Пол в псарне твердокаменный, цементный. Несмотря на то что солнце пропаривает железную крышу, он всегда холодит, и давным-давно зажившие ребра принимаются ныть, а в трахее оживает хрипучий стариковский кашель.

Почему псарня? Вадим так окрестил свое узилище, потому что в нем невыносимо разило псиной. На самом деле это было подобие вольера: разделенный на отсеки бревенчатый сарай без окон. Везде отметины от собачьих клыков. Вадима посадили в один из отсеков, приковали цепью к скобе, вбитой в стену, так что он мало чем отличался от предыдущих обитателей этого невеселого места. Замкнутая с трех сторон конурка, передняя часть затянута прочнейшей стальной сеткой. Она поднимается, когда приносят еду, и снова опускается. Ее фиксируют с помощью специальных винтов. Отсюда не убежать.

Если б даже получилось порвать цепь и прогрызть сетку, то это дало бы возможность выйти только в общее пространство сарая. А там, дальше, дверь, запирающаяся на замки и засовы.

Вадим сидел в загоне уже недели две. Его как будто определили на карантин – ждали, когда он очистится от воспоминаний о нормальной человеческой жизни и созреет для чего-то нового, никак с ней не связанного. Дважды в день приходил Тюкавин, приносил французские булки, тушенку во вскрытых консервных банках, картошку в мундире, иной раз и кастрюльку с похлебкой. Не баловал, но и голодом не морил. Ведро с отходами опорожнялось регулярно, кувшин с водой пополнялся ежеутренне. Вода на вкус походила на колодезную, из чего Вадим заключил, что держат его за городом. Точнее установить не получалось, поскольку всю дорогу от набережной Невы он проспал под воздействием усыпляющего газа, а Тюкавин на провокационные вопросы не отвечал.

– Всему свое время и всему своя мера, – говорил он, уже не имитируя басовитость. – К чему вам лишние познания? В голове и так места мало. Средний объем человеческого мозга – всего-то полторы тысячи кубических сантиметров. Пшик!

Вадим слушал безглагольный речевой поток и сгорал от желания влепить умнику цепью промеж глаз. Но тот осторожничал, сетку приподнимал на полметра, не выше, – для того лишь, чтобы передать пленнику нужное и принять помои.

– Для чего вы меня притащили в этот хлев? – спросил Вадим, едва очнувшись от забытья. – Если я вам мешаю, пристукнули бы по дороге. Ножом в сердце, как Самсонова, – и в канаву.

Тюкавин, посмеиваясь, потер гладко выбритые брылы. Без накладной растительности он смотрелся моложаво. Толстомордый, розовощекий, с инквизиторской ухмылочкой.

– Вы же надмирное явление. Игра природы. Как можно вас в канаву?

«Да, да, я ему зачем-то нужен», – думал Вадим. От этого «зачем» зависело многое. В конечном счете все.

– Терпение, мой друг, терпение! – увещевал философствующий анестезиолог. – Ожидание – своего рода епитимья. Укрепление духа, достижение внутренней гармонии…

«Пуд тротила тебе в борщ! Чтоб у тебя аппендикс в косичку заплелся и мыло вечно из рук выскальзывало! – цитировал Вадим и вслух, и про себя экспрессивное наследие Макара Чубатюка. – Чтоб тебе лекпом в вену с двадцатого раза попадал! Сто комаров под ухо!»

Тюкавина это не трогало. Он систематично исполнял каждодневный ритуал и на оскорбления не реагировал.

Так тянулось около месяца. Вадим вконец измаялся, подумывая, не удавиться ли собственной привязью. Но однажды вечером Тюкавин вошел в сарай раньше обычного, вместо кошелки с ужином держа пистолет. Протолкнул под сеткой кривую железку, распорядился деловито:

– Вот ключ. Два оборота – и вы свободны. Живее!

Свободен? Вадим с недоверием отсоединил от стены цепь. Тюкавин катнул ему гирю, весившую на вид не меньше полусотни фунтов.

– Свободны, но не совсем. Теперь вы каторжник с правом на прогулку. Это вам вместо ядра.

Вадиму не терпелось выйти наружу, поэтому он не стал митинговать, – пристегнул гирю к цепи и бросил ключ Тюкавину.

– Похвально! Теперь на выход.

Грох! Грох! – это отмыкались запоры. Шаг за порог – и опротивевшая клеть осталась позади.

Во дворе по-деревенски приванивало навозцем, но этот дух показался Вадиму слаще медвяных зефиров. В голову ударил хмель, зашатало. Он выронил гирю, схватился за притолоку.

– Минуту… Не упасть бы с отвычки…

Тюкавин проявил такт, не гнал. Стоял себе сзади, на почтительном расстоянии, близко не подходил. Остерегаться ему было нечего – отучившийся от ходьбы узник, да еще с гирей на цепи, еле шкандыбал, куда уж тут бежать…

– Легче? Тогда в дом.

