Погони за ними не было. Может, кто и шел следом, да не возмог настичь. Снова повалил густой снег, шел до заката. Суровая северная весна не спешила сменять жестокую зиму.

На ночлег остановились глубоко за полночь. Торвейг осторожно устроила снова впавшую в забытье Рансу на куче собранного лапника, свалила молодую сосенку, обрубила сучья. Смолистое дерево весело вспыхнуло, затрещало. Рыжее пламя осветило измученное лицо Торвейг. В спутанные косы набились иголки и мелкие веточки. Каменная усталость туманила разум, валила с ног. Торвейг, конечно, могла бежать на лыжах полдня, как и любой из воинов Рагнара, но попробуй побегать по лесу, да с немалым грузом на плечах, да на каждый куст оглядываясь.

Красноватые отблески ложились на лоб финки, на бледные щеки. Торвейг подтянула колени к груди, крепко задумалась, уложив на руки рыжеволосую голову. Куда идти? Через лес они выйдут на другой берег залива, там, конечно, живут люди. Долетит ли до них весть о ее изгнании? Может, найдется вождь, что пожелает взять ее на корабль? Вместе с Рансу, конечно. А если она не выживет? Финке бы лежать сейчас в тепле, под меховым одеялом, пить молоко с медом, да где его взять?

А рука? Что с раной? Торвейг осторожно распутала повязку, понюхала: нет, гнилью не тянет. И гноя нет, если и был, мазь все вытянула. Заживет, должно быть.

Девушка и сама не заметила, как согрелась и уснула. Чуть ли не до полудня спала. Не слышала, как встала Рансу. Как раскрыла мешок, что дала Гуннхильд, достала котелок. Понюхала воздух, уверенно направилась в лес.

Рансу вернулась с горстью листочков брусники. Рыжеватая болотная вода пахла торфом, но финка сделала глоток, кивнула самой себе, принялась раздувать угли. Не очень-то ловко было управляться с одной рукой. Запнувшись за торчавший из снега корень, Рансу наступила на брошенные лыжи, одна хрустнула. Торвейг подняла встрепанную голову, схватилась за топор, но, увидев финку, заулыбалась до ушей.

– Ох, Торвейг… – Рансу подняла сломанную лыжу.

– Да пес с ней! Ты идти сможешь?

Финка даже не успела ответить. Торвейг, вставшая было на ноги, снова рухнула на землю, выгнулась дугой, волосы разметались. Началось!

Рансу не в первый раз видела, как подруга оборачивается, но все равно ее взяла оторопь. Могучий зверь поднял голову, глядя в упор синими глазами. Глазами Торвейг.

Медведица стояла недвижно, тяжело дышала. Рансу протянула руку, коснулась густой жесткой шерсти на загривке, погладила уши. Осмелев, положила перевязанную ладонь на лоб зверя. Медведица раскрыла пасть, вывалила язык между острых клыков. Запах ее был тяжелым и резким. Рансу решилась.

Маленькая финка увязала небогатые пожитки в одеяло, с трудом приволокла топор, отыскала пояс Торвейг. Медведица ждала. Рансу взвалила узел на могучую спину зверя, вскарабкалась сама. Помогая себе зубами, соорудила что-то вроде упряжи из веревки, надсадно закашляла. Лоб горел. Финка обвязалась вокруг живота, привалилась к узлу, проверила, надежно ли закреплен топор. Медведица фыркнула, переступила с ноги на ногу и неспешно двинулась к чаще. Рансу закрыла глаза.

Так и шли. К ночи Торвейг обратилась снова. Поели лепешек и вяленого мяса, заботливо приготовленного Гуннхильд, Рансу заварила своих трав. Почти не разговаривали, только смотрели друг на друга. Обеим было невесело. Рансу, выплывая из омута боли, вспоминала, как приняла в ладонь раскаленный уголь. Боль была страшной… но все напрасно! Торвейг изгнана. Тоже, возомнила о себе, шаманка! Неумеха, вот кто! Поделом ей, хоть совсем без руки остаться!

