Утром двадцатого июля руководитель ОГПУ и по совместительству председатель Высшего совета народного хозяйства Феликс Дзержинский выступал на заседании пленума ЦК с двухчасовым докладом, в котором в пух и прах разнес своих коллег, назвав их политиканами и бюрократами. Он заявил, что приходит в ужас от обилия всевозможных согласований, необходимых для принятия самого ничтожного решения. А в заключение сказал, что так работать нельзя, и попросил отставку, которую ему, естественно, не дали.

Вымотанный до крайности, он собирался ехать домой, но позвонил его заместитель Менжинский и сообщил, что прибыл агент, принимавший участие в ликвидации «ленинградско-московского заговора». Так Менжинский обозначил дело подпольных контрреволюционеров, поставивших своей целью извести советский народ. Расследование велось в обстановке исключительной секретности, Дзержинский сам узнал о нем всего два месяца назад и устроил заму разнос. Менжинский оправдывался тем, что не решался беспокоить его, не имея на руках доподлинных и точных сведений. За ними и были посланы в Ленинград специальные агенты. Более полугода им не удавалось ухватить подпольщиков за хвост, но в середине лета старания увенчались первым успехом.

Феликс Эдмундович немедленно отправился на Лубянку, где Менжинский доложил ему, что осиное гнездо находилось в дачном поселке близ городка Троцк под Ленинградом. В обычном домишке, записанном на подставное лицо, заговорщики устраивали сходки и проводили антинаучные опыты, лишавшие полноценных граждан воли и разума. В сути опытов еще предстоит разобраться, поскольку при попытке ареста один из контриков – продажный анестезиолог Тюкавин – сумел активировать вмурованные в фундамент мины. Рвануло с такой мощью, что от дома и всего, что в нем содержалось, остались, образно говоря, рожки да ножки. Экстренно вызванные из Ленинграда особисты, помимо изуродованного трупа смертника Тюкавина, извлекли из-под руин куски обгорелых кинопленок, разрозненные фрагменты книг и тетрадные страницы с записями, сделанными на языке, не похожем ни на один из известных. Все это добро передано экспертам из отдела товарища Бокия. С них и спрос.

Менжинский в разговоре с начальником не скрывал сомнений по поводу того, что дешифровщикам удастся раскодировать тайнопись. В его представлении была она чересчур мудроватой, да и материалов уцелело с гулькин нос. Вячеслав Рудольфович недолюбливал Бокия и был бы рад, если бы его хваленые толмачи опрохвостились. Будет лишний повод выставить их в невыгодном свете. Сотрудники Спецотдела, по мнению Менжинского, вели себя нагло, требовали все большей независимости, что ставило под угрозу слаженность работы всего ОГПУ.

Но сейчас он попросил измученного пленумом Дзержинского приехать на Лубянку не для того, чтобы настраивать его против Бокия. Спервоначалу требовалось подчеркнуть собственные заслуги. Ведь не кто иной, как он, Менжинский, первым обратил внимание на мор, подозрительно выкашивавший лучших советских деятелей. Обратил, обмозговал и отрядил для борьбы со злодейством толковых людей. Дзержинскому предстояло лично расспросить их и выразить благодарность. А как иначе?

Менжинский встретил подъехавшего патрона у парадного входа. Сделал он это не из чинопочитания, а для сбережения времени: знал, что Феликс Эдмундович ценит каждую минуту. Покуда поднимались по лестнице, успели обменяться десятком фраз. Дзержинский узнал, как удалось выйти на логовище заговорщиков. У себя в кабинете он одернул френч, выпил теплой воды, чтобы смочить надсаженное горло, и произнес с хрипотцой:

– Здесь? Зови. Пускай сразу доложит…

Такой экономичный стиль говорения не являлся его характерной особенностью, но уж слишком много пришлось сегодня вещать. Голосовые связки саднило, они нуждались в отдыхе.

– Сию минуту. – Менжинский вышел за дверь и тут же возвратился с прибывшим из Ленинграда агентом. – Вот он. Вы знакомы?

Дзержинский взглянул на низенького человечишку с длинными обезьяньими руками. Вроде видел его в управлении, но фамилии… нет, не вспомнить.

– Горбоклюв Петр Сидорович, – по-фельдфебельски молодцевато отрекомендовался агент и расцвел в подобострастной улыбке. – Здравия желаю, Феликс Эдмундович!

По случаю аудиенции у высокого руководства Петрушка обрядился в диагоналевую гимнастерку и галифе, но оттого не перестал выглядеть скоморохом. Дзержинский испытал легкое удивление. Этот плюгавый мужичонка проявил геройские качества: выследил Тюкавина, довел его до порога дачи, там вступил в борьбу и лишь по роковому стечению не сумел предотвратить взрыва. Сам чуть не погиб, получил ушибы и вывихи, но добрался до поселкового Совета и по телефону вызвал подкрепление. Не его вина, что другие заговорщики, если они присутствовали поблизости, успели скрыться.

– Здравствуйте. – Дзержинский шагнул навстречу агенту и протянул сухую ладонь. – Наслышан. Действовали образцово.

