Торгрим задумчиво цедил пиво, слушал болтовню Эрны. Голова тяжелела, будто со сна. Кузнец удивленно потер лоб рукой. И с глазами что-то произошло: полумрак кузницы представлялся зыбким маревом, очертания предметов качались и плыли. Парень зажмурился, но стало еще хуже: под веками завертелись огненные круги.

«Да что же это со мной? – недоуменно подумал Торгрим. – Никогда так не было…»

– Торгрим? – встревожилась Эрна, протянувшая было руку к кружке. – Ты меня слышишь?

«Слышу», – хотел сказать кузнец, но с его губ не слетело ни звука. Хотел взмахнуть рукой, но не смог: все члены онемели. Торгрим рывком вскочил на ноги… точнее, ему показалось, что вскочил.

Эрна со страхом смотрела, как могучий кузнец приподнялся, шатаясь, и тяжко упал на бок. Силясь встать, оперся на руки. Девушка бросилась к Торгриму, подставила плечо, но где ей было удержать парня вдвое тяжелее себя. Эрна метнулась к кадке с водой в углу, черпанула ковшом, но он лишь скрежетнул по днищу. Рабыня помчалась за помощью, толкнула тяжелую деревянную дверь, та не поддалась, Эрна замолотила в нее кулаками. Торгрим слабо застонал, заворочался на полу. Дверь не открывалась.

Эрна встала на лавку, ударила кулаком в деревянные ставни маленького окошка. Заперто снаружи! Стало трудно дышать, кузница наполнилась дымом. Девушка подхватила с верстака небольшой увесистый молоток, намереваясь выбить ставни, но закашлялась, вытерла пот со лба. Да они горят!

Кузница вспыхнула быстро, будто кто загодя маслом облил. Запалили с четырех углов, соломенная крыша занялась мгновенно – ночь была ветреной. Люди во дворе, конечно, увидели, подняли крик. Кто-то бросился к колодцу с ведрами, кто-то схватился за багор.

Эрна кинулась к Торгриму. Дернула его за волосы, ударила по щеке.

– Торгрим, вставай! Горим! Помоги-и-ите! – Голос девушки сорвался.

Кузнец открыл глаза, Эрна схватила его за руку.

– Торгрим!

– Уходи, – шевельнул губами кузнец. – Беги, Эрна.

– Нет. – Она заплакала. – Что с тобой?

– Не знаю. – Даже в полумраке было видно, как Торгрим побледнел. – Ног не чувствую. Эрна, дай мне молот. Вон, у наковальни.

Легко сказать – дай! Эрна волоком протащила по полу тяжеленный молот. Торгрим оперся на него, девушка обхватила его за спину. Крыша над очагом прогорела, стало нечем дышать, но кузнец поднялся на ноги. Сделал три неверных шага, заваливаясь на Эрну. Та стиснула зубы: девушке казалось, что у нее вот-вот треснет хребет.

Помощь пришла: кто-то из воинов Рагнара вышиб полено, подпиравшее дверь. Торгрим в обнимку с Эрной скатились по ступенькам, упали в грязный снег, все в поту и копоти. Затрещала крыша, проваливаясь внутрь, огонь взметнулся кверху…

Торгрим жадно глотал холодный воздух, перед глазами все кружилось. Потом кузнец встал на четвереньки, и его шумно вырвало.

Они с Эрной, конечно, не угорели, а вот имущество спасать было поздно: объятая пламенем кузница полыхала все жарче. Примчалась разбуженная Торвейг, собрались воины. Женщины охали и причитали, жалели Торгрима. Молчаливого работящего парня уважали в Винтерхейме.

Сам Торгрим ни удивления, ни испуга не выказал. Он сразу понял, что кузницу не спасти, уж больно быстро и сильно разгорелся огонь. Отец ладил, Эгиль. По правде сказать, большого богатства старый викинг не нажил. Люди болтали, что Эгиль отдал все, что у него было, за красавицу из Гардарики на рабском торгу. Будто бы торговал девчонку какой-то сиятельный владыка из восточных стран, да только досталась она Эгилю. Родила сына, а потом умерла.

Молодой кузнец покрепче стиснул в кулаке два оберега, что болтались на шее: отцовский молот Тора и материнское серебряное колечко. Он часто разглядывал это кольцо, что не лезло ему даже на мизинец: неведомый искусник сплел в косицу серебро и золото, а по внутреннему кругу пустил бежать навстречу друг другу двух волков.

Стало ощутимо легче. Эрна стояла рядом на коленях, тревожно заглядывала в глаза.