Вадим не ошибался – это была сельская местность. Двор, огороженный высоким забором, зарос одуванчиками. Из мелких построек, помимо сарая-вольера, наличествовали летняя кухонька с дымоходом, загнутым буквой «Г», дровяник и сколоченный из горбылей люфт-клозет. Из-за изгороди доносилось коровье мычание вперемежку с кудахтаньем кур. Вадим определил, что соседские усадьбы находятся не вплотную, а поодаль. Крикнуть? Может, кто и услышит, однако Тюкавину не составит труда отбрехаться – соврет, что угодил себе молотком по пальцу.

Травневая дорожка вела к двухэтажному особнячку, построенному без декларативного шика, но со вкусом. В таких жили чеховские герои. Как там говаривал Лопахин: «До сих пор в деревне были только господа и мужики, а теперь появились еще дачники».

Крыльцо, ведущее на террасу. На ней никаких финтифлюшек, аскетично, голо.

Ах, постоять бы под живительным ветерком, продышаться… Но Тюкавин зашел вперед, оттянул на себя дверь на тугой пружине, гостеприимно пригласил войти.

– Пожалуйста. Мой дом – ваш дом.

Изгаляется, выродок. Может себе позволить.

Вадим с гирей в руке и волочащейся цепью вошел в переднюю. Дача содержалась не в идеальном порядке, не чувствовалось женского призора. Натоптано, сор по углам, пыль на трюмо.

– Издержки холостяцкой жизни, – прояснил ситуацию Тюкавин и указал стволом пистолета прямо. – Нам в гостиную.

Они прошли в залу размерами приблизительно двадцать на двадцать аршин. В былые дни здесь, по-видимому, собирались гости, кто-нибудь музицировал, а другие танцевали при свете люстр. Такой вывод можно было сделать, исходя из того, что середина зала пустовала, поблескивая вытертым паркетом, над ним свисали охвостья электрических проводов, а меж высоких окон стояло пианино. Но времена увеселений прошли, пианино обтягивал загаженный мышами чехол, а все освещение обеспечивала газоразрядная лампа, прикрепленная к стене. Стояли еще пять или шесть диковинных свечей в подсвечниках.

Кроме перечисленного, Вадим отметил наличие серванта-горки, за стеклянными дверцами которого вместо утвари высился штабель круглых коробок, а также кресла с узкими ремешками на подлокотниках, граммофона фирмы «Пате» и треноги с киноустановкой – надо думать, той, что недавно стояла в мастерской скульптора Самсонова.

Тюкавин дал невольнику знак сесть в кресло. Вадим злорадно бабахнул гирей об пол, проломив паркетины. Тюкавин ничего на это не сказал – он возился с проектором, разворачивая его объективом к висевшему на стене белому полотнищу.

Вадим поместился в кресле. В вольере мебели не было, он довольствовался охапкой соломы, поэтому посидеть по-человечески было приятно.

– Мы что, кино смотреть будем?

Тюкавин вынул из серванта коробку, достал из нее бобину с пленкой.

– А вы против? Сегодня у вас праздник. Тридцать три удовольствия: комфорт, вечер развлечений… Можно и винца для полного парадиза. Есть бордо, кьянти. Вам какого?

– Спасибо, я не пью кислятину. Тем более в вашем обществе.

– Чем плохо мое общество? – Тюкавин зарядил пленку в киноаппарат. – Не все же вам с развратниками да с человеко-обезьянами и отставной матросней…

Знает! И про Эмили с Горбоклювом, и про Макара, и про Пафнутия.

– Чем же вы меня угостите? Германской клубничкой или ужасами с Пирль Уайт?

– Шайтан с вами! Мы же интеллигентные люди… Как насчет фантастики? – Он показал Вадиму крышку коробки. – Новьё! Прямым пароходом из Америки.

«Затерянный мир», – прочитал Вадим на бумажном ярлычке. – «По роману А. Дойля. Режиссер Гарри О. Хайт. В главных ролях: Бесси Лав и Льюис Стоун».

– Р-роман хорош, а о фильме даже не слышал.

– Немудрено. В советских кинотеатрах еще не скоро… Вам удобно?

– Вполне.

– Тогда секундочку. Антураж – великое дело!

С этими словами Тюкавин опустил на окнах голландские жалюзи, зажег свечи и потушил лампу. В зале стало сумрачно и таинственно, как в кроманьонской пещере.

Вадим слегка расслабился. По крайней мере, пока что не происходило ничего такого, что требовало стойкости и мужества. Тюкавин ни к чему не принуждал, не требовал. Не возникало сомнений, что в этом киносеансе скрыт какой-то подвох, но какой? У Вадима не было предположений на сей счет, он решил оставить их на потом, а сейчас просто отдохнуть.

На полотнище появился белый квадрат, который заполнился титрами, а после пошло действие фильма. Книга Конан Дойля Вадиму нравилась, он прочел ее года три назад в оригинале, а потом и в русском переводе.

