пластинка с джазом. После чего у Розанова произошло затмение ума и он провел самую бестолковую операцию в своей жизни. Я не могу доказать, что музыка из портсигара и на пластинке одна и та же. Пластинку из ординаторской кто-то унес, и это неспроста. Такие пироги, Вадим Сергеевич. Либо у меня развивается паранойя, либо мы столкнулись с изобретательным заговором, по сравнению с которым Таганцевская боевая организация гроша ломаного не стоит. Кабы не занятость моя, я б эту тему проштудировал досконально. Но не факт, что Вы со мной согласитесь и не отнесете все вышеизложенное к бредням сивого мерина. Так или иначе, через день курьер поедет в Москву. Буду признателен, если передадите с ним весточку. Черкните, живы ли, здоровы и что думаете о моих несообразных измышлениях…»

Вадим перечел письмо еще раз и сжег его, чтобы не попалось на глаза въедливым помощничкам. Рассуждения Фурманова не показались ему бредовыми. Он и сам мыслил примерно в том же направлении, особенно после того, как услышал запись, сделанную Горбоклювом в Харькове. Почему Зайдер взбесился сразу после того, как Петрушка открыл портсигар? Опять эта заколдованная музыка!

На ум пришел совет анатома Гловского: обратиться к Бехтереву. Консультация главы Института мозга сейчас была бы очень кстати. Однако, наведя окольными путями справки, Вадим установил, что Бехтерев все еще перенимает опыт в Карлсбаде и планирует приехать в Советский Союз не раньше весны.

Но зачем ждать, если в Ленинграде живет и работает звезда первой величины – академик Иван Павлов! Ученый, заглянувший в такие глубины психики, которые не снились никому другому. Еще в начале века он за свои достижения получил престижную премию Нобеля, слава о нем гремела на всех континентах, он был избран почетным членом Французской, Немецкой и Ирландской академий, шведы переманивали его к себе, обещая выстроить под Стокгольмом специализированный институт, но Павлов остался в России. Институт ему здесь тоже доверили, и великий физиолог был вполне доволен жизнью. В свои семьдесят шесть лет он все еще трудился не покладая рук – совмещал функции руководителя с лабораторными экспериментами, написанием научных статей, чтением лекций… всего не перечислишь.

К этому-то корифею надумал обратиться Вадим и тут же испугался своего нахальства. Снизойдет ли знаменитость до общения с каким-то безвестным человечишкой? Приходилось полагаться только на собственную настырность и мандат ОГПУ.

Возникла еще одна сложность. Эмили по-прежнему держала его под домашним арестом. Вадим доказывал ей, что чувствует себя сносно, хватит томиться в неволе, но она уперлась, и все тут. Почуяла, зараза, свою власть над ним и упивалась ею.

На подмогу нежданно пришел Горбоклюв. Вадим, едва окреп, переселился в свой двухместный номер. Здесь было немногим легче – сосед изводил пустозвонством, зато не было недреманного ока Эмили. На другой день после получения фурмановского письма Вадим подсел к столу и в течение полутора часов натужно скрипел пером. Горбоклюв, как хищник, унюхавший добычу, ходил вокруг, но не сумел ничего подсмотреть. К его радости, Вадим запечатал написанное в пакет и попросил отнести на почту, отправить в Москву. На пакете значился адрес Фурманова.

Петрушка сию минуту умчался. Не было сомнений, что побежал он не на почтамт, а к Эмили. Сейчас эти двое будут вскрывать конверт и читать неразборчиво исписанные листки, в которых, признаться, содержалось сплошное словоблудие.

Фурманов неглуп – если и доберется до него эта бодяга, допетрит, что писана она для отвода глаз. О настоящем же Вадим напишет позже и передаст с курьером.

Февраль выдался в Ленинграде солнечным, но ветреным. Оставшись без надсмотрщика, Вадим оделся потеплее и беспрепятственно покинул «Англетер». Как же здорово было выйти на улицу, вдохнуть в себя напоенную морской влагой питерскую свежесть! Сделав первые пять шагов, он прислонился к тумбе с объявлениями, постоял с пьяной улыбкой. Но увидел, как кто-то из прохожих показывает на него постовому, встряхнулся и пошел дальше.