– Все хорошо, – сказал кузнец девушке. – Не тревожься.

Кузница догорала.

Больше у Торгрима ничего не осталось. Значит, точно судьба ему подаваться в викинги и мечом добывать золото и славу, как некогда отец. Сейчас вскроется лед, и ветер наполнит тугие паруса драккаров, запутается в снастях. Дружные весла вспенят морскую синь. Торгрим так силен, что сможет один ворочать тяжелым веслом на носу драккара. Он непременно заслужит место на носу, где сидят самые доблестные воины. Пусть он молод и опыта недостает, но бьется Торгрим не хуже прочих, это все признают. Да что говорить, кроме него в Винтерхейме нет человека, способного одолеть берсерку Торвейг! И Вигмарр, ярлов сын, проигрывал Торгриму две схватки из трех. Вигмарр сам позвал его в хирд!

Напуганная Эрна жалась к плечу Торгрима, ей было очень страшно. Кто поджег кузницу? Кому сирота-кузнец мог перейти дорогу?

Рабыня, конечно, предпочла бы обвинить Торвейг, от нее все беды. Точнее, от того, что Рагнарова дочь берсерка и оборотень. Так-то она всегда тихая была, спокойная, воды не замутит. Пока не появилась в Винтерхейме колдунья-финка. С Торгримом опять же дружила…

…хотя Торвейг вроде бы ни при чем. Стоит, хлопает глазами спросонья. Рансу, как всегда, рядом. Маленькая финка смотрела на Торгрима с сочувствием, потом наклонилась, легонько коснулась лба.

– Худо тебе?

Торгрим вытер рукавом закопченое лицо. Он сидел на земле в одной рубашке и не ощущал холода.

– Бывало лучше.

– Молока попей, – посоветовала финка. – Отрава и выйдет.

– Чего? – Кузнецу показалось, что он ослышался.

– Молока, говорю. Лучше оленьего.

Торгрим сглотнул, ощутив горечь во рту. Глаза видели как прежде, но мерзкая слабость никуда не делась. Впервые собственное тело, сильное и крепкое, подвело кузнеца. Было не по себе, чего уж там скрывать. Руки-ноги дрожали, как у немощного старца, зато хоть голова перестала кружиться.

Рыжий Олаф подошел к парню, присел на корточки, хлопнул по плечу.

– Сами живы? Ну и добро! Как же ты, Торгрим, так оплошал?

Кузнец сжал кулаки:

– Я оплошал?!

– Заснул, что ли? С девкой, – Олаф, ухмыляясь, кивнул на Эрну, – понимаю! А угли, поди, до конца не прогорели?

– Какие угли? – вмешался Хакон-кормщик, нахмурив густые темные брови. – Там крыша пылала, что твой очаг. Пожгли кузню.

Торгрим мрачно кивнул. Осторожно поднялся на ноги, его мутило. Если финка права, то чем его угораздило отравиться? Старый Эгиль, бывало, посмеивался, мол, у сына желудок выкован из железа: мальцом Торгриму не раз случалось тянуть в рот что ни попадя. Раз наелся сырых грибов вместе с другими ребятишками: один мальчик умер, двое хворали неделю, а кузнецову сыну – как с гуся вода.

– Да кому ее поджигать-то? – Олаф поскреб в затылке. – Ты, кузнец, вспомни, может, задолжал кому? Али невесту отбил? Ладно, пошли в общий дом. Рассвет скоро.

Взбудораженные люди разошлись, но мало кто в Винтерхейме спокойно спал в эту ночь.

Торвейг, как обычно, улеглась вместе с Рансу, заботливо укрыла финку одеялом. Улучив момент, она переговорила с Оттаром и Гудредом: берсерка намеревалась сама за себя постоять на суде. Она, в конце концов, оборачивается медведицей, а не Рансу, ей и ответ держать!

– Рансу ведь не рабыня, так?

– Нет! – вскинулась Торвейг. – Рансу моя подруга!

Гудред-судья развел руками:

– Значит, финка свободная женщина. И она сказала свое слово на суде перед людьми и богами.

Развернулся и ушел. Торвейг с ненавистью смотрела ему в спину. Оттар взял ее за локоть.

– Сигват-ярл уж точно будет недоволен, если ты выйдешь сама.

– Плевала я на Сигвата, – не задержалась с ответом Торвейг.

– Веришь в свою правду, берсерка?

– Конечно верю. Мерзкая ложь Мерет не поможет ей!

– Значит, боги защитят твою финку, – вздохнул Оттар. – Большое дело, Торвейг, когда за тебя другой готов вынимать угли из огня.