Киноустановка имела электропривод, поэтому Тюкавин не утруждал себя верчением ручки. Отойдя от треноги, он достал из горки еще один предмет – пластинку, – поставил ее на диск граммофона, и вскоре по зале потекли знакомые звуки бродвейской песенки про Авалон, на этот раз со словами. Пел мягкий баритон, поддерживаемый джазовым ансамблем.

Происходящее начинало обретать смысл, но еще не до конца ясный.

– Хотите сделать из меня покорную дворнягу, как из Коломойцева и Зайдера? Вряд ли вам это удастся…

Вадим не представлял себе, каким образом с помощью пластинки и кинопленки можно заставить человека подчиняться чужой воле и делать то, чего он не собирался. Тюкавин тираду проигнорировал, только с недовольством насупил брови.

Свечи кадили, источая пряный запах. Было душновато, но по сравнению с сараем сносно. Вадим смолк и смотрел на экран. В фильме, кажется, нет ничего тлетворного и сверхъестественного. Постановка рассчитана на массового зрителя.

Первые минут сорок он откровенно скучал. Эпизоды в научном собрании, подготовка к походу, мелодрамные сцены – все это было стереотипно и на оригинальность не тянуло. Сюжет в целом совпадал с канвой романа, разве что раздражала актриса Бесси Лав, а точнее, ее персонаж. В оригинале у Дойля женщины – и жена профессора Челленджера, и возлюбленная репортера Мелоуна – преспокойно сидели по домам, в дальний путь отправились одни мужчины, что логично. Здесь же они зачем-то взяли с собой истеричную бабенку, которая всю дорогу жеманничала, всплескивала руками и по любому поводу делала большие глаза.

Проектор стрекотал, свечи оплывали, граммофон пел про чудо-остров. Запись на пластинке быстро заканчивалась, Тюкавин переставлял на начало и запускал вновь. Отчего-то ему было важно, чтобы звучала именно эта музыка.

Отважная экспедиция добралась наконец до заветного плато, и тут началось самое интересное. В кадре возникли динозавры – то ли кукольные, то ли нарисованные художником-мультипликатором, но весьма правдоподобные. Для кинематографа это было ново, настоящий прорыв, и Вадим отдал должное создателям фильма. Он даже позабыл, где и в качестве кого находится. Кино захватило его, ушли на задний план и Тюкавин, и оковы с гирей, и навязчивая песенка.

Фильм близился к концу, оскаленные ящеры терзали друг друга. Вдруг с неба на плато спикировало пугало с кожистыми крыльями и зубастой пастью. Вадима передернуло. Кошмар с полотен Гойи, видение, вынырнувшее из бабушкиных зеркал. Птеродактиль, которого никак нельзя было увидеть в Ленинграде в двадцатом столетии. Но вот же он! Пусть неосязаемый, но зримый, взмахивающий крылами, неотвратимый, точно ангел Судного дня…

Сбылось! Бабушка попала в точку. А он, глупец, не верил, смеялся.

– Что с вами? – лег поверх баритона, джаза и стрекотания голос Тюкавина.

– Так… Уж очень натурально. Впечатляет!

И опять замолчали. Экранный птеродактиль трепыхался недолго – его с ловкостью баскетболиста перехватил в полете безразмерный тираннозавр и стал с аппетитом пережевывать. Действие шло в соответствии со сценарием, но Вадим уже не ощущал расслабленности. Кратковременное успокоение покинуло его, он утратил интерес к фильму, думая о себе и о том, что уготовано ему вышними силами и этим анестезиологом с задатками киномеханика.

Как смердят свечи… Хочется назад, в сарай, за сетку, прилечь и осмыслить. Что будет? Что будет?

Вадим ни разу в жизни не испытывал панических атак, а сейчас нашло. Он сотрясался в кресле, будто чайная ложечка в стакане, стоящем на столике набравшего скорость поезда.

Счастье еще, что сеанс закончился. Тюкавин отключил установку, загасил щипчиками свечные огарки. Спросил, как Вадиму фильм. Ответ был дан невразумительный.

– Видок у вас так себе, – оценил анестезиолог, укладывая пленку в коробку. – Уже поздно, пора баиньки.

Вадим трактовал это как сигнал. Он без напоминаний приподнял гирю, ставшую раза в три тяжелее, и повлекся на выход. Тело охватывала разбитость, какая бывает после восьмичасовой смены на таежном лесоповале.

У себя в клетушке он свалился на солому. Какое там осмыслить! Сон сморил в момент – нездоровый, гадостный. Снились не ящеры, не летучие твари, а лубянские застенки, камеры смертников, в одной из которых ему довелось однажды побывать в качестве подрасстрельного, винтовки убойной команды, кровавые оспины на каменных плитах. Затем чья-то десница выдернула его из подвальной сыри и вознесла в напитанный солнечным светом кабинет, где за столом восседал человек с металлом в глазах и бородкой клинышком. Этот клинышек точно из прочнейшего сплава выстругали, и сам человек был несгибаемый, железный. Вадим раньше никогда не общался с ним, но многократно видел в коридорах политуправления. Он шел всегда спешной, но не суетной поступью, отмахивал рукой каждый шаг, говорил с избранными лаконически, строго по существу. Однако теперь, в сновидениях, он предстал больным, изжелта-бледным. То и дело выпускал из руки перо, подолгу держался за сердце, кривил худое лицо с ястребиным носом. Что с ним? Как может болеть железный человек?