Спать улеглись рядом с костром, Торвейг осторожно устроила голову финки на своем плече, уставилась в звездное небо. Не сбиться бы с дороги. Торвейг помнила, как Хакон-кормщик учил ее искать путь по звездам, мореходу без этого никуда. Ярлова дочка слушала вполуха: зачем, мол, ей, берсерке, звезды? Ей что, корабль водить? Может статься, ответил Хакон, что придет такой черед. И заставил-таки накрепко затвердить науку. Что ж, на память Торвейг не жаловалась. Теперь пришел черед благодарить Хакона. Рансу плоха. То ничего, оживает, а то проваливается в тяжелый горячечный сон, вот как сейчас.

Минуло три дня, потом еще один. Стало голодно, припасы истаяли, как и не было их. Торвейг, когда принимала человеческий облик, прямо-таки набрасывалась на еду. Раз им повстречался отощавший за зиму волк, щелкнул зубами, злобно рыкнул, но поспешил убраться с дороги.

На пятый день они вышли к небольшому хутору. Четыре дома были обнесены частоколом, пятый стоял на отшибе. Девушки решились просить ночлега. Рансу кашляла все надрывней, отвары из трав не помогали. Финка тяжело шла, проваливаясь в снег, опираясь здоровой рукой на крепкую сучковатую палку, что срубила ей Торвейг.

День клонился к закату. Торвейг решительно стукнула в ворота. Открыл ей воин в стеганой куртке, с копьем в руке, подозрительно оглядел с головы до ног.

– Кто таковы? Откуда идете?

– Из Рогаланда, – ответила Торвейг.

– Ага, – мужик усмехнулся в бороду, – что нового в Рогаланде?

– Так, – неопределенно пожала плечами Торвейг. – Переночевать пустите?

– Нет. – Воин помрачнел. – Не велено. Не взыщи, девица. И это… лучше бы вам обратно в лес убраться.

– Я заплачу! – Торвейг поспешно вывернула из кошеля серебро.

– Нет!

Ворота захлопнулись.

Торвейг аж моргнула от удивления. Она и помыслить не могла, что усталому путнику можно отказать в ночлеге. В Винтерхейме так не поступали. Всем известно, что Всеотец Один иногда бродит по земле и стучится в двери под видом простого странника. Великие беды падут на голову того, кто откажет в гостеприимстве постучавшему в дверь! И то сказать, место на лавке они с Рансу просидят? Или в сарае не найдется охапки соломы, что послужит им постелью?

Рансу всем телом навалилась на свою палку, запавшие глаза лихорадочно блестели. Торвейг скрипнула зубами. Что за люди тут живут?

– Пойдем туда. – Берсерка кивнула на бедный домишко, сиротливо черневший неподалеку.

Рансу послушно повернулась.

– У них тут даже собак нет, – шепнула финка. – Ты заметила?

– У них тут сердца нет, – буркнула Торвейг. – В доме моего отца никому не отказывали в ночлеге и приюте!

– Твой отец благородный человек, – согласилась Рансу. – Не все люди таковы.

– Не все, – покривилась Торвейг.

Они встали у порога. Домик смотрелся нежилым: провалившаяся в нескольких местах крыша, рассохшиеся бревна, однако из маленького окошка тянуло очажным дымом.

Берсерка решительно стукнула в покосившуюся дверь. Послышались шаги, но открывать не спешили. Торвейг толкнула дверь и шагнула через порог.

На внезапно выросшую в проеме рыжую чужачку с топором испуганно смотрели девушка и мальчик лет семи, оба худые и бледные до прозрачности. Похоже, они ожидали увидеть кого-то другого…

– Здравствуй, хозяйка, – как можно вежливее сказала Торвейг. – Нам бы переночевать.

– Сколько вас? – совсем тихо спросила девушка.

– Двое. – Торвейг посторонилась, осторожно перевела Рансу через порог. Финка обессиленно прислонилась к стене. – Моя подруга больна. Ей согреться нужно.

Большие глаза девушки, смотревшиеся двумя озерами на бледном лице, наполнились слезами. Она тихо, как-то по-старушечьи заплакала, утираясь рукавом.

Мальчик встал, выпрямился, поднял подбородок.

– Мы рады принимать вас под своим кровом, достойные женщины, – серьезно сказал он. И покраснел. – Только вот…

На пол упала чья-то тень. В дверях стояла седая старуха с вязанкой хвороста на согнутой спине. Она с усилием распрямилась, сбросила свою ношу, задрала голову, разглядывая Торвейг.