– Оттар, а если спрятать Рансу, а? Ну, скручу ее да запру в сарае?

– Сообразила? – Оттар усмехнулся. – Что ж… тогда лучше не в сарае, а в погребе. И шубу ей найди, околеет от холода.

Подумал немного, пригладил бороду.

– Я, конечно, буду молчаливее рыбы.

– Тогда на рассвете, – кивнула Торвейг. – Я выручу Рансу. Она, верно, не подумав сказала.

Торвейг открыла глаза, едва на темном небе занялась заря. Осторожно повернулась, потянула на себя одеяло, намереваясь спеленать им Рансу, только финки рядом не было. Торвейг принялась ждать: мало ли, в нужник пошла. Не дождавшись, раздосадованная берсерка отправилась на поиски.

Рансу-финка с облегчением выкатилась из-под полатей. Торвейг трижды туда заглянула, а вот сунуть руку не догадалась. Похоже, Рансу научилась отводить глаза. Останься она в племени, может, стала бы шаманкой. В носу вдруг стало мокро, финка запрокинула голову. Скосила глаза и увидела тоненькую струйку крови из левой ноздри. Эх, слишком долго держала морок, все ждала, когда Торвейг уберется, боялась разбудить ее шагами.

Вот тебе и научилась!

Так и не найдя Рансу, Торвейг вышла во двор. Люди глазели на нее, некоторые показывали пальцами. Самые предприимчивые загодя устроились поближе к судьям, чтобы ничего не пропустить. Гудред мрачно восседал на скамье, кутался в подбитый мехом плащ. Рагнар стоял за его правым плечом, Сигват – за левым. От этого судье было неуютно. На краю скамьи сидел Оттар, он ободряюще кивнул Торвейг, а рядом с ним – вот уж диво дивное! – Гуннхильд. Надо ли говорить, что Силье находилась при Виглафе, а у входа стоял десяток воинов Рагнара, снаряженных как на битву?

Торгрим-кузнец, бледный после ночного пожара, стоял, опираясь на боевой топор Торвейг. Берсерка поначалу хотела взъяриться – кто ему позволил трогать ее оружие? – но передумала. Кузнец выглядел так, что краше в гроб кладут, и было похоже, что его треплет лихорадка. По совету Рансу Торгрим напился парного козьего молока, до утра его еще два раза вывернуло. Что ел? Вяленую зубатку, репу с луком. Свежий хлеб – Фрита-стряпуха дала. Эрна тоже ела этот хлеб, и ничего дурного с ней не случилось. Пиво разве что? Кувшин наполняла Брюнья. Олаф еще говорил, что ярл приказал угощать пивом всех мужчин в Винтерхейме – день выдался нелегким. Эрна не пила… так-так… но остальные ведь пили!

…да только кроме кузницы Торгрима ничего больше не сгорело. Кому же он так насолил? Рассчитано верно: опоенный неведомым зельем парень уж точно не выбрался бы, не случись рядом Эрны. За такое до конца жизни благодарить положено.

Из женского дома вышла Мерет. С высоко поднятой головой, ярким румянцем на щеках. Зеленые глаза невесты Виглафа блестели от пролитых слез, но поступь ее была легка. Мерет надела простое платье из некрашеной шерсти, на ее шее не блестели дорогие украшения. И то верно, виданое ли дело наряжаться, когда жених при смерти, а ты идешь наказывать обидчиков?

Торвейг, как обычно, влезла в порты да рубаху, перетянулась широким кожаным поясом. Растрепанная рыжая грива – ярлова дочка не озаботилась заплести косы или собрать волосы в узел, как делали прочие девушки. У Оттара отпали все сомнения. Торвейг невиновна, что бы ни произошло на той проклятой поляне. Ей бы сейчас казаться скромницей, опускать очи долу – но дочь Рагнара, оборотница и берсерка, выглядит так, как выглядит всегда. И плюет на тех, кому это не по нраву. Если ты прав, притворяться нет нужды.

Хорошо, что Торвейг нравится Кетилю – славная выйдет пара. Торвейг нужен именно такой муж, рассудительный и спокойный. Юнец годами, Кетиль был мудрым и знающим, как зрелый мужчина. Уж верно, найдет в своем доме место для Рансу, и сумеет уговорить отца, и…

Рансу-финка неожиданно возникла прямо перед судейской скамьей. Гудред крякнул от удивления, Рагнар ухмыльнулся, а Сигват нахмурился. Ярлы только что спорили насчет суда богов: Рагнар стоял за то, чтобы девицы не железо из огня вынимали, а камни из кипятка. А еще лучше – пусть встанут обе на морском берегу в одних только нижних рубашках. И пусть каждая обернется холстиной, вымоченной в воде. На ком быстрее высохнет ткань – та и права. Сигват возражал: в Рогаланде, мол, испокон веку пытают огнем, не водой. Спор прекратил Гудред-судья: пусть будет огонь, как принято. И пусть Мерет Сигватсдоттир и Рансу-финка достают из огня не железо, а угли. Каждой положат на ладонь раскаленный докрасна уголек. Каждая сделает десяток шагов, а потом люди посмотрят на нежные девичьи ладони.