Сон не принес отдохновения. Утром Вадим очнулся в ослабелом, разобранном состоянии. А вечером Тюкавин опять позвал на кинопоказ. То есть не позвал, а отвел, как теленка, воткнул в кресло и запустил все тот же «Затерянный мир» под паточно-приторный «Авалон».

– Нет ли чего другого? – спросил Вадим. – Согласен и на любовную жвачку с Мэри Пикфорд.

– Для вас – нет.

Свечи в подсвечниках стояли новые, с необгорелыми фитилями. Тюкавин затеплил их и обрек каторжанина на полуторачасовое мучение.

Вадим взбунтовался.

– Не хочу! Отведите меня в закут. Лучше сгнить…

– Это не ваш выбор. – Тюкавин бочком приблизился к креслу и прикрутил правую руку Вадима к подлокотнику ремешком. – Вот так-то!

Подловил, ублюдок! Вадим перегнулся, чтобы взяться за гирю левой рукой и долбануть анестезиолога по черепку, но тот подсунул ему под нос дурно пахнувшую тряпицу, отчего мышцы совсем размякли. Вадим позволил привязать себя к подлокотникам, причем Тюкавин заодно подсоединил к оголенным участкам его рук медные проводки, тянувшиеся к непонятному кубу, что притаился подле пианино.

Вадим, еще не отойдя от одури, апатично скосил глаза.

– Что это у вас?

Тюкавин не удостоил его ответом. Покончив с проводками, он переставил на начало гадскую пластинку и вернулся к своей киношарманке.

«На-ка выкуси, – подумал Вадим. – Не стану я больше смотреть на чудо-юдо из папье-маше». Он закрыл глаза, понадеявшись все полтора часа проспать сном праведника. Не помешает и музыка – от нее, клейковатой, тянувшейся, как струйка переслащенного сиропа, морило сильнее, чем от снотворного.

Не тут-то было. Едва он смежил веки, как в руки, опутанные медными жилками, вонзились десятки острых-преострых шил. Вадим не сдержал вскрика.

– Что, не по нутру? – засмеялся Тюкавин. – Отменное средство против засыпания. Напряжение пока что небольшое, но для таких строптивцев, как вы, у меня есть реостат.

Он показал на черный ползунок и передвинул его на дюйм вправо.

– Человечина на гриле – это забавно. Но не для вас. – Экзекутор кивнул на экран, где герои фильма карабкались на утес. – Мой вам совет: лучше все-таки кино.

А ведь изжарит! Вадиму представились кадры, но не те, что шли сейчас перед ним, а другие – документальные, виденные в спецзале на Лубянке. Смерть заключенного на электрическом стуле. Изобретение, называемое в американских тюрьмах «старой коптильней» и почему-то «желтой мамой», уже давно было известно всему миру, затмив своей славой и виселицу, и гильотину. Один поворот рубильника – и человека выгибает дугой, после чего дух покидает бренную оболочку.

– Так-то! – одобрил Тюкавин смиренный вид подопытного. – Кротость – высшее благо.

Пришлось смотреть. Вадим сделал попытку отрешиться и от рябившего на белом полотне изображения, и от тягомотных звуков граммофона, но они настырно лезли в голову вместе с дымом курившихся благовоний.

В эту ночь ему спалось еще хуже. Снова снились коридоры ОГПУ, залитый светом кабинет, однако на сей раз все было страшнее. В кабинет врывался он, Вадим, втыкал под клиновидную бородку, прямо в горло, шприц с непомерно длинной иглой, надавливал на поршень, после чего железный чекист бледнел, и лицо его уродливо перекашивалось.

Пробудившись под утро, Вадим ощутил во всем теле дерганье, а голова горела, будто он сунул ее в раскаленный горн.

Он вылил на темя всю воду, предназначенную для питья. Сделалось чуть легче, но изуродованное болью лицо железного человека застряло в воображении.

– Это штучки Тюкавина… Он хочет, чтобы я убил… Я!

Вадим понятия не имел, каким образом можно вложить человеку в мозг установку на убийство, но, черт возьми, Тюкавин близок к тому, чтобы достичь цели. Какой там гипноз! Детские игрушки… Барченко и его уникумы – сосунки в сравнении с тем, кто придумал такое. Еще два-три сеанса – и товарищ Арсеньев превратится в покорную чужой воле деревянную поделку, оживленную с помощью волшебного порошка, как в сказке Баума.

Надо что-то делать, бороться! Но как? У Тюкавина над пленником такая же безграничная власть, как у академика Павлова над его собачками. Из вольера не выбраться, электрических пут не сорвать…

Дышалось трудно, и Вадим расстегнул рубашку. Под палец подвернулся твердый катышек. Что это? Вадим высвободил находку из складок ткани и покатил в ложбинку ладони, чтобы рассмотреть получше.