Горбоклюв, польщенный оказанной ему честью, порывно сжал протянутую руку, и Дзержинский дернулся от внезапной боли. Он встряхнул ужаленной кистью, заметив среди линий жизни и судьбы красноватую ранку.

Петрушка бочком отступал к двери. Улыбка юродивого так и застыла на его губах, но в расширенных зявках Феликс Эдмундович разглядел необычное, отнюдь не свойственное здравомыслящим людям пунцовое зарево. Он схватил агента за пясть, потянул к себе.

– Что у вас там? Покажите!

Перевернув руку Горбоклюва тыльной стороной вниз, он увидел приклеенную к ладонной ямке пуговку с торчащим из нее шипом, который был чем-то смазан.

Менжинский стоял сбоку, ничего не понимая. Феликс Эдмундович повернулся к нему, начал что-то говорить, но произнес только слог «пре», после чего сгреб в горсть складку френча на груди и рухнул на спину.

Выпущенный им Горбоклюв отскочил к двери. Менжинский метнул руку к кобуре. Он еще худо осмысливал творившееся, но сообразил, что Петрушку надо задержать.

– Куд-да?

Агент пнул обтянутую клеенкой дверь и перескочил через порог. Посланная вдогон пуля угодила в притолоку. Размахивая револьвером, Вячеслав Рудольфович выбежал в приемную, где пучил глаза насмерть перепуганный секретарь.

– Дупа панцерна! – обозвал его Менжинский, пробегая мимо. – Поднимай тревогу! Из здания никого не выпускать!

Секретарь потянулся к панели с кнопками, а Вячеслав Рудольфович, утратив всю присущую ему вальяжность, уже отбивал дробь по коридору.

Горбоклюв бежал без оглядки. Кто-то из работников управления, привлеченный криками и топотом, вышел из боковой комнаты, загородил собою проход. Петрушка кинулся в сторону, к раскрытому настежь окну, откуда веяло не прохладой, а испепеляющей летней жарой.

«Уйдет!» – подумал Менжинский, вытянул руку струной и бахнул из револьвера в голову беглеца.

Сразил наповал.

Днем ранее егерь Фома Фомич Подпругов, шестидесяти пяти лет, не вылезавший из валенок и похожего на кольчугу свитера даже в самую знойную погоду, наткнулся в лесу на лежавшего без чувств парня. Фома Фомич при царизме работал смотрителем природного парка с устрашающим, но в принципе логичным названием «Зверинец». Парк основал еще в восемнадцатом столетии екатерининский фаворит граф Орлов, в чьих угодьях охотились на зверье вельможи во главе с императрицей. Век спустя, при Александре Втором, поголовье животных разрослось до трех с половиной сотен, после чего парк был передан в егермейстерское ведение. После революции семнадцатого года «Зверинец» перешел в народную собственность. Подпругова, оттрубившего на своем посту без малого тридцать лет, сгоряча причислили к прислужникам эксплуататоров-кровопийц и погнали с работы, но затем одумались и вернули обратно, ибо никто лучше его не знал стежек-дорожек огромного лесного массива, раскинувшегося на площади в триста сорок десятин.

Фому Фомича такое своевольное обхождение не обидело. Он рад был снова оказаться при любимом деле, тем паче что оно не сопрягалось с чрезмерными усилиями. Гуляй себе по тропочкам, присматривай за олешками, дыши свежим воздушком среди столетних лип. В парк почти никто не заглядывал, что было егерю особенно любо. Он предпочитал уединение и больше всего на свете боялся непредвиденностей, которые нарушали устоявшийся распорядок. Втайне он мечтал, чтобы о парке и вовсе позабыли, как о необитаемом острове, лежащем в стороне от переполненного суетой мира.

Но это было невозможно. Периодически Фоме Фомичу приходилось выпроваживать с берегов реки Гатчинки, протекавшей через парк, дачников и обитателей близлежащих поселков. Эти несознательные элементы устраивали в заповедных местах пикники, разводили костры безо всякого соблюдения противопожарных мер, напивались до свинского состояния и шугали живность, внесенную в государственный природоохранный реестр.

Вот и ныне, набредя на зарывшегося в подвяленную солнцем траву чужака, Подпругов решил, что это кто-то из поселковых прожигателей жизни налакался вусмерть и дрыхнет. Егерь выкатил его из высоких стеблей на поросшую мхом полянку, да так и обмер. Лицо парня было покрыто кровоподтеками, одежда изорвана и кое-где прожжена. Подпругов, перекрестившись, пошарил у найденыша по карманам и нашел мандат на имя Арсеньева Вадима Сергеевича, состоящего в штате особой группы при Специальном отделе Главного политического управления.

Фома Фомич струсил и задрожал как осиновый лист. Бежать в поселок за милицией? Но пока туда-сюда, пройдет не меньше часа. Парень еле дышит. Вдруг помрет? Объясняй потом…

Егерь бросил бы его на поляне. Выживет – хорошо, нет – я и знать ничего не знаю. Но рассудил, что это тоже не выход. При любом раскладе парковому сторожу не избежать шишек. Недоглядел, ослабил внимание, не проявил усердия.