– Да ты, Сигват, в край рехнулся, – проворчал Рагнар. – Обеих безрукими сделать хочешь? И дочь не жалко?

Сигват с достоинством пригладил темную бороду, глянул исподлобья.

– За Мерет правда, значит, с руками ее ничего не случится. Финке твоей не поможет ее кодовство!

– Я прослежу, – пообещал Гудред-судья, – чтобы все было по чести.

Рансу кивнула, Мерет печально улыбнулась. Финке все еще было трудно говорить, лицо смотрелось единым багровым синяком с желтыми краями. Но раскосые темные глаза ее глядели безмятежно.

Что ж, разложили большой костер посреди двора, рыжее пламя весело взметнулось к небесам. Кетиль Книжник встал рядом с Торгримом, тяжело опиравшимся на топор, мимолетно подосадовал, что здорово уступает кузнецу в росте. Торвейг сидела на земле, скрестив ноги, смотрела на свою подругу.

Рансу и Мерет одновременно сбросили плащи, подошли к судье. Гудред внимательно осмотрел их руки, сказал засучить рукава. Пусть видят все, что девушки не начертали на коже защитных рун, не прибегли к ворожбе, чтобы отстоять свою правду.

Вот и угли готовы. По знаку Гудреда рыжий Олаф хмуро взялся за кузнечные клещи. Не больно ему хотелось класть алые угли в девичьи ладони, но кому-то надо было это сделать.

– Ну, девка, держись, – буркнул он Рансу, подошедшей первой. Финка сдвинула брови и протянула маленькую смугловатую ладонь. В толпе жалостливо охнула какая-то женщина. Рансу не изменилась в лице, только с шумом втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

И неторопливо пошла свои десять шагов.

Мерет тоже спокойно приняла раскаленный уголь, даже не дрогнула. Так же спокойно и медленно двинулась вслед за Рансу.

Финке казалось, что уголь прожег ладонь до кости, но посмотреть было страшно. От боли темнело в глазах, Рансу смахнула набежавшие слезы свободной рукой. Три шага, пять. Девушка повернулась посмотреть на Мерет. Дочь Сигвата шагала легко и свободно, обратив лицо к посветлевшему небу, с легкой улыбкой на губах.

Шестой шаг. Седьмой. Рансу быстро-быстро задышала носом, скрипнула зубами. Три шага осталось, всего три! Рука прогорала. Тошнотворно воняло паленой плотью. Финка старалась не думать, что это ее плоть.

Торвейг так сжала кулаки, что ногти впились в кожу.

Восемь, девять, десять. Десять! Всё!

Толпа затихла.

Гудред-судья сам вылил Рансу на руку полведра ледяной колодезной воды. Сигват проделал то же самое с Мерет. Бледная до зелени финка отважилась глянуть на свою ладонь и ужаснулась: обугленная красно-черная рана. От обморока удержало только жгучее любопытство: уж если ей, правой, суровые северные боги так явили свою волю, что же там с Мерет? У лживой наветчицы, поди, рука навовсе должна отвалиться? Нельзя не признать, что нежная красавица держалась крепко, как закаленный боец. И шла прямо да свободно, белой лебедью плыла. Рансу-то шаталась, словно под сильным ветром…

Финка не сразу поняла, почему Рагнар с Сигватом и сам Гудред в остолбенении смотрят на Мерет. Потом глянула сопернице на руку – и чуть не бросилась протирать глаза. На ладони Мерет не было ожога! Нежная кожа даже не обуглилась, только покраснела, как под летним солнцем. Будто Мерет не горящий уголь несла в руке, а кусок масла. Будто ей вообще не было больно…

Рансу готова была поклясться собственной жизнью, что Мерет положили на ладонь такой же раскаленный уголь, даже, может, чуть побольше, она видела, как Олаф подцепил его щипцами. Финку замутило, она стала медленно оседать в грязный снег. Как такое вообще возможно?! Как можно пронести уголь из огня, и чтобы кожа не прогорела?!