Это была закаменелая смола из Южной Америки. Он зашил ее в потайной кармашек, пристеганный с изнаночной стороны рубахи, да и позабыл. В ушах прозвучал голос бабушки Баррикады: «Индейцы используют ее для ясности ума. Действует очень сильно… Достаточно откусить кусочек…»

Возможно, все это плод старческой фантазии, но нынче такой момент, что хвататься надо за любую соломинку. Вадим поднес смолу ко рту, примерился, с какой стороны куснуть, но раздумал. Правильнее будет использовать иноземное средство не сейчас, когда затуманившие мозг чары уже мало-помалу рассеиваются, а завтра, после очередного киносеанса с динозаврами и птеродактилями.

В навечерие явился Тюкавин и повлек своего лабораторного кролика в просмотровый зал. Все повторилось точь-в-точь: тряпка с расслабляющим химикатом, холодные, как пиявки, провода, присосавшиеся к рукам, «Затерянный мир» на экране и «Авалон», исторгаемый граммофонной трубой.

Сюжет фильма, просмотренного дважды, потерял для Вадима интерес, и, чтобы ненароком не уснуть и не получить в наказание электрический разряд, он сосредоточил внимание на мелочах: дефектах пленки, проколах декораторов, ошибках в актерской игре. К концу привычно поташнивало, а в висках ощущалось неприятное биение крови.

Водворившись у себя в загоне, он вытащил из тайничка смолу и вгрызся в нее с жадностью оголодавшего зверя. Откусить кусочек оказалось делом мудреным – смола задубела настолько, что зубы, стиснутые с неимоверной силой, едва не вдавились в десны. Обождал, повозил по горчившей, как перец, поверхности языком, размочил смолу слюной и отхватил-таки осколочек-фасолину. Она провалилась в пищевод, слизистую зажгло, и Вадим поскорее глотнул воды.

Первое время казалось, что ничего не происходит. Начал уже разочаровываться, полагая, что либо бабуля что-то напридумывала, либо смола за давностью лет утратила свои целебные свойства. Но вдруг поймал себя на том, что в сон, как случалось вчера и позавчера, не клонит. Накатил прилив бодрости, в голове прояснилось, она работала, как отлаженный прибор.

Вадим просидел до утра, не чувствуя мало-мальской усталости, и заставил себя заснуть лишь на заре, использовав систему самовнушения, которую Барченко называл нерусским словом «аутотренинг». И вот же притча! – сонные видения были легкими, как крылышки тропических бабочек, и светлыми, как ледяные береты на маковках чилийских горных пиков. Ни кабинета на Лубянке, ни человека с бородкой, ничего пугающего.

Не подвела гранд-мама, помогло! Вадим сдержанно ликовал. Он не знал еще, надолго ли растянется пытка кинематографом и хватит ли на весь срок индейской смолы. Он догадывался, что психическое нагнетание, которым занимается Тюкавин, имеет эффект накопления. Другими словами, мучитель сменит тактику только по прошествии одному ему ведомого срока. О том, каковы будут его дальнейшие действия, Вадим если и строил предположения, то достаточно смутные. Но, поразмыслив и так, и эдак, определил для себя следующее: ни в коем случае не выдавать своего истинного состояния. Принять вид жертвы, полностью подконтрольной властелину. Пускай Тюкавин думает, что победил. А дальше посмотрим.

Минуло еще трое суток. Вадим по первому мановению руки своего надзирателя волочился в зал, плюхался в кресло и смотрел, смотрел осточертевшую ленту под еще более осточертевший американский напевчик. От зевоты сводило скулы, но, к счастью, никаких других симптомов он за собой не замечал. Ежевечерне он обгрызал горчайший смоляной слиток и задремывал под утро, глядя умиротворяющие сны.

Но однажды Тюкавин, выведя из вольера, препроводил его не в дом, а в расположенный здесь же, во дворе, дровяной сарайчик. Там высились поленницы высотою в человеческий рост, а между ними что-то, обернутое домотканым холстом. Посреди сарая, на пространстве, где и одному рубщику едва развернуться, стоял березовый чурбак со всаженным в него топором.

– Хотите меня в качестве бесплатной р-рабсилы использовать? – тухло съехидничал Вадим. – Я не против. Давно мечтаю поразмяться.

– Разминка вам обеспечена, – уверил Тюкавин, бочком проскочив в сараюшку. – Но сначала немного прекрасного.

Он сдернул холст, и Вадим увидел такое, отчего руки потянулись к глазам – протереть. Перед ним, зажатый поленницами, возвышался тот самый человек с бородкой и шипастым взглядом. То есть не во плоти, конечно, а в виде статуи, искусно выполненной из воска в натуральную величину. Сходство было поразительным, Вадим не мог не отдать должное скульптору.

– Самсоновская р-работа?

– Его, – лапидарно ответствовал Тюкавин, сощурив узкие глазки.