Путь лежал на Васильевский остров, где располагались и квартира Павлова, и руководимый им Институт физиологии. Через сад Трудящихся Вадим вышел на Рошалевскую, бывшую Адмиралтейскую, и по Республиканскому мосту перешел на противоположный берег Невы. Этот район он знал досконально – учился здесь в университете на юриста. Сколько же лет с той поры утекло!

Домой к академику он не пошел. Было еще не так поздно – часов шесть вечера, – вероятнее всего, известный работяга корпит у себя в институте. У Кунсткамеры Вадим свернул на Тучкову набережную, сбавил шаг. Тут рядом, спешить некуда.

Когда подходил к зданию биржи, заметил за собой слежку. Все тот же надоедливый инкогнито в кубанке шлепал позади как привязанный. В Вадиме вскипела злость. Он свернул к бирже и стал петлять между дорическими колоннами, а потом спрятался за одной из них.

Неизвестный потерял его, стал озираться, заюлил на месте. Вадим выждал еще немного, выскочил из-за колонны и бросился прямо к нему. Рассчитывал, что Мистер Икс, даже если он вооружен револьвером, не откроет пальбу посреди людского скопления.

Тот и не открыл – втянул голову в плечи, развернулся и стал по-заячьи, зигзагами, улепетывать прочь. Раззадоренный его бегством, Вадим поддал ходу. Будучи здоровым, он бегал спринтерски – стометровку одолевал всего на полторы секунды хуже, чем олимпийский чемпион Абрахамс. Но то было раньше. Недолеченная пневмония напомнила о себе уже на первом десятке метров. Бойкий незнакомец оторвался от преследования и скрылся во дворе биржевого пакгауза.

Когда Вадим вбежал туда, он увидел нагромождения закопченных бочек и объемистых ящиков. Они стояли неплотно, между ними оставались просветы, сквозь которые могла бы прошмыгнуть кошка или в крайнем случае пролезть ребенок. Неизвестный заметался по двору, как маленькая зверушка, посаженная в банку. Отступать ему было некуда – сзади уже надвигался Вадим, подобравший с земли железный прут весом не менее полупуда.

Вот и все. Сейчас как минимум одна загадка разрешится.

– Стоять! Р-руки вверх, лицом ко мне!

Незнакомец и не думал повиноваться. Он бочком впихнулся между ящичными штабелями и принялся как бы ввинчиваться в узкую прощелину. Мгновение – и его фигура исчезла. Вадим подбежал к ящикам, шарахнул по ним своей импровизированной палицей. Ящики отсалютовали щепками, но штабель даже не шатнулся. А незнакомца и след простыл.

Вадим отшвырнул прут, выбранился. Такую верткость он видел лишь у одного человека, но тот никак не мог сейчас оказаться в Ленинграде.

Что ж! Рвать на себе волосы и кусать локти – дело зряшное. Упустив злодея, Вадим кручинился недолго. Восстановив дыхание после забега, он пустился дальше по набережной.

В Институте физиологии на Тифлисской улице предъявил мандат. Пропустили, направили в приемную. Обеспокоенная секретарша с актуальной в двадцатые годы стрижкой под мальчика поинтересовалась целью визита и попросила подождать. Вскоре Вадим уже входил в директорский кабинет.

Он ожидал увидеть книжные шкафы с полками, прогибающимися под тяжестью толстенных томов, или подобие лаборатории с пробирками, ретортами и гудящим электрооборудованием. Но узрел совсем другое: на стенах под стеклом красовались бабочки и жуки, пришпиленные булавками к картону. Они топорщили крылышки и усы, переливаясь всеми цветами радуги. Вадим, зачарованный этим зрелищем, не сразу обратил внимание на старичка с пухлой белой бородой, утопавшего в кресле за грузным столом, сработанным в стиле «русский модерн». Переднюю панель украшало изображение летящей в ступе Бабы-яги. Кроме того, в кабинете стояло несколько гамбсовских стульев и бюро из красного дерева.

– Здравствуйте, – пропел старичок голоском сказочного волхва. – Вы ко мне? Прошу.

По правую руку от него, на пуфике, возлежала болонка, недвижимая, как творение таксидермиста.

Старик поглаживал ее, запустив морщинистые пальцы во вьющуюся шерсть.

Вадим присел на стул. Заготовленное вступление вылетело из головы, он не знал, с чего начать. Насекомые, одно экзотичнее другого, окружали его со всех сторон. Их изобилие пугало, вызывало мандраж.