– Никак, гости у нас? – спросила она ничего не выражающим хриплым голосом. И добавила равнодушно: – Беда.

– Да какая беда-то?! – взорвалась Торвейг. – Что происходит у вас тут?

– А ты не кричи, – так же равнодушно отозвалась старуха. – Я скажу, какая беда. Хочешь – оставайся, а нет – ступай себе.

Рансу уложили на лавку. Бледная девушка, так и не проронившая ни единого слова, принесла ветхое, но теплое одеяло, укрыла финку. Мальчик подкинул хворосту в очаг.

– Это вот, – старуха указала на девушку, – моя внучка, Бирна. Некогда ее называли красавицей… пока она светлые очи свои не выплакала. Случилось так, что посватался к ней парень из соседней деревни, хороший такой, работящий. Но бедный.

Торвейг внимательно слушала невеселый рассказ. Пока никакой беды она в случившемся не усматривала.

– Хёгни ушел в вик. Он желал вернуться с добычей, сладить дом и назвать Бирну своей женой, как положено. Но боги не дали ему ратной удачи… долгой жизни тоже не дали. Хёгни погиб в своем первом бою, так нам сказали. А к моей внучке посватался другой, купеческий сын. Я же говорю, она была красавицей.

Старуха замолчала, чутко прислушиваясь к чему-то. Брат с сестрой тоже затихли. Торвейг стало не по себе.

– Сразу после свадьбы Хёгни вернулся за ней.

– Как это… вернулся? Он же погиб?

– Погиб, – качнула головой бабка. – Он стал драугром.

– Кем? – прошелестела Рансу. – Кем стал?

– Драугром. – Торвейг поежилась. – Это неупокоенный мертвец. Он приходит за живыми.

– Он приходит мстить за свою обиду, – таким же бесцветным голосом продолжила старуха. – Он приходил уже трижды. В первый раз он убил моего зятя, отца Бирны. Потом ее мужа. Потом – старшего брата.

Бирна всхлипнула.

– Он придет снова. За нами. А теперь решай, красавица, хотите ли вы остаться под нашим кровом.

– Почему вы не ушли? – спросила Торвейг.

– Куда? – горько усмехнулась старая женщина. – Нам некуда идти.

– Почему никто не постоял за вас? Не нашлось крепких рук, способных держать оружие?

– А почему ты, девица, идешь издалека и ищешь ночлега под нашим бедным кровом? А?

– Меня изгнали, – угрюмо ответила Торвейг.

– Драугр, – подняла голову Бирна, – не боится стали. Ему не страшны мечи и копья, и стрелы его не берут. Он убьет нас всех. Он обещал. Я говорила батюшке… он мог уйти! Взять Орма, – она кивнула на мальчика, – и бабушку. Но он не побежал. Не побежал… – Бирна обхватила голову руками и стала раскачиваться из стороны в сторону. – Не побежа-а-а-ал…

– Она, вишь ты, умом повредилась, бедная, – тихо сказала старуха. – Мне что, я свое пожила. Внучат бы сберечь. Ты, милая, отдохнешь, да ступай своей дорогой. Незачем вам помирать.

– Он безлунными ночами приходит, – прошептал Орм. Глаза у него стали как блюдца. – Вот как сегодня.

– Поэтому эти… – Торвейг повела подбородком в сторону хутора, – тыном от вас отгородились?

– Соседи. – Бабка скрипуче засмеялась, держась за бока, будто крючило ее. – Боятся нас. Выселили вот сюда… но они не нужны драугру. Он приходит за Бирной. Вот как оно поворачивается…

Рансу приподнялась на локтях, натянула одеяло до подбородка. Торвейг обменялась с ней взглядами.

– Мы никуда не уйдем, – твердо сказала берсерка.

Финка сжалась в комок, снова закашляла.

– Хворая? – Старуха повела острым подбородком. – Где-то у меня был барсучий жир. Бирна поможет, разотрет.

– Я сама могу. – Торвейг сняла куртку.

Рансу покачала головой: не надо, мол. Повинуясь бабкиному приказу Бирна достала откуда-то глиняный горшочек, обвязанный тряпкой, подсела ближе к финке.

– Что ж, гостьи дорогие, угостить бы вас с дороги, а нечем, – вздохнула старуха. – Ячмень в том году не уродился совсем, только на пиво и хватило, не на хлеб. Похлебки разве что?

Орм понятливо кивнул, подкинул в огонь еще хвороста.

Невеселая это была трапеза. Торвейг молча ела бедняцкую похлебку из лука, репы и сушеной рыбы, стараясь не морщиться. Ни хлеба, ни соли не было. Понятно, почему они все такие худые и бледные. Торвейг вспомнила сытую красную рожу мужика, не пустившего их с Рансу за тын. Соседи! Бросили мальчишку с девушкой и старухой на произвол судьбы! Так не поступают мужчины!

– Это ты, должно быть, наловил рыбы? – кивнула она Орму.

Паренек смутился:

– Да, я. То есть мы с бабушкой вместе ходили!

– Он сам, – прошамкала старуха. – Орм славный. Наш защитник.

– Я хотел бы и вправду быть таким! Защищать! – Паренек сжал худенькие кулачки. – Я хочу быть доблестным воином! Только… драугра никто не победит.

– Он никогда не оставит нас в покое, – мрачно прокаркала бабка. – Драугр явится снова.

«Это мы еще посмотрим», – подумала Торвейг, но благоразумно промолчала.

Ей было страшно, хотя девушка не признавалась даже себе. Торвейг крепко верила в свою силу и не боялась врага из плоти и крови. Драугр – дело иное. Неупокоенный мертвец сильнее любого из живущих, усталости не ведает, раны ему не страшны. Торвейг помнила, как в детстве сидела на коленях у матушки, слушая жуткие сказки о нежити. Долгими зимними вечерами женщины коротали время за работой, сидя у очага. Старая Нанна великая знательница была разных историй. Она рассказывала таинственным полушепотом, как восстают из могил зловещие мертвецы, как утопленники затягивают на дно рыбаков, как черное колдовство отнимает жизни… Девочке еще долго вой ветра казался стонами мертвецов, жаждущих крови, а малейший шорох заставлял сжиматься в комок под одеялом. Бывало, до рассвета ворочалась, боясь заснуть. Как тогда досадовала семилетняя Торвейг, что выговорила себе право спать на полатях в общем доме, а не в покоях родителей! Несколько раз убегала к Силье-рыбачке, сбивчивым шепотом делилась своими страхами. Силье гладила ее по голове, отодвигалась на самый край постели, пропуская девочку к стенке. Спи, Торвейг, никто тебя не тронет в Винтерхейме. Хирдманны Рагнара прогонят любого драугра или йотуна, если он надумает сунуться. Успокоенная девочка засыпала. Наутро страшные видения бледнели, призраки развеивались. Мертвецы спокойно спали в курганах. Можно было идти в кузницу к Эгилю и пугать его сынишку леденящими кровь историями. Торгрим не верил и громко смеялся: если, мол, какая нежить и явится к порогу, так отец кого хочешь вобьет молотом в сырую землю!

Да, в сагах благородные герои всегда побеждают, ну так песни для того и складывают, чтобы у людей была надежда. Чтобы спрашивали себя каждый раз: а как поступил бы доблестный Сигурд на моем месте?

«Хорошо было Сигурду, – вздохнула девушка. – Искупался в драконьей крови и стал неуязвимым!»

Рансу отогрелась и спокойно уснула. Торвейг принялась готовиться к бою: придирчиво осмотрела лезвие топора, повесила на пояс тяжелый нож. Мальчишка Орм вертелся рядом, завороженно смотрел, как берсерка протирает синеватую сталь. Когда девушка стала переплетать растрепанные косы, осмелился протянуть руку к оружию.

– Нравится? – усмехнулась Торвейг.

– Очень! Ты валькирия, да? Как тебя зовут?

– Торвейг.

– Это значит, тебя хранит Тор, так? – Огромные глаза парнишки вспыхнули восторгом.

– Наверное.

Ага, конечно, хранит. Торвейг помрачнела, вспомнив судилище. Нет, в этом мире можно рассчитывать только на себя. И на Рансу, конечно. Маленькая финка взяла горящий уголь, чтобы этого не пришлось делать Торвейг. А если бы сейчас не подруга, а она сама страдала и не знала, как унять боль в ставшей бесполезной руке?

– Неужели думаешь отбиться? – Старуха шаркающей походкой дошла до двери, проверила засов.

– Отобьюсь. Я берсерка!

– Вон оно что, – не удивилась хозяйка. – Только уходить вам уже поздно. Не успеете.

Насчет безлунной ночи бабка не ошиблась. Темнота сгустилась такая, что хоть глаз коли, в двух шагах ничего не разглядишь.

В маленьком домике стало тихо, слабенько сопела спящая финка. Торвейг сидела у порога, скрестив ноги, устроив топор на коленях. Чтобы схватить его и нанести удар, ей хватит одного мгновения. Бирна снова заплакала, застучала зубами, старуха накрыла ее голову передником, обняла, погладила по вздрагивающим острым плечам.

Шаги во дворе. Показалось? Торвейг встала, прижалась лицом к рассохшимся доскам, но ничего не увидела. И тут дверь содрогнулась от мощного удара! Да что дверь – вздрогнул весь дом.

Торвейг оглянулась: бабка и внуки застыли у очага. Рансу проснулась, села на постели. Глаза ее были ясны. Существо, что бродило снаружи, больше не ломилось в дом. Торвейг вспомнила: нечисть и нежить в силах переступить порог, но только если хозяин откроет дверь, без того никак. Вот поэтому у добрых людей принято стучать трижды – драугр стучит один раз.

Берсерка прислушалась: во дворе было тихо. Выжидает? Чует ли мертвец, пришедший за живыми, что Торвейг готова драться?

– Торвейг, – одними губами шепнула финка. И указала глазами наверх.

Полусгнившие доски на крыше не могли долго выдерживать его тяжесть. У Торвейг враз пересохло во рту. Теперь шаги драугра услышали все. Он оседлал конек и жутко захохотал. Никто из живых так смеяться, конечно, не мог. А потом принялся скакать по крыше, разбрасывая кору и куски дерна. Охваченные ужасом хозяева бросились к дверям, и в этот миг крыша провалилась. Мертвец спрыгнул внутрь.

Бирна дико закричала, пытаясь отодвинуть тяжелый запор. Как назло, дверь перекосило от удара, засов заклинило. Орм бросился помогать сестре. Торвейг оттолкнула бабку себе за спину, перехватила топор взмокшими ладонями.

Драугр был огромен, куда выше человеческого роста. На обтянутом синюшной кожей черепе еще сохранились волосы, в провалившихся глазницах тлело алое пламя. Широченные плечи, длинные мощные руки, свисающие чуть ли не до земли. Сгорбленная спина отнюдь не мешала ему двигаться с паучьей ловкостью. Полуистлевшая одежда не могла скрыть смертельной раны: Хёгни погиб, когда чей-то меч проткнул его насквозь. Рана до сих пор кровоточила, только кровь была черной. Ужасный трупный запах наполнил дом. Ржавым двуручным мечом мертвец легко, точно палкой, разворошил очаг, раскидал горящий хворост по углам. Он не торопился: знал, что догонит жертву. Тот, кто умер, не знает усталости, страх и сомнения ему тоже не ведомы.

Дверь наконец поддалась, все трое с криками выкатились во двор. Рансу не уходила, стояла у порога. Торвейг медленно пятилась к ней: в тесном домишке даже топором не размахнешься.

Выгнав всех на улицу, драугр снова захохотал. Потом уперся плечом в стену, она шатнулась.

– Эй, ты! – крикнула Торвейг. – Не трожь!

Мертвец поднял голову. Правой щеки у него не было: через разложившуюся плоть виднелись полусгнившие зубы. Уставился на Торвейг. И не спеша пошел.

Берсерка прыгнула на него сама: крепкие ноги легко бросили вверх тело, замахиваясь для страшного рубящего удара. Таким можно развалить человека надвое, но драугр давно уже не был человеком. Он быстро вскинул руку, без большой натуги встретил бешеный замах крестовиной меча и саданул Торвейг в грудь кулаком. Берсерку отнесло в сторону, рукоять, словно живая, вывернулась из ладони, боль пронзила запястье. Рухнув на землю, Торвейг откатилась в сторону, спасаясь от собственного топора: драугр, похоже, был обоеруким. Свистнул меч над рыжей головой, берсерка, не успев подняться, снова змеей бросилась на землю. Кувыркнулась через голову, оказавшись на ногах, выдернула нож из-за пояса. Получай!

Бросок ее был точен, с пяти шагов и дети малые не промахиваются. Лезвие вошло в глазницу. Драугр, не останавливаясь, равнодушно вытащил нож. Так человек, идя по лесу, смахивает паутину с лица.

Что ж… Торвейг поднялась с пустыми руками. Как убивать того, кто уже мертв? Вот твоя битва, берсерка, здесь все всерьез, не как во дворе Винтерхейма. Это там против тебя вставали братья, отцовские хирдманны да Торгрим-кузнец. Друзья, верные соратники. Ставили друг другу синяки, разбивали носы – было. Приходилось и вывихи вправлять, и кровь останавливать – тоже было. Но никто не хотел чужой смерти или раны. Тот же Торгрим, удерживая берсерку в костоломном захвате, все же старался силу соизмерять, дабы не изувечить девушку.

– Уходи, – прохрипел вдруг драугр. В груди у него булькало и клокотало, но говорил он внятно.

– Нет. – Торвейг покачала головой, стараясь унять дрожь в голосе. – Я не уйду.

За спиной у берсерки было четыре жизни. Отдать их этому чудовищу?

– Тебе никто не чинил обиды! – раздался вдруг голос Рансу. – Уходи с миром!

Маленькая финка обнимала мальчика, тот уткнулся головой ей в живот. Бирна сидела у ног Рансу и тряслась как припадочная. Старуха стояла, опираясь на палку, сморщенное лицо ее выражало безмерную усталость.

Вместо ответа драугр атаковал. В прежней жизни Хёгни, должно быть, слыл неплохим бойцом, а сейчас ему, мертвому, было нечего бояться.

Разделявшее их с берсеркой расстояние драугр покрыл одним прыжком, пустил меч низом, намереваясь подсечь Торвейг ноги, а топором уже добить. Если бы мертвец мог чувствовать, ему бы случилось удивиться: девушка не подпрыгнула, как сделал бы любой, уходя от предательского удара, а, наоборот, обвалилась назад. Коснулась земли плечами, оттолкнулась руками – и бросила себя вперед живым тараном. Ударила драугра ногами в грудь, тот не устоял. Торвейг бросилась отнимать свой топор, вцепилась обеими руками, дернула, с тем же успехом она могла вырывать, скажем, дерево из земли. Смрадное холодное дыхание щекотнуло ей волосы, к горлу подступила тошнота. И тут Бирна учудила: подхватилась на ноги и кинулась вперед. Рансу схватила было ее за плечо:

– Стой, глупая, куда!

Девица вырвалась и побежала к своему мертвому жениху с диким криком:

– Я здесь! Меня убивай!

– Бирна!

Мальчик бросился за ней, но тут уж финка не оплошала, догнала в три шага, дернула за руку.

– Пусти! Бирна-а-а!

Девица, похоже, рехнулась: бежала прямо навстречу своей смерти. Торвейг перехватила ее, но спятившая Бирна продолжала тянуть руки к драугру. Тогда берсерка не церемонясь отшвырнула девушку прочь. Топор пришлось выпустить. Жуткие глазницы драугра уставились на Бирну.

– Она позвала меня. Сама! – прорычал он. – Моя!

Торвейг поспешно откатилась в сторону, уходя от удара мечом. Счастье, что драугр при всей своей чудовищной силе двигался не очень споро. Пока что Торвейг была быстрее. У нее ныл ушибленный бок, болели ребра, саднили руки, но это все не страшно. Только бы отнять топор.

Берсерка снова оказалась на пути мертвеца, закрыла собой Бирну. А, пусть будет как будет! Не давая ему толком размахнуться, девушка боднула драугра лбом, вцепилась в истлевший кожаный пояс, ринула на землю. Торвейг не единожды так валяла крепких мужиков в Винтерхейме, вышло и на сей раз. Только драугр, падая, все же смог ударить ее крестовиной меча в лицо. Из рассеченной брови хлынула кровь, заливая глаза, голова закружилась…

Бирна громко икнула от страха: с драугром сцепилась огромная медведица! Одной рукой мертвец сжимал горло зверя, не давая мокрой оскаленной пасти сомкнуться на собственной шее. Сбросить с себя медведицу и подняться он не мог. Оборотень располосовал живот драугра, выпустил кишки. Когти зверя вязли в мертвой плоти, но медведица высвободила одну лапу и ударила наотмашь – будто могучую оплеуху закатила. Хрустнули шейные позвонки, хватка драугра ослабла. Зверь взревел и снова вкогтился в шею. Рывок – и голова мертвеца откатилась в сторону. Тело осталось лежать недвижимо.

Торвейг пришла в себя не сразу. Поморгала, вытерла с лица грязь и кровь, посмотрела на звезды. Небо стало ясным, показался бледный диск старой луны, похожий на блин, какие получаются у нерадивой хозяйки.

Рансу сразу кинулась накрывать подругу плащом, но Торвейг, как и всегда после превращения, не чувствовала холода. Звериная зоркость уступала место обычному зрению. Темная кровь на снегу. Тело драугра, уменьшившегося в размерах – теперь это было обычное человеческое тело, долго пролежавшее в холодной земле. Почерневшая голова. Страшного трупного запаха тоже не было.

Первым делом Торвейг вынула из мертвой руки топор, тщательно протерла рукоять.

– Все живы, что ли?

Старуха, девушка и мальчик кивнули все вместе. И так же, разом, поклонились, да низко, до земли.

– Ну и славно, – заключила Торвейг, кутаясь в плащ. – Да будет вам, добрые люди!

Вихрастый парнишка тринадцати лет от роду осторожно спустился с дерева, расправил затекшие члены. Он уже какую ночь сбегал из дома, надеясь увидеть жуткого мертвеца, о котором вполголоса говорили взрослые. Клепп, сын местного старосты, был признанным вожаком мальчишек и считал себя смелым. Через пару лет думал попроситься в хирд к какому-нибудь ярлу, но сейчас у него стучали зубы от страха. Клепп мчался домой так, будто за ним гналась сама смерть, а ворвавшись в деревню, немедленно всех перебудил своими криками. Парень и сам не мог сказать, что напугало его больше: драугр или рыжая девка, ставшая вдруг медведицей и легко, без натуги, оторвавшая тому драугру голову.

– Закопаем его? – предложила Торвейг, натянувшая одежду. – Лопата найдется у вас?

– Нет. – Рансу-финка, как всегда, говорила тихо, но ее услышали. – Лучше сжечь.

– Добро, – прошамкала старуха и направилась к дому. Орм, восхищенно глядя на Торвейг, последовал за бабкой.

Бирна, закончившая трястись и плакать, смотрела в сторону. Она еще не до конца поняла, что свободна. Мертвый жених больше не придет грозить ей смертью. Пройдет время, и девушка перестанет вздрагивать по ночам и заполошно просыпаться, пугая брата своим криком. Может статься, найдется мужчина, что захочет взять ее в жены и ввести в свой дом как хозяйку.

Старуха вернулась с вязанкой хвороста, Бирна взяла маленький топорик и принялась рубить кусты. Орм зачем-то присел на корточки рядом с трупом Хёгни, потом выпрямился: в руках у него был нож Торвейг.

– Возьми, госпожа. – Мальчик снова поклонился.

Торвейг взяла нож, вложила в чехол… и протянула мальчику.

– Держи. На память.

Ей очень хотелось быть великодушной и щедрой. Так бы поступил Сигурд, убивший жуткого дракона, да и любой другой герой из саги.

Лицо мальчонки озарилось восхищением. Королевский подарок! И беда ли, что на лезвии зазубрины, чехол потертый, а рукоять совсем простая, дубовая, потемневшая от времени. Нож этот получен из рук дивной валькирии, что одолела драугра и освободила сестру! Орм не сменял бы его и на целый сундук с золотом.

Рансу одобрительно кивнула и потрепала Орма по макушке. Как отважно он бросился за сестрой! Вырастет, станет воином не из последних.

Торвейг свалила толстую сухую елку, чьи мертвые корни наполовину вышли из земли, принялась обрубать сучья. Финка таскала их во двор. Маловато у них дров для хорошего костра, но честное погребение – это для тех, кто не приходит по ночам тревожить живых и не убивает родичей. Перетопчется Хёгни, им главное побыстрее его спалить. Всем хотелось успеть до рассвета.

И