– Вот для чего он вам понадобился! Делал для вас манекены, а вы на них проверяли, созрели ли ваши р-рабы для смертоубийственных дел.

– Может, и так… Теперь и ваша очередь, милейший.

Вадим старался выглядеть серьезным, но его поневоле разобрал смех.

– Послушайте! Мне известно, что вы задумали. Но ничего у вас не получится. Я не стану его убивать. Это же глупость!

Тюкавин, храня молчание, усмешливо искривил уголки рта, и в его руке появился есенинский портсигар.

– Глупость? Опрометчивое суждение, сударь, весьма опрометчивое…

Отщелкнулась крышка, задребезжал «Авалон». Вадим был к этому готов. Не требовалось иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, чего ожидает Тюкавин. Только б не переиграть.

– Со мной эта уловка не пройдет! – начал Вадим браво. – Я вам не Мейер Зайдер. Я…

Он замолчал и по-лошажьи всхрапнул, точно захлебнулся собственными словами. Постарался придать своему взгляду оловянности (подсмотрел у желтоволосого) и медленно потянулся к торчавшему из чурбака топору.

– Та-ак, та-ак! – протянул Тюкавин одобряюще. – Меньше говорильни, больше работы. Смелее!

Коротенький перезвон закончился, но – клац! клац! – опущенная и вновь поднятая крышка перезапустила его. Вадим, как пришпоренный, задвигался быстрее, выдернул засевший в древесных волокнах топор и занес его над головой. В дровяник, позвякивая, втянулась цепь с приклепанной к ней гирей. Тюкавин на всякий случай отодвинулся, но его опасения были напрасны. Вадим, не помня себя, разрубил восковую голову от надетой на нее чекистской фуражки до вылепленного волосок к волоску клинышка. Внутри обнаружился проволочный каркас, он был сокрушен следующим ударом. Не удовлетворившись этим, Вадим, подобно античному гунну, крушащему произведение искусства, принялся сечь наотмашь задрапированные шинелью плечи, грудь, все, что располагалось понизу, вплоть до сапог, натянутых на ноги скульптуры. Топор с чавканьем входил в вязкий материал и натужно из него выпрастывался. Вадим не замечал ничего – рубил и рубил, вкладывая в заплечные махи всю свою силу, не растраченную за недели сидения взаперти.

Когда статуя превратилась в безобразные шматы воска пополам с лоскутьями ткани и яловой кожи, Тюкавин захлопнул портсигар, и бродвейский концерт прекратился. Вадим помнил, что действие звукового опиума проходит не сразу, поэтому еще минут пять усердствовал, доканчивая приготовление окрошки из всего, что подворачивалось под руку. Измельчению подверглись березовые чурки, сучья, валявшиеся на присыпанном стружкой полу, затем топор врубился в цепь в нескольких вершках от гири.

– Ну, довольно, довольно! – прикрикнул Тюкавин. – На сегодня все!

Вадим, хрипло дыша, опустил руку с топором, осоловело посмотрел кругом.

– Что это было? – Он шаркнул ногой и, дрожа, отступил от нарубленной массы. – Кто это сделал?..

– Вы, голубь мой, вы! – Тюкавин светился от радости. – Собственной персоной. И кто из нас после этого прав?

– Как вы меня заставили? Это немыслимо… Музыка, фильм про первобытный мир… Неужели с их помощью можно сделать человека управляемым?

– Еще как! Двадцать пятый кадр, технология будущего. Пока что она известна лишь мне и… Впрочем, для вас это неважно.

Он пресек рвавшиеся наружу разъяснения, посчитав, что пленник и так узнал больше, чем ему следовало. Но, как гласит древняя пословица, умному достаточно. Вадим, технически подкованный, прочитавший сотни книг и научно-популярных журналов, был осведомлен о том, что кадры кинопленки должны проходить перед глазами с определенной частотой, чтобы создалось ощущение непрерывного, без скачков, движения. Припомнились вклейки, виденные им в лентах, которые нашлись в комнате Самсонова. Скульптор не только лепил безукоризненные копии жертвенных тельцов, но и закладывал мины в головы будущих убийц.

– Правильно ли я понимаю… – произнес, едва ворочая языком. – Безобидный фильм можно нафаршировать дополнительными кадрами… написать, например, «Убей Котовского», и это отложится в голове у того, кто будет смотреть на экран? А если крутить кино под одну и ту же музыку, то она послужит спусковым крючком, как свисток для собаки Павлова?

– А вы образованнее некоторых! – не то похвалил, не то подосадовал Тюкавин. – Конечно, не все так примитивно, как в вашем описании. Надписи вторичны, важен образ – яркий, зовущий зрителя к проведению нужной… гм… процедуры. Но в общем, вы недалеки от истины.

Нынче он был не в меру словоохотлив, надо этим воспользоваться, чтобы выведать то, что еще было не совсем ясно.