– Нравится вам мое собрание? – прожурчал старичок, дремотно жмурясь на лампу с зеленым абажуром. – Я, душа моя, чем только не увлекался! Начинал с картин, марок почтовых… Но все это суть мертвечина. Истинная красота в том, что создано провидением. Даже в самой ничтожной инфузории.

Будь это персона менее величественная, Вадим возразил бы, что засушенные махаоны и навозники – тоже суть мертвечина. Но в данных обстоятельствах лучше было не затевать ненужных прений. Поэтому он перешел к волновавшему его вопросу. Излагал дольше, чем следовало, путался и вдруг заметил, что Павлов его не слушает. Ученый с мировым именем похрапывал, запрокинув голову и подняв бороду.

Вадим тактично кхекнул. Чучело на пуфике ожило и слегка куснуло хозяина выше запястья. Академик проснулся, заморгал.

– Виноват… До утра сегодня экспериментами занимался. Условно-рефлекторные связи, знаете ли. Не выспался. Да и возраст уже не тот, устаю быстро… О чем вы?

– Как р-раз об условных р-рефлексах, – терпеливо повторил Вадим. – Можно ли посредством определенной мелодии заставить человека совершить необдуманные действия? Сидит, допустим, добропорядочный сторож, караулит склад, ни о чем преступном не думает. Но слышит «Калинку-малинку», идет и убивает своего лучшего друга… Такое возможно?

– Хе… – Павлов подергал болонку за кудряшки. – С животными нечто подобное я проделывал неоднократно. Вот Жозефиночка знает… Она у меня выучилась по щелчку грустить, а по звонку радоваться. Я никогда не направлял свои действия на развитие агрессивных наклонностей, но при желании… Если вы знакомы с моими работами, мне нет нужды распространяться, механизм вам понятен.

Вадиму совестно было признаться, что он не читал ни одной работы величайшего академика.

– Я далек от физиологии… Можно хотя бы в общих чертах пояснить принцип действия?

Павлов и хохлатая болонка посмотрели на него с укором.

– Говорил я Луначарскому в Наркомпросе, что молодежь нынче безграмотная… но разве меня кто слушает? Ежели так, то вам, душа моя, надобно с азов начинать. Знакомы ли вы с кинорежиссером Пудовкиным?

– Так… шапочно.

– Он, с моего благословения, документальный фильм снимает. «Механика головного мозга». Хотя я просил назвать «Поведение человека и животных». Суть моего учения разложена на атомы – чтобы даже невежде было понятно. Аккурат для вас… Я смотрел рабочие кадры – немного вульгарно, но массовому зрителю иначе и не подашь. Так что, коли желаете, обратитесь к профессору Фурсикову, он консультирует съемки и… хр-р… хр-р…

Академик, не договорив, опять переместился в царство Морфея. Вадим исполнил ногтями барабанную дробь на крышке стола – не подействовало. Моргнул болонке, она с пониманием кивнула и отработанным приемом разбудила своего повелителя.

– А? – вскинулся тот. – О чем я?

– Об условных р-рефлексах, – напомнил Вадим. – О том, как научиться управлять эмоциями животных.

– Да… Но человек, душа моя, – создание высокоорганизованное. С ним психологические этюды проделать сложнее. Что вы там говорили: кто-то услыхал музыку и пошел убивать друга? Допускаю, что оное возможно. Музыка послужила своего рода отмычкой. Понимаете? В мозгу у этого несчастного уже была заложена программа действий: взять оружие и застрелить определенную личность. До поры она лежала под спудом, он не подозревал о ее наличии. А музыка – это как щелчок или звонок для моей Жозефиночки. Раз! – и нужные эмоции высвобождаются, двигают особь в требуемом направлении.

– Как же можно заложить такую программу?

– Способов много. Есть люди, обладающие силой внушения, так называемые гипнотизеры. Есть химические препараты, воздействующие на сознание. Есть соответствующие операции. Известно ли вам, что еще в конце прошлого века в Швейцарии эпилептикам удаляли часть мозгового вещества, что целиком меняло их поведение? Есть, наконец, практика воздействия на мозг при помощи игольчатых электродов. Полвека назад мой американский коллега Робертс Бартолоу экспериментировал со своей пациенткой, и она помимо воли совершала различные дейст… хр-р… хр-р…

Болонка уже без напоминаний стиснула челюсти. Академик зевнул и погрозил ей пальцем.