Фома Фомич со вздохом приподнял лежавшего, закинул его руки себе на плечи и потащился к своей избушке, срубленной в полуверсте от проточного озерца. Мыслил так: пущай отлежится на топчанчике, очнется, заговорит, а там расспросим, кто таков, и решим, как поступить. Может, даже и награда выйдет за спасение.

Подпругов ведать не ведал, откуда взялся московский особист в лесу под Ленинградом и по чьей милости пострадал. Меж тем все было просто. Взрывом Вадима оглушило, посекло осколками. Он, мало что соображая, добежал до рощицы, на краю которой стоял двор Тюкавина. Упал, без памяти прополз еще несколько метров, после чего вконец лишился сил, а с ними и сознания. Так и подвернулся совершавшему обход егерю.

Тот отпоил его взваром из чабреца, душицы и еще какой-то растительности. Вадим около суток приходил в себя. Фома Фомич неотлучно сидел возле лежанки, пользуя больного со сноровкой госпитального санитара.

– Где я? – спросил Вадим, когда к нему возвратилась способность думать и говорить.

Фома Фомич обсказал и, в свою очередь, пожелал сведать, какая судьбина забросила товарища… как бишь вас?.. на территорию заповедника. О том, что видел удостоверение, он смолчал.

Вадим чувствовал себя неплохо, но разыграл слабость, выдавил десяток слов, из которых явствовало, что он преследует международных террористов и долг егеря – как можно скорее оповестить об этом органы. Вадим надиктовал ему текст короткого донесения и услал в поселок. В донесении не было ни слова о Тюкавине и взрыве, содержалась лишь просьба поскорее прислать надежных людей.

Подпругов не посмел ослушаться, ушел исполнять поручение, а Вадим встал с топчана и прошелся по избе. В голове позванивало, но в общем ощущения были сносными.

Фома Фомич хоть и жил отшельником, но, дабы не оказаться в полном отрыве от информационного пространства, завел у себя в избенке радиоприемник «Пролетарий», выпускаемый Телефонно-телеграфным заводом имени Кулакова. Это устройство, одно из первых в СССР рассчитанное на массового потребителя, соединялось с внешней антенной, установленной на крыше и ловившей длинные волны. Вадим включил его, передвинул рычажок настройки. Сквозь треск эфира прорвались позывные первой Ленинградской радиостанции, начавшей вещание в июне текущего года. А вслед за ними зазвучал голос диктора:

– Согласно решению Совета народных комиссаров, похороны товарища Дзержинского состоятся завтра на Красной площади у Кремлевской стены и будут сопровождаться воинскими почестями…

Вадим едва не закричал, навалившись грудью на край стола. Перед ним горячечно мерцали лампы радиоприемника. Из-за слабой мощности станции сигнал за городом принимался неустойчиво, речь диктора временами тонула, захлестнутая эфирными штормами, но потом вновь выплывала из беспорядочного клекота, как утлый челнок, вытолкнутый стихией на поверхность вспененных водных гребней.

– Жизнь Феликса Эдмундовича… беззаветного борца за дело мировой революции… оборвалась на сорок девятом году по причине внезапного сердечного приступа… Трагедия для всего советского народа. Соболезнования по поводу кончины пламенного большевика идут со всех концов нашей необъятной страны, а также от представителей рабочего класса и социалистических партий других государств…

Вадим не дослушал, выключил приемник и выбежал в сени. Егерь уже должен был добраться до поселка, но пока позвонит, пока в Ленинграде расчухаются и пришлют кого-нибудь… Да и какой теперь толк, если пришлют? Паука надо искать не здесь, он засел в городе, и в представлении Вадима постепенно вырисовывались контуры сотканной им паутины. Сплетались воедино тетрадные записи, найденные в доме Тюкавина, боги южноамериканских индейцев, удушливые свечи, тифозные больные, умело вогнанный в одеяло нож…

Да, он знал, где и кого искать! Если б не кратковременное затмение ума, вызванное взрывом, додумался бы раньше и дал бы Подпругову совсем другие наставления. Но каяться поздно. И ждать нельзя! Паук, быть может, готовит следующее преступление или, почуяв неладное, ищет подходящую нору, чтобы схорониться.

Вадим потерял «штейр» возле развалившегося тюкавинского дома. Другого оружия у него не было. Он поискал в сенях ружьишко, которое должно быть у егеря, но тот, очевидно, взял его с собой, отправившись в поселок.

Обойдемся без вооружения. Ленинград – не лесные дебри, вокруг тысячи людей, услышат, помогут.

До поселка Вадим добрался пешком и не стал разыскивать Подпругова, который уже ничем не мог быть ему полезен. Вместо этого вошел во двор двухэтажной дачи, где под стеной бани стоял мотоциклет, и предъявил хозяину свои документы. Военный инженер с моряцкими баками оказался сговорчивым и, не вдаваясь в подробности, согласился доставить Вадима в Ленинград, до которого отсюда было верст сорок.

Двухколесная машина с душераздирающим тарахтением рассекала дорожную грязь, образовавшуюся после утреннего ливня. Ошметки мокрого песка и глины летели в стороны. Инженер лихачил, обгонял впритирку крестьянские телеги и грузовики с мешками в кузовах. Вадим и не думал просить о снижении скорости. Наоборот, еще бы прибавил, но мотоциклет и так поглощал расстояние на пределе своей мощности.

Когда въехали в город, инженер, перекричав грохот двигателя, спросил, куда именно везти.

С языка у Вадима само слетело:

– Институт мозга… Знаете?

Назвать следовало совсем другой адрес, тот, где, по его расчетам, должен был находиться паук. Но Аннеке! Томясь под замком у Тюкавина, Вадим каждый день по многу раз вспоминал о ней. Она не снилась ему ночами, зато ее образ являлся днем, вызывал то сладкую негу, то мучительное нытье в сердце. Даже необходимость скорейшей поимки паука отступила перед желанием заехать в бехтеревскую вотчину и повидать любимую хотя бы одним глазком.

– Подождите здесь, – попросил инженера, когда тот заглушил мотор на подъезде к институту. – Я быстро!

Бехтерева он не застал – неуемный ученый опять отбыл на международную конференцию то ли в Дрезден, то ли в Женеву. Его замещала толстуха с прической, делавшей ее похожей на взъерошенную курицу. Вадим, чтобы не разводить дипломатию, съедавшую драгоценное время, обмахнулся, как веером, волшебным удостоверением и потребовал указать палату, где лежит Аннеке.

Толстуха округлила глаза и проквохтала, что пациентку на днях увез человек с точно таким же мандатом ОГПУ. Куда? Кто ж его знает. Люди из органов перед штатскими не отчитываются. Просто приказал двум санитарам снести несчастную на носилках вниз и задвинуть в просторный салон автомобиля, да и был таков.

– Что за человек?! – взревел Вадим. – Фамилию помните? Опишите!

Фамилию толстуха не запомнила, но описала похитителя настолько подробно, что Вадим с легкостью угадал в нем Петрушку Горбоклюва.

Вот это да… Подобного нельзя было ни предугадать, ни даже нафантазировать. Зачем впавшая в кому Аннеке понадобилась политуправлению? Куда ее увезли и что собрались с нею делать? Ответов на эти вопросы хохлатая пышка, конечно, не знала, поэтому Вадим задавать их не стал. Обуреваемый смешанными чувствами, он сорвал с телефонного аппарата, стоявшего на столе, тяжелую трубку, затребовал «Англетер», справился у Назарова, на месте ли Горбоклюв и Эмили. Назаров не признал его по голосу, но решил, что звонит важный чин (Вадим нарочно подпустил командные нотки), и отчитался: оные товарищи выписались из гостиницы еще вчера, и сведениями об их нынешнем местопребывании он не располагает. Вадим позвонил в «Асторию», спросил Чубатюка и Поликарпова и получил ответ, что они отбыли уже давно.

Звонить в Москву? Нет, к черту! Болтология сейчас тем более неуместна, что паук может в любой момент смазать лыжи. Обезвредить его, задержать любой ценой! Если придется выторговывать Аннеке у Менжинского, то это будет мощнейшим козырем, доказательством того, что боец особой группы Арсеньев не подкачал, выполнил задание и, стало быть, имеет право попросить о снисхождении для себя и дорогой его сердцу женщины.

Утвердившись в своем решении, он покинул Институт мозга, прыгнул на заднее сиденье мотоциклета и велел инженеру ехать в Обуховскую больницу. Там он отпустил его восвояси и тайфуном ворвался в главный корпус. Вахтер-буденновец вызарился на него, как на ожившую тень отца Гамлета. Он знал, что Вадима искали по всему городу, заглядывали и в Обуховку. Но поиски прекратились, и вахтер вместе со всеми считал знакомца сгинувшим бесследно. И тут на тебе, объявился.

Вадим, не тратя слов понапрасну, спросил, где сейчас патологоанатом Гловский. Ответ прозвучал предсказуемый: в мертвецкой. Как заперся там с утра со своей безмолвной клиентурой, так и не выходил.

Вадим, не чуя под собой ног, бросился в мертвецкую. В голове колотилось лишь одно: теперь не уйдет!

Он вбежал в полутемное помещение, которое, по контрасту с температурой знойного наружного воздуха, походило на ледник. Гловского увидел сразу. Тот сидел в дальнем углу, на высоком вращающемся стуле, за маленькой конторкой, предназначенной для оперативных записей, которые надлежало делать по ходу вскрытия. На прозекторском столе у него за спиной лежал труп, то ли уже разделанный, то ли приготовленный к разделке. Он был с головой накрыт простыней, виднелись лишь торчавшие из-под нее ноги. По узким ступням с ухоженными ноготками можно было смело заключить, что объектом распарывания была особь женского пола.

В морге находилось еще три или четыре покойника с грубо зашитыми животами. Они были разложены по полкам и снабжены номерками – ожидали вывоза на погост. Вадим не проявил к ним интереса и тихо подошел к сгорбившемуся над конторкой Гловскому.

– Приветствую, Александр Георгиевич, – произнес он громко и в который раз подивился акустике этого скорбного места с низко нависшим потолком. – Думали, я не р-разгадаю?

По дороге Вадим заготовил речь – собирался обличить паука по всей форме. Догадка, что паук – это Гловский, пришла к нему сразу после того, как он вспомнил, кому принадлежал один из почерков, чьи образцы он обнаружил в доме у Тюкавина. Второму значения не придал – видно же, что записи старые. А вот написанное Гловским было свежим, сделанным совсем недавно. Скажите на милость, какое отношение может иметь ленинградский анатом к сбрендившему московскому анестезиологу? И тут все сразу вырисовалось, да так отчетливо, что он не усомнился ни на миг.

Это он, Гловский, всадил нож в скрученное одеяло, будучи уверенным, что убивает Вадима. Пробраться в палату было для него плевым делом – вышел из своего ледяного чертога, поднялся на пару этажей, отослал за чем-нибудь дежурную медсестру, и все. И если бы убийство состоялось, кто бы подумал искать среди персонала больницы? Мог бы воспользоваться ланцетом, но прибег к ножу. Орудие, наводящее на мысль о бандите с улицы.

Это Гловский зарезал скульптора Самсонова. Для умелого потрошителя, ежедневно свежующего человеков, совсем не сложно. И наконец, у него на руке татуировка с пернатым змеем, типичная для Южной Америки. Вот откуда свечи, притупляющие разум и делающие индивида податливым материалом. Гловский, несомненно, бывал за океаном, набрался там опыта у индейских шаманов, помножил его на современные научные познания и получил оружие, способное сокрушить мир.

Он из бывших. Пережил революцию, убедил всех, что лоялен к Советской власти, а сам вынашивал планы по ее свержению. Выбивая лучших из лучших – одного за другим, – он методически лишал страну ее интеллектуального, политического и культурного потенциала. Но теперь вакханалии будет положен конец.

Вот что приготовился сказать Вадим, входя в мертвецкую. И сказал бы, но приметил, что Гловский сидит за конторкой как-то слишком деревянно. На оклик не среагировал никак – не вздрогнул, не шевельнулся. Будто не услышал.

Вадим положил ему руку на плечо. От этого прикосновения анатома перекосило, и он стал боком съезжать со стула. Вадим отпрянул назад, дав телу упасть на пол.

Гловский не подавал признаков жизни. Да и как он мог их подавать, когда лоб его под седым чубчиком был разворочен пулей? Кровь еще сочилась, перемешанная с той субстанцией, которая, по словам Александра Георгиевича, являлась всего лишь слизью. Теперь это и вправду не более чем слизь, лишенная каких бы то ни было мыслительных свойств.

Стреляли минут пять назад, не ранее. То есть Вадим уже находился в здании больницы. Его удивило, как это никто не услышал выстрела, раздавшегося в гулком склепе, но потом на ум пришел виденный у Тюкавина глушитель, и стало ясно. Если подобными приспособлениями снабжены все заговорщики, то они могут запросто половину больничных обитателей перекокать, прежде чем кто-либо поднимет тревогу.

Вадим вывернул карманы убитого, вытряхнул из них всякую всячину: расческу, талоны на обед в больничной столовой, стерженек из неизвестного металла размером с карандаш… Для чего он? Когда Вадим вывалил собственность анатома на конторку, стерженек притянулся к шляпке вбитого в столешницу гвоздика. Магнит!

Вадим бегло оглядел помещение, которое и без того было ему хорошо знакомо. Стерженек смахивал на отмычку, но единственная имевшаяся здесь дверь отпиралась обыкновенным ключом. Вот он, лежит на конторке рядом с расческой. Непроницаемые каменные стены. Каменный пол. В уголке, где лежала совлеченная с мертвых одежда, застелен плетеной циновкой. Вадим не из уверенности, а скорее для самоуспокоения спихнул свалявшиеся тряпичные комья в сторону, отринул циновку и обнаружил под ней вдавленный в плиты лючок, а в его середке – отверстьице, как раз под диаметр стерженька. Всунул намагниченную палочку в дырку, и там, внутри, что-то к чему-то притянулось. Цок! – шероховатая крышка отделилась от пола. Теперь ее ничто больше не держало.

Вадим поддел ее пальцами, без усилия откинул. Ни сыростью, ни плесенью из лаза не тянуло. Надо полагать, подпол оснащался исправной вентиляцией и дренажной системой, справлявшейся с болотистой почвой Ленинграда.

Заглянуть в открывшийся люк Вадим не успел. Позади зашуршало, и он обернулся, пронизанный острой спицей испуга.

Увиденное заставило испугаться еще сильнее. Женский труп на столе приподнялся, спустил босые ноги, скинул покров.

– Хай! – поприветствовала Эмили бывшего напарника. – Айм глэд ту си ю.

Вадим быстро взял себя в руки. Дешевая выходка, годная для цирковых рыжих. Прежде он не замечал за Эмили склонности к такого рода шуткам, но это не повод прудить в штаны с переляку. Так и не заглянув в люк, он разогнулся, придал лицу спокойное выражение. Показал рукой на застреленного Гловского.

– Это ты его?

– Я.

– Что, живым взять не удалось? Или получила приказ о ликвидации?

Эмили не ответила. Если не считать босых ног, она была полностью одета, причем не в эротичный наряд, делавший ее похожей на девушку легкого поведения, а в платье цвета мясной подливы, застегнутое доверху. Носком правой ноги она пошерудила под столом, выдвинула оттуда теннисные туфли, обулась.

– Значит, в ОГПУ уже р-рассекретили паука? – выпытывал Вадим, недовольный ее немногословностью.

– Какого паука? А, ты про Гловского… Он не паук. Так, паучишка. И с чего ты решил, что я здесь по заданию ОГПУ?

– А как же?..

Он ничего не понимал. Эмили почувствовала это и подарила ему ядовитую, но вместе с тем самодовольную улыбку.

Он сменил тон, заговорил, как быдляк с Петроградской стороны:

– Чего лыбишься? Колись, кто тебя прислал!

– О, май литл фрэнд! – рассмеялась Эмили, хотя слово «литл» едва ли было уместным – Вадим превосходил ее ростом раза в полтора. – Нет никакого паука. Нас было трое: Тюкавин, Гловский и я. Теперь этих двоих не стало.

– Хочешь сказать, что все это придумали вы втроем?

Вадим ощущал себя как простак на базаре, которого объегорил ушлый наперсточник.

– Рассказать? Лэт ит би. – Эмили соскочила со стола, расправила оборки платья. – Все началось с моего отца. Его звали Николаем, он был врач от Бога, учился в Италии, написал штук двадцать научных работ. Но ему не везло. Во-первых, он опередил время, ни одну из его книг и статей не приняли в печать, потому что посчитали, что он ку-ку. – Она покрутила пальцем у виска. – Профессора в институтах говорили, что он шарлатан и его надо отправить в Бедлам. А во-вторых, перед войной он примкнул к социалистам, участвовал в митингах, а однажды вышел на баррикаду и стрелял из винтовки в жандармов. Его арестовали и сослали к ненцам на Печору.

– Это его записки я видел в доме у Тюкавина? – рискнул угадать Вадим.

– Хиз, – утвердительно кивнула Эмили. – Он писал их шифром, который, кроме него самого, знаю только я. В ссылке он занялся новыми разработками. Его навещал Тюкавин… они когда-то познакомились в Неаполе и с тех пор дружили… У Тюкавина были какие-то снадобья, которые он раздобыл, когда странствовал по Латинской Америке. А отец тогда параллельно с хирургией занимался психофизикой… или как там правильно?.. У него были наработки по внедрению в сознание чужой воли. Перепробовал разные методы, остановился на кинематографе. Говорил: когда-нибудь с помощью синема будут всему человечеству мозги прополаскивать. А если еще придумают, как его по проводам в каждый дом доставлять… Террибл!

– Получается, комбинацию с лишним кадром, свечами и музыкой придумали Тюкавин и твой отец?

Эмили зафыркала, как рассерженная кошка:

– Пф! У Тюкавина в хэде полторы извилины, куда ему! Папа все сам придумал, испытал на собаке, а она возьми и загрызи какого-то местного охотника… На отца это такое сильное импрэшн произвело, что он прекратил все опыты и пропал.

– Как это?

– Власть к тому времени поменялась, он уже не был поднадзорным. Уехал с Печоры, и с концами. Никто его с той поры не видел.

– И ты не знаешь, где он сейчас?

– Нет. Ни писем, ни звонков – ничего. Скорее всего, погиб где-то в тундре… Но Тюкавину перед тем удалось выкрасть его рукописи. Он привез их мне, умолял расшифровать. Я согласилась. Это было единственное, что у меня осталось на память о фазере.

– А Гловский? Он-то откуда взялся?

– Это приятель Тюкавина. Тот с ним в Колумбии познакомился, Гловский ездил туда в составе санитарной миссии по борьбе с какой-то эпидемией.

Вадим узнал уже немало, хотел бы спрашивать и дальше, но Эмили надоела игра в одни ворота, и она перехватила инициативу.

– Мне без хэлпа никак. Я теперь одна. От Гловского пришлось избавиться, у него в последнее время шарики за ролики заехали. Убил Самсонова, боясь, что через него выйдут на нас. Рвался и тебя прикончить, особенно когда узнал о твоих сверхспособностях. Кричал, что ты нас всех раскроешь. А я была против.

– Почему? Он же в итоге оказался прав… Вот я здесь, и мне почти все про вас известно.

Эмили ошпарила его кипучим взглядом. Карман ее платья оттягивал револьвер, это легко определялось по очертаниям провисшего тонкого ситца. Она, не таясь, достала оружие с навинченной на ствол втулкой глушителя, навела на Вадима.

– Я сказала себе: ты будешь мой. Неважно как. Если не захотел по-хорошему, значит, по-плохому.

Вадим не дрогнул. Отчего-то зрела уверенность, что она не выстрелит. Он ей нужен во многих своих ипостасях.

Он улыбнулся широко и бесстрашно.

– Что, не вышло запрограммировать меня, как Коломойцева? Р-решила действовать другими способами?

– Коломойцев – комариная личинка, – презрительно промолвила Эмили. – Нужен был для мелких поручений и информации, что творится в угро. Попался на обнаженку. Есть такие маньячные пиплы – им голый зад покажи, и у них уже слюни текут… Как у нашего Петрушки.

– Кто убил Дзержинского? Горбоклюв?

– Он. От меня мало что потребовалось: проводила его до Лубянки, а перед входом проиграла музычку и налепила на ладонь кнопку с отравленной иглой.

– А почему на Тюкавина эта музыка не действовала? Он же вместе со мной… и вместе с другими кино смотрел, свечной гарью дышал…

– У него было противоядие. Не удивлюсь, если такое же, как у тебя.

– Ты знала, что я защищен?..

– Предполагала. Но мне и не хотелось превращать тебя в марионетку. Ты не Коломойцев, не Зайдер… Я хочу, чтобы с твоей стороны это было сознательное решение. Выбирай. Уан, ту, фри…

Револьвер покачивался в ее руке. Нет, не выстрелит.

– Совсем спятила? Чтобы я помогал тебе уничтожать гордость страны? Заодно с контрой я никогда не был. И не буду!

Слишком высокопарно заговорил. Прорвало, ничего не сумел с собой поделать.

На лице Эмили отразились совсем не те эмоции, которые он ожидал увидеть.

– Уничтожать? Контра? О, пур бой! Как же ты далек от истины… Идем!

– Куда?

– Туда. – Она указала револьвером на отверстый лаз. – Ты же рвался посмотреть, что там такое?

«Хуже не будет», – подумал Вадим и подошел к люку, ведшему в подпол. Туда спускалась кирпичная лесенка, он сошел по ней и очутился в подвальчике чуть меньших размеров, чем размещавшаяся над ним мертвецкая. Подвальчик был разгорожен матерчатой кулисой, Вадим не видел, что за ней сокрыто. Зато на глаза попался большой шкаф, разделенный на секции, каждая закрыта дверкой.

– Кладовка, – дала пояснение Эмили, сойдя следом и захлопнув крышку люка. – Спроектировали и построили вместе с корпусом больницы полтораста лет назад. Планировали хранить на холоде медикаменты или еще что-нибудь, но не слишком удачное расположение – прямо под моргом. Больница разрослась, появились новые кладовые, а про эту забыли. Гловский наткнулся на нее случайно, оборудовал, поставил магнитный замок, провел электричество. – Эмили повернула выключатель на стене, зажгла лампочку. – Теперь о ней знаем только мы с тобой.

Вадим, не слушая ее, подошел к шкафу. Дверки были пронумерованы – от 1 до 30.

– «Я 13»! – соскочила с языка новая догадка. – Номера ячеек!

– Еще один балл в твой актив. А теперь открой. Любую.

Вадим наугад отворил одну из дверец. За ней стояла закупоренная медицинская банка, наполненная раствором, в котором плавал человеческий мозг.

– Мы убили этих людей в настоящем, – проскрипела Эмили, – чтобы сохранить их для будущего. Тюкавин получил доступ к их медкартам, узнал правду. Есенина не стало бы уже через полгода. У Фрунзе был букет болячек, организм изношен. Год-два – и туда же, в могилу.

– А Котовский? – спросил Вадим, не в состоянии отвести взгляд от банки.

– Злокачественная опухоль. Он никому не рассказывал, но есть рентгеновский снимок… Мы лишь избавили их от мучений.

– Надо же, какие добрые! Само человеколюбие…

– Не иронизируй. Мы ускорили процесс расставания с лайфом, чтобы в их мозгах не развились необратимые последствия. Теперь нэкст дженерэйшн получит их в целости и сохранности. Отец изучал опыты профессора Бахметьева по сохранению живых тканей с помощью глицерина и усовершенствовал его метод. Все это собрание, – она любовно погладила боковину шкафа, – может храниться многие годы.

Вадима фантастический прожект изумил, но в то же время позабавил.

– Долго же придется ждать, пока хирурги научатся вкладывать старые мозги в новые тела!

Эмили была настроена серьезнее некуда.

– Ты слышал об опытах Брюхоненко? Он изобрел автожектор, аппарат, поддерживающий искусственное кровообращение. С его помощью можно проводить операции, которые еще вчера казались нереальными. Ай билив… скоро пересадка мозга станет обычным делом.

– Я бы не был так уверен…

– От тебя и не требуется. Главное, что поверили там. – Эмили возвела ствол револьвера к потолку, над которым находилась покойницкая. Жест выглядел двусмысленно, но Вадим истолковал его правильно.

– Как же я сглупил! Надо было сразу понять, что вас поддерживают наверху. Иначе черта лысого ты устроилась бы в ОГПУ и втерлась в доверие к Менжинскому. И Гловскому не поручали бы вскрытия всех этих людей. – Он взглянул на шкаф-мозготеку почти с ненавистью.

Эмили сохраняла невозмутимость.

– Зэтс райт. Нам удалось заинтересовать нашими идеями кое-кого из верхушки. Нас поддержали. Но сам понимаешь, внедрять такой план на официальном уровне было невозможно. О нем знают считаные персоналии, этого достаточно. То естьбылодостаточно, пока не появился ты и все не испортил. И теперь из нашего врага ты должен стать союзником.

– Почему?

– Как видишь, замыслы у нас благие. Кстати, знаешь, при чем здесь Авалон? Это остров блаженства из кельтской мифологии, место, где король Артур ожидает своего воскрешения. Символично, правда? Я сама подобрала песенку, со мной согласились…

Упоминая своих высоких покровителей, Эмили всячески избегала конкретных фамилий, но Вадим и так знал, кто над ней стоит. В начале прошлого года был смещен с ключевых постов один виднейший большевик, соратник Ленина, его позиции изрядно пошатнулись, и он пытался сколотить собственную оппозиционную группировку. Политический авантюрист, революционер-романтик, он вполне мог предпринимать самые экстраординарные шаги для достижения цели.

– И это все, что ты хотела мне сказать?

– Да. Больше тебе пока знать не нужно. Но если ты согласишься сотрудничать с нами и докажешь, что тебе можно доверять…

– Ничего я не собираюсь доказывать. Даже если у вас и получится воскресить этих людей, – он с силой захлопнул раскрытую дверку шкафа, ввергнув Эмили в сильное беспокойство, – то они уже не будут такими, как прежде. Вы сделаете из них р-ручных терьеров, и под р-руководством твоего хозяина они натворят немало бед… Нет, я не с вами.

– Ты хорошо подумал? – задала вопрос Эмили, и ее тон Вадиму не понравился. Так говорят игроки, у которых в рукаве припрятан убийственный джокер.

Она подошла к кулисе и отдернула ее.

Вадим похолодел. В той части подвала, которая раньше была скрыта, стояла больничная каталка, а на ней лежала Аннеке. Истощенная, с кожей землистого оттенка, но все равно узнаваемая. Любимая, родная, единственная в мире…

Он дернулся к ней, но Эмили перенацелила револьвер на каталку и глухо промолвила:

– Еще один стэп, и я ее убью.

Вадима из холода кинуло в жар. Он готов был поставить на кон собственную жизнь и, если не повезет, погибнуть. Но погубить Аннеке?..

– Если ты в нее выстрелишь, тебе конец, – пообещал он. – Зэ энд. Я задушу тебя голыми руками, сверну шею, загрызу… Тебе не жить!

В зрачках Эмили сверкнуло любопытство. Она никогда еще не слышала от него ничего подобного. А он воспользовался заминкой и отчаянно поддал ногой снизу по ее локтю. Выбить револьвер удалось – тот отлетел за каталку.

Вадим протянул пятерню, чтобы схватить Эмили за горло, но был обезоружен ее кротким, по-детски невинным взглядом.

– Я тебя люблю, – сказала она то, что в настоящей ситуации прозвучало совершенно дисгармонично. – Но ты любишь эту бедную девочку. Я не стала бы в нее стрелять. Если бы я ее убила, это причинило бы тебе невыносимую боль. А тому, кого любишь, нельзя делать больно. Дай мне слово, что ты никому не расскажешь о том, что увидел и услышал здесь, и мы расстанемся. Забирай свою лопарку и уходи.

Так просто? Вадим не верил своим ушам. А Эмили протянула ему руку в знак примирения.

– Не трогай!

Кто это сказал? Вадим инстинктивно отдернулся от Эмили. Она разом утратила кротость, с хищным оскалом подалась к нему, и он заметил у нее на ладони что-то маленькое, игольчатое. Понял: это рукопожатие стало бы последним в его жизни. А потом она перетащила бы его труп в морг, вложила в руку револьвер и убедила бы всех, что гражданин Арсеньев застрелил анатома Гловского, после чего скончался от апоплексии. Воображения у нее хватит.

Вадим метнулся к упавшему револьверу, но Эмили устремилась к каталке, на которой Аннеке – невероятно! – уже не лежала, а полусидела, опершись на подушку. Эмили занесла над ней ладонь со смертоносной колючкой, однако Вадим ткнул каталку пяткой в колесо, и она отъехала в другой конец подвала, врезавшись в шкаф. Загремели банки, послышался звон разбитого стекла.

– Ноу!

Эмили сорвалась с места, пытаясь спасти сосуды с бесценным содержимым. Вадим не стал мешкать, схватил револьвер и выпустил в нее весь барабан.

Она зашаталась, бессознательно ухватилась за ручку дверцы с номером 13, повисла на ней. Шкаф, и без того раскачанный, окончательно утратил устойчивость и всей своей массой опрокинулся на Эмили, подмяв ее под себя. Банки вывалились из ниш, покатились по полу, выплескивая чудо-раствор и склизкие сгустки.

Вадим успел подхватить Аннеке, сдернуть с ложа и отскочить с ней вбок. Когда раскололась последняя банка и все стихло, он пересохшими губами коснулся бескровных губ любимой и прошептал:

– Все! Авалон исчез в волнах, но мы с тобой спаслись…