– О чем-то вы умалчиваете. С одними зрительными врезками и музыкой вы черта с два залезли бы мне сюда. – Вадим постучал себя пальцем по лбу. – Есть что-то еще… Какое-то вещество, добавленное в свечи, да? Не акация, не конопля, но что-то близкое…

Он гадал и, если судить по реакции Тюкавина, попал в точку. Тот сделался непроницаемым и указал на топор.

– На место! И шагом марш отсюда.

Отказывается продолжать ученый диспут. Насторожился. Для острастки еще и пистолет из кармана вытянул. На стволе насадка в виде цилиндрика. Вадим уже сталкивался с такими. Поглотитель звука и пламени при стрельбе. Удобная штука, если не желаешь переполошить всю округу.

Вадим, как бы выполняя приказ, приподнял топор, но вогнал его не в чурбак, а в основание ближайшей поленницы. Она рассыпалась, как Вавилонская башня, пораженная вышними силами. Оглоушенный и заваленный деревяхами Тюкавин скорчился в углу тесного сарайчика, выпалил раза три перед собой, но продырявил лишь стены. Вадим влепил топором по своей привязи. Цепь, которая была уже наполовину перерублена, распалась, гиря подкатилась под вторую поленницу, и она тоже развалилась. Вадим еле успел выскочить из дровяника. В безотчетном порыве он подрубил прогнившие столбы, на которых держалась непрочная халабуда, и она с треском сложилась, как карточный домик.

Когда улеглась взметенная древесная труха, Вадим обошел вокруг образовавшегося нагромождения из досок, поленьев и корья. Таким вот неказистым получился могильный курган анестезиолога Тюкавина. Что ж, лучшего этот ирод и не заслуживает.

Могильный ли? Из-под завала не доносилось ни звука, но Вадим не был убежден, что Тюкавин мертв. Чай, не кирпичами засыпало и не железом. Возможно, просто потерял сознание. Здравомыслие требовало разобрать обломки, проверить. Однако даже мысль об этом вызвала спазм, словно предстояло прикоснуться к мерзостной сколопендре.

Он еще раз обошел вокруг порушенного сарайчика. Увидел что-то черное, придавленное поленцем. Поднял. Это был пистолет, выпавший из руки Тюкавина и отлетевший в сторону. Австрийский «штейр» с удлиненным стволом, тщательно вычищенный и покрытый смазкой. Оружие офицеров армии Тройственного союза в недавнюю мировую войну. Вадим заглянул в обойму, свинтил и снова накрутил глушитель. Кажется, все в исправности. Если сколопендра и уцелела, то она уже не представляет опасности. Пускай себе полежит. А выползет – далеко ей не уйти.

Вадим убрал оружие за брючный ремень и, бренча обрывком цепи, направился к дому. Надобно было поискать ключ от оков и, между прочим, произвести обыск. Под крышей уединенного особнячка наверняка найдется немало такого, что прольет свет на убийства и самоубийства великих мира сего, потрясшие советскую общественность.

В гостиной, превращенной в кинематографический театр, Вадим задержался на непродолжительное время. Ключа здесь не было, а остальное он уже успел изучить. Он взял пластинку с «Авалоном», прикинул, обо что бы ее разбить, но, подумав, положил обратно на диск граммофона. Не следует ничего уничтожать, все это пригодится следователям.

Прежде чем продолжить экскурсию по дому, Вадим порылся в коробках с фильмами. Набор тот же, что и в комнате у Самсонова: боевики, ужастики, порнография, документалистика… Собственно говоря, это добро оттуда и принесено. Любопытно, на какой крючок поймали Есенина? Не того полета птица, чтобы можно было подсунуть, как Зайдеру, кровавую руку с Пирль Уайт и тем более голые сиськи. А Розанов? Тоже не похож на греховодника и любителя дешевой голливудщины. Его, впрочем, несложно было соблазнить чем-нибудь высокоумным – зарубежными аналогами «Механики головного мозга». Будучи его давним другом, Тюкавин мог шепнуть на ушко, что располагает нелегально раздобытыми киноновинками и готов устроить несколько приватных показов, о которых, конечно же, никто не должен знать. А там – пластинка, свечи… и в ничего не подозревающего профессора заложена программа, которая запустится перед операцией и приведет к гибели наркома.

Вадим прошел в смежную с гостиной комнатушку, где ни разу не бывал. В ней стояли высоченные стеллажи, уставленные книгами и монументальных размеров тетрадями. В глаза бросилось воткнутое между переплетами удостоверение сотрудника ОГПУ. Вытащил, раскрыл. Так и есть – его персональное, полученное три года назад, когда поступил в особую группу Барченко, и отнятое Тюкавиным вкупе с прочими вещами.

Книги Вадим просматривать не стал, выдернул одну из тетрадей, развернул на середине. На страницах пестрели убористые значки – что-то среднее между арабской вязью и китайскими иероглифами. Они перемежались чернильными картинками, изображавшими части человеческого тела с дорисованными стрелочками, цифирью и латинскими буквами. Начертано давненько, чернила побледнели, а бумага явно дореволюционного производства. Вот будет занятие для криптографов из Спецотдела!