– Но-но, Жозефиночка! Ты же не хочешь стать кинозвездой у Пудовкина?

Болонка оскалилась и зарычала. Уняв ее, Павлов снова вспомнил о Вадиме.

– Учтите, душа моя, каким бы ни был способ воздействия на подопытного, это весьма непростая манипуляция.

– А возможно ли проделать ее без ведома… как вы сказали, подопытного?

– Хе… Мне подобные примеры неизвестны, но чего только не происходит в подлунном мире! Во всяком случае, для этого надо быть поистине искусником. Я поддерживаю общение со многими учеными мужами, но никому из них сие было бы не под силу. Разве что какой-нибудь самородок, действующий неофициально и… хр-р… хр-р… хр-р…

Собака Павлова вопросительно посмотрела на Вадима. Он сделал отрицательный жест. Будить досточтимого ученого не имело смысла – он задал направление дальнейших поисков, и за это ему громадное спасибо. Пусть отдыхает.

Вадим послал болонке воздушный поцелуй и удалился.

По улице он шел не торопясь. Коробило от мысли, что пора возвращаться в «Англетер» к Горбоклюву и Эмили – чтоб их черти взяли!

На Невском, с которым никак не вязалось новое название – проспект 25 Октября, – его затянула многоголосая сутолока. Нынешний Ленинград совсем не походил на тот малолюдный, разоренный, исхлестанный войнами и революциями Питер, о чьем облике уничижительно отозвался посетивший его в двадцатом Герберт Уэллс. «Улицы изрыты ямами, – писал он, – похожими на воронки от снарядов, зачастую в два-три фута глубиной. Кое-где мостовая провалилась, канализация вышла из строя. Все деревянные дома разобраны на дрова, и лишь их фундаменты торчат в зияющих провалах между каменными зданиями…»

Все давно уже было не так. И мостовые отремонтированы, и остовы разбитых домишек убраны, и строительство худо-бедно идет. Почти не видно следов разрухи, жизнь бурлит, город воскрес…

У кинотеатра «Пикадилли» Вадим остановился. Ну-ка, что там идет? «Золотая лихорадка», «Париж уснул», «Степан Халтурин»… А это что? Портрет волоокой красавицы и броская подпись под ним: «Несравненная Пирль Уайт в драме „Девственный рай“, производство Северо-Американских Штатов».

Вадим с сердцем шмякнул себя по лбу. Как же сразу не догадался! Свихнувшийся Зайдер поминал всуе именно ее – Пирль Уайт. Был с ней такой фильм-боевик – «Таинственная рука, или Кровавое кольцо», а нехорошие парни там ходили сплошь в масках.

Все сложилось. Непонятно только, какое отношение имеет голливудский кинохлам к условному рефлексу. И имеет ли вообще?

Размышляя, Вадим пошел дальше по проспекту, но был остановлен милиционером в шинели. Тот по-армейски откозырял, представился:

– Здравствуйте. Коломойцев, из угрозыска. Помните, я приходил к вам в больницу?

Вадим помнил. Этот коренастый разыскник руководил поимкой швейцара Евдокимова. Следствие раскручивал толково, спрашивал по существу.

Узнав, какую структуру представляет Вадим, сообразил, что в чужую епархию лезть не стоит, уточнил, не будет ли особых распоряжений. Распоряжений не было, и он сказал, что поведет дело о краже обычным порядком.

– Как вы меня нашли?

– Заходил в гостиницу, но вас не застал, на… – Коломойцев запнулся; ему нелегко было обходиться без въевшихся в речь жаргонных интонаций, в служебном общении не вполне уместных. – Шел по городу, увидел случайно.

– Что хотели?

– На два слова… – Он оглядел запруженный проспект и показал на теневую сторону, где что-то перестраивали. – Идемте туда, там народу поменьше.

Они перешли через магистраль, по которой ехали груженные углем повозки, легковые автомобили и полуторки. Отворили незапертую калитку и попали на территорию строительной площадки. По причине вечернего времени здесь уже никто не работал. Заборчик из свежеструганых досок отсек уличный гам и толчею.

– Я слушаю.

Вадим повернулся к Коломойцеву и отпрянул, напоровшись на черную зеницу пистолетного дула.