«Прости, Торвейг, я тебя подвела». По щекам Рансу побежали слезы. Боги свершили свою волю, а значит… что это значит?

С утра кутавшееся в тяжелые низкие облака солнце наконец явило себя, залив ярким светом двор. У Торгрима заслезились глаза, стоило ему взглянуть на небо. Кузнец видел, что судья порядком удивлен. Словно результат испытания вышел совсем, совсем не таким, как ему представлялось…

Но вот Гудред поднялся со скамьи, вышел в круг вместе с Мерет и Рансу. Торвейг вскочила на ноги, вперилась взглядом в подругу, финка горестно покачала головой. Зато дочь Сигвата прямо-таки светилась от гордости. Сам Сигват тоже сиял, как пузатый начищенный кубок. Рагнар же был мрачнее тучи.

– Боги свершили свою волю! – громко сказал Гудред. – Я осмотрел руки обеих девушек. Кто не верит, может убедиться сам. Мерет Сигватсдоттир выходит правой, она выиграла суд! Тебе, Торвейг, платить виру за навет. И отвечать по закону за содеянное!

– Виру?! – рявкнула Торвейг. – О, не сомневайся, я заплачу!

– Я заплачу. – Рагнар смотрел поверх головы судьи, голос его был тяжелым, слова падали, как свинцовые гирьки на чашу весов. – Пусть Сигват-ярл скажет, как сильно его обидели слова, что говорили здесь в защиту моей дочери. Заплачу золотом или серебром по слову ярла, мне едино.

– Я купец, – улыбнулся довольный Сигват, – и, говорят люди, не из последних. Выгоду не привык упускать. – Он с достоинством оправил пояс, едва сошедшийся на толстом животе. – Но с тебя, Рагнар, я ничего не возьму. Я остаюсь тебе другом и родичем.

Рагнар недоверчиво прищурился.

– Несмотря на то что Торвейг оказалась чудовищем и убила братьев… брата, – продолжил Сигват-ярл. – Это не твоя вина.

– Подойди сюда, Торвейг, дочь Рагнара из Винтерхейма! – воззвал Гудред.

Берсерка повиновалась.

– Смотри!

Торвейг взглянула на покрасневшую ладонь Мерет и обгоревшую – Рансу. Нахмурила густые брови.

– Что скажешь?

– Скажу, что все одно Мерет лжет, – упрямо повторила Торвейг.

– По-твоему, боги ошиблись?

– Не мне судить. А только Мерет…

– Хватит! – Гудред ударил кулаком по своей ладони. – Вот тебе мое слово, Торвейг. Тебе и всем людям. – Он набрал воздуха в грудь. – Торвейг Рагнарсдоттир да будет изгнана, как преступница и братоубийца. Я объявляю ее вне закона!

Люди ахнули. Заплакал ребенок, на него зашикали.

– Сигват-ярл и его дочь отказываются от виры за навет, обиды не держат. Да будет так!

Торвейг поднялась на цыпочки, высматривая мать, но госпожи Гуннхильд не было на месте.

Рагнар подошел к судье, они коротко переговорили. Похоже, спорили, Гудред был недоволен, Рагнар нажимал.

– Ты уйдешь из Винтерхейма в течение получаса, Торвейг, – приговорил судья. – Уходи, как есть. Помни, что нет у тебя больше семьи и рода, ты никто и ничья, нидинг. И закон больше тебя не защищает.

– Закон… – Берсерка коротко хохотнула, сплюнула себе под ноги. – Задницу подтереть таким законом, пожалуй, сгодится!

Рансу-финка снова опустилась на снег, ее ноги не держали. Рада бы встать, но предательская слабость мешала. Начался озноб. Рука распухла, дергала и горела. Торвейг подняла ее на руки, закинула на плечо одним движением, будто мешок с овсом.

– Эй, Мерет!

Красавица обернулась. Между ней и берсеркой стояло два десятка воинов Рагнара и еще люди ее отца.

– Я однажды приду за тобой, – спокойно сказала Торвейг, глядя прямо в зеленые очи. – Я убью тебя, Мерет.

Дочь Сигвата передернула плечами, лицо ее выразило сочуствие.

– Я и знать тебя не знаю, девица.

Потом скальды сложат песни о суде богов в Винтерхейме. Там Торвейг будет обращаться в медведицу и призывать на голову соперницы немыслимые кары, а колдунья-финка сплетет страшное заклятие. Но красавице Мерет, лебеди белой, оно не повредит.

Торвейг заботливо укутала обмякшую финку в плащ, перехватила поудобнее и пошла к воротам не оглядываясь. Душившая ее ярость испарилась, как утренняя роса. Торвейг силилась понять, как могло случиться, что боги оправдали лживую дрянь Мерет, а ей самой теперь уходить… куда?

– Торвейг!

Голос Сигвата. Этому чего еще надо?

Вместе с ярлом Торвейг догоняли пятеро его воинов. Рагнар и Олаф шли за ними.

– Я не запросил виры с тебя и твоего отца. Но эта финка тоже свидетельствовала против моей дочери. И она должна быть наказана!

Торвейг ощерила зубы в усмешке. Ей и вправду было почти весело.

– Оставить Рансу? Что ж…

Девушка бережно уложила подругу в снег. Финке было худо. Даже через синяки, испятнавшие ее лицо, было видно, какая Рансу бледная.

Торвейг выпрямилась, откинула волосы за спину, лицо ее разгорелось.

– Идите возьмите!

Два года назад в этом же самом дворе Торвейг стала берсеркой. Девчонка голыми руками раскидала в стороны здоровенных мужиков, переломала им кости. Сейчас она тоже была безоружной, но, пожалуй, еще опаснее, даром, что ли, воинскую науку превзошла.

Торгрим-кузнец вышел вперед, встал рядом с рыжей дочерью Рагнара. Рукоять топора перекочевала из его ладони в ладонь Торвейг, та мельком глянула.

– Оплетку заменил?

– Ну.

Берсерка крутанула топором над головой, лезвие со свистом рассекло воздух.

– Кто первый?!

Желающих не было. Рагнар с Оттаром обнажили мечи, встали справа от Торвейг.

– Ты знаешь закон, ярл. – Властным взмахом руки Гудред расчистил себе дорогу. – Торвейг изгнана из Винтерхейма!

– Полчаса еще не истекли. – Рагнар ощерился совсем как Торвейг. – Если кто-то хочет забрать у моей дочери эту несчастную финку… что ж, пусть попытается. Я потом покажу, где земля помягче, чтобы могилу выкопать.

Сигват-ярл резко развернулся и пошел прочь.

Торвейг приладила топор к поясу, наклонилась было к Рансу, Торгрим перенял обмякшее тело финки.

– Помогу.

– Ты сам еле на ногах стоишь, – усмехнулась Торвейг. – Где твоя сила, кузнец?

– А ты вообще вне закона, – огрызнулся парень. Поднял легонькую Рансу, понес.

У тесаных ворот оба остановились. Торгрим замялся. Пошарил в поясе, вытащил золотую монету. Ту самую.

– Держи.

– Нет. – Торвейг мотнула головой.

– Я очень виноват перед тобой, Торвейг.

– Чем же ты провинился? Что скрутил меня на поляне?

– Если бы, – вздохнул парень.

Торвейг только сейчас разглядела, какие синие у кузнеца глаза. Как у нее самой, у отца и братьев. Будто смотрел человек в высокое небо над горами, а оно возьми и отразись в глазах, как в зеркале.

– Возьми. Куда пойдешь?

– Туда, где есть справедливость, – не замедлила с ответом Торвейг. – А за Мерет я еще вернусь, вот увидишь. У меня будет свой корабль и воины!

Торгрим смотрел на нее со странным выражением. Берсерка протянула ему руку.

– Бывай, кузнец.

Он помедлил. В синих глазах была горечь.

– Когда ты узнаешь, что я сделал, то и знаться не захочешь.

– Как я узнаю, коли ты не говоришь?

Торгрим переступил с ноги на ногу, как застоявшийся конь.

– Бывай, медведица.

Торвейг приняла из его рук финку, подумав, взяла и монету. Чего не брать, если дают. Весь Винтерхейм смотрел ей вслед. Рагнар подошел к дочери, обнял.

– Я запру ворота. До завтра никто отсюда не выйдет.

– Думаешь, за нами погонятся?

– Всякое бывает.

– Я невиновна, отец.

Рагнар тоже смутился, как Торгрим давеча.

– Как бы то ни было, ты моя дочь, Торвейг. Плоть от плоти. Другой у меня нет… да мне другой и не надобно.

У берсерки к горлу подкатил комок, в груди стало горячо.

– Ты и правда оборотень?

– Ну, бываю иногда. – Торвейг скривила губы в усмешке. – Это не колдовство, это… я.

– Это тебе. – Рагнар протянул дочери широкие охотничьи лыжи. Добротные, смазанные жиром. Торвейг помчится быстрее ветра.

– И вот это. – В руку девушки лег туго набитый кошель.

Ворота закрылись. Вот теперь всё.

Рагнар сдержал свое слово, выставил воинов. До завтрашнего дня из Винтерхейма не выскользнет и мышь.

Ярл мог себе что угодно думать, а только у госпожи Гуннхильд особое мнение имелось. Ворота ей не открыли, конечно, но подставили руки и плечи. Перебравшись через частокол, женщина немного постояла, унимая сердцебиение. Потом поправила котомку за плечами и встала на лыжи. Сделала несколько неуклюжих шагов, потом приноровилась, побежала. Теперь и не вспомнить, когда последний раз вставала на лыжи. В девичестве еще, точно. Вместе с Силье бегали по опушке, скатывались с гор. Они с рыбацкой дочерью были молочными сестрами – мать Гуннхильд умерла родами. Кормила ее Трюд, матушка Силье, молока хватало на двоих.

Гуннхильд остановилась, вытерла вспотевший лоб. Лыжный след, оставленный Торвейг, тянулся к лесу.

– Эгей! – долетело из Винтерхейма.

Кто-то шел уже по ее следу. Женщине не было нужды приглядываться, она и так знала. Кетиль, конечно. Жених.

Гуннхильд покрутила головой: ой, лихо! Думала ли она, хозяйка Винтерхейма, уважаемая жена и счастливая мать, что все вот так обернется? Что вместо свадебного пира в ее дворе соберутся люди на тризну? Что сыну ее вместо брачного ложа достанется погребальный костер? Что второй сын тоже не станет женихом, а дочь – невестой? Торвейг теперь никому не станет невестой, она вне закона. Даже имя ее запретят упоминать… но Гуннхильд все равно будет помнить. Они с Силье вырежут на кости руны, которые сохранят Торвейг, куда бы ни лежал ее путь.

Взмыленный Кетиль обогнал Гуннхильд, пошел впереди. Идти по проторенной лыжне было легче, но женщина все равно отставала. Ловок Кетиль на лыжах бегать, спору нет. Жаль, не получилось породниться… Старый Хродмар, когда узнает о божьем суде, точно ославит их на всю округу, язык у старика острее жала стрелы. Наверняка попеняет сыну: вот, мол, кого ты хотел привести в дом.

Но сильнее сожаления о несладившихся свадьбах Гуннхильд томила вина. Не томила даже, жгла, как злая крапива. Может, будь она поласковей к дочери, ничего бы и не случилось? Торвейг не стала бы перекидываться в медведицу? Ну и что, что она берсерка, высокая и сильная? Мало, что ли, девок да баб оружие поднимает? Есть такие, что вместе с мужьями ходят на боевых кораблях. Взять девицу из Гардарики, что приехала тогда забирать Рагнарову жизнь. Гуннхильд часто ее вспоминала. Лицо изгладилось из памяти, конечно, случись встретиться, нипочем не узнаешь. Да только побила ее гардская воительница крепко, даром что тот бой тренировочным был, не смертельным. И Рагнара опять же ранила на острове.

Торвейг они догнали уже в лесу. Берсерка кромсала ножом плащ, делала для Рансу люльку, чтобы повесить за спину. В кочевых племенах женщины так носят детей.

Гуннхильд все не могла отдышаться, под ребрами кололо, она держалась за бок. Кетиль просто стоял, опустив голову. Он вправду хотел помочь, только не знал чем. И сейчас ругал себя последними словами: мог бы догадаться прихватить для Торвейг ну хоть что-нибудь. Денег с собой у него не было, но можно было бы раздобыть. Одолжить, украсть, наконец!

Торвейг просветлела лицом, увидев мать. Что бы там ни говорил Гудред-судья, у нее есть род, есть семья.

– Я вернусь, матушка, – сказала девушка. – Я вернусь, ты только не забывай меня. Виглаф очнется и расскажет, как все было.

– Я, Торвейг… – Гуннхильд сняла рукавицу, повертела ее в руках, – я тогда хотела, чтобы выкрали Рансу. Мерет взялась помочь, это были люди ее отца.

– Теперь неважно уже. – Торвейг хмуро махнула рукой.

– Мерет завтра же уберется из Винтерхейма вместе с Сигватом.

Торвейг равнодушно пожала плечами. Гуннхильд скинула со спины котомку, достала сверток.

– Это Силье дала. Из финкиного короба. Дай руку ей перевяжу!

Гуннхильд наложила на чистую тканину мази из маленького горшочка: Рансу летом собирала травы, сушила, толкла, потом смешала со свиным салом, потом долго томила все это на водяной бане.

– А ты, Кетиль, чего здесь? – Торвейг сверкнула глазами.

– Попрощаться. – Обычно речистому Книжнику было нелегко говорить, слова застревали где-то в груди. Он собрался с духом.

– Я хотел посвататься к тебе по весне.

– Я знаю. Рансу говорила.

– Все-то она знает, твоя финка…

– Я бы не пошла за тебя, Кетиль.

– Я знаю, – невесело улыбнулся парень. – Ты берсерка и оборотень, а я не герой из саги и не прославленный воин, как Рагнар.

Торвейг смотрела поверх его головы, щурилась на солнце.

– Да.

Кетиль кивнул, встал на лыжи:

– Удачи тебе, Торвейг.

Он неторопливо пошел назад. Гуннхильд крепко обняла дочь, расцеловала в обе щеки, смахнула набежавшие слезы.

– Я вернусь, – повторила Торвейг. – На своем корабле и с собственным хирдом! Только вы меня дождитесь.

Гуннхильд подумала, что сама в юности была такой же отчаянной. В семнадцать лет не верится, что навсегда – это значит до смерти. Да и смерть – это то, что случается с другими, а сам себе кажешься заговоренным. Сейчас Торвейг уйдет, Винтерхейм скроется за лесом. Больше ее не оборонят родные стены или отцовское слово. Всей защиты – старый боевой топор в руках, да еще вторая природа, чуждая, звериная.

– Я не верю, что ты убила брата. Что бы там ни было на божьем суде.

– Но я медведица. Оборотень.

– Ты моя дочь прежде всего. Мы ведь увидимся еще?

Настала очередь Торвейг заключить мать в объятия. Мимоходом девушка удивилась, какая Гуннхильд, оказывается, невысокая. Матушка всегда казалась ей большой, крепкой, надежной, как скала у берега. Как славно было в детстве, наигравшись во дворе, примчаться к ней и уткнуться в колени! Гуннхильд и Силье учили Торвейг рукоделию. Хоть и ярлова дочь, а лентяйкой и белоручкой расти негоже, мало ли как жизнь повернется. Только вот никто не думал, что повзрослевшая девица сменит иглу и вязальный крючок на боевое железо.

– Увидимся, – пообещала Торвейг.

Ни она, ни Гуннхильд не представляли толком, что значит наказание, определенное судом. Наказание было страшным – отныне девушка нигде не найдет приюта и крова. Про вину Торвейг будут говорить у каждого очага, навеки заклеймив ее братоубийцей. Позор и проклятие падет на Рагнара и весь его род. Если же кто-то захочет отнять у Торвейг жизнь, закон ничего не спросит с этого человека, кем бы он ни был. Хоть даже и рабом. Правда, убить Торвейг Рагнарсдоттир не так просто…

Мать и дочь долго стояли, не размыкая рук. У обеих разрывалось сердце, но глаза оставались сухими. Женщины севера стойки и мужественны, они не привыкли проливать слезы.

Но вот Гуннхильд снова встала на лыжи, махнула ожидавшему ее Кетилю. Торвейг достала из котомки красивый шерстяной платок, накинула на голову Рансу, перевязанную руку устроила на груди у финки. Взвалила ее на плечи, стянула концы плаща в узел. Ничего еще не кончено, так-то! Пока стоит Винтерхейм, ей есть куда возвращаться. Однажды она вернется. И не тайно, под покровом ночи, а ясным днем.

Стойкости Торвейг хватило ровно на две сотни шагов. Когда Гуннхильд и Кетиль исчезли из виду, берсерка осторожно спустила свою ношу и рухнула на землю. Заплакала, закричала, колотя кулаками по твердому слежавшемуся снегу, царапая щеку о жесткий наст. Почему так?! Почему? Как же так, боги?! Тор-громовержец, почему не ударил ты молотом с небес, почему не испепелил лживую дрянь Мерет твой гнев? Как же вышло, что ее ладони не страшны оказались раскаленные угли?

– Торвейг, – прошелестела Рансу. – Не плачь.

Очнулась! Торвейг вскочила, точно подкинутая, размазывая по грязным щекам слезы, склонилась над подругой.

– Эк ты меня спеленала, – шепнула Рансу. – Разворачивай, я сама пойду.

– Далеко уйдешь, – проворчала Торвейг, – тут снега по колено, а лыжи у нас одни.

– Ты прости меня. – Из глаз финки скатилось несколько слезинок. – Не смогла я тебя уберечь.

– Ты себя уберечь не смогла! – Торвейг яростно тряхнула волосами. – Болит ведь рука?

– Нет, – солгала Рансу. – Почти не больно уже.