Вадим взял вторую тетрадку, потоньше. Из нее выпала записка, в которой уже другим почерком, еще более бисерным, значилось: «Я 13. 28/XII/25».

Указана дата смерти Есенина. Но что такое «Я 13»? Этого Вадим с ходу определить не сумел. Зато сама манера письма показалась ему знакомой. Где-то он уже видел такое.

От размышлений его оторвал шум, донесшийся из гостиной. Кто-то шел сюда, причем неверным шагом, подволакивая ногу и цепляясь за стены.

Вадим бросил тетради на истертое канапе и выдернул из-за ремня пистолет.

В комнатенку вошел Тюкавин. Жив, курилка! Глаз заплыл, репа расцарапана, волосы на лбу слиплись в колтун от натекшей на них крови. Досталось ему изрядно, но не жалеть же этакую гадину…

– Очень хорошо, что зашли, – сказал Вадим издевательски-дружелюбно и снял пистолет с предохранителя. – Для начала: где ключ от моей цепочки?

Тюкавин пропустил вопрос и, пройдя в комнату, шмякнулся на лоснящуюся оттоманку. Чтобы не повалиться, он взялся рукой за торчавший из стены рожок с электрической лампочкой.

– Вам что, слух отшибло? – Вадим заговорил громче. – Где, спрашиваю, ключ?

– Дурачина ты, простофиля… – процитировал Тюкавин русского классика, пустив изо рта карминную струйку и сжав рожок до синевы в пальцах. – Это механизм самоуничтожения. Дом заминирован… на случай провала. Рывок – и взрыв…

Лицо Вадима запылало, а потом разом похолодело.

– Вранье!

– Не вранье… – Тюкавин второй рукой показал себе под ноги. – Динамитные шашки под домом. И здесь… и там… и под залом, и под верандой… Шансов у тебя нет.

Этот изувер даже в экстремальной ситуации ухитрялся не изменять своей манере говорения и обходился без глаголов.

Вадим выпрямил руку с пистолетом.

– Я тебя застрелю! Ты не успеешь ничего сделать.

– Бесполезно. Моего веса для взрывателя достаточно. – Тюкавин еще крепче вцепился в рожок, давая понять, что и будучи застреленным, не отпустит его.

– Ты погибнешь вместе со мной!

– Моя жизнь неважна. Важны разработки…

Вадим сделал два-три глубоких вдоха, заставив себя унять волнение, распиравшее грудь и колобродившее, как содовая шипучка.

– Допустим. Но и мне жалеть не о чем. Вы хотели сделать из меня идеального диверсанта. Хотели, чтобы я вернулся на Лубянку и убил того, на ком держится все политическое управление… и не только оно. Нате, выкусите! – Он сложил из пальцев левой руки фигуру, именуемую в просторечии дулей.

Тюкавин вытер с губ кровянку и обнажил мелкие кривые зубы.

– Не ты, так другой… Есть замена. Вопрос с устранением решен… независимо от твоих желаний. И от моих тоже.

Теперь стало воистину страшно. До Вадима дошло, во-первых, что, помимо него, есть еще кто-то, способный подобраться к большому человеку с Лубянки, а во-вторых, Тюкавин играет отнюдь не первую скрипку в этой опере. О втором он догадывался и раньше. Этот анестезиолог – мелкая сошка, исполняющая поручения. Настоящий инициатор происходящего, паук, сидящий в центре паутины, темный гений, разработавший способ оболванивания людей и превращения их в несущие смерть автоматы, не стал бы опускаться до роли, с которой справилась бы любая посредственность. Водить узника на цепи, подавать ему пищу, возиться с проводками, переставлять иглу на пластинке… Тюкавин всю жизнь прослужил ассистентом, это его потолок.

– Кто над тобой стоит? – выкрикнул Вадим. – Отвечай!

Тюкавин захохотал – настолько смешной показалась ему прямолинейная попытка выведать сокровенное.

Вадим и не ждал правдивого ответа. Хотел припугнуть, сбить с панталыку. Но такого зубра разве припугнешь!

Зазвонил телефон. Он, оказывается, стоял на нижней полке стеллажа, скрытый книгами. Вадим сразу и не заметил его, а теперь аж подскочил, услышав режущий уши дребезг.

Мгновение-другое они сохраняли неподвижность – звонок стал неожиданным для обоих. Первым сориентировался Тюкавин – он, не выпуская рожка, потянулся к аппарату, чтобы снять трубку. Возможно, звонил паук, и преданный слуга считал своим долгом предупредить его об опасности.

Вадим стоял у окна. Вот бы сейчас опередить этого прихвостня, вырвать у него трубку и самому услышать голос демиурга! Но нет… тогда шандарахнет взрыв, который оборвет все концы.

Вадим выпустил в Тюкавина подряд две пули и прыгнул в круглую, стилизованную под корабельный иллюминатор оконную раму, как цирковой лев в горящий обруч укротителя. Расколовшееся стекло ожгло его подобно языкам пламени.

В ту же секунду разорвались заложенные под полом бомбы и разворотили особняк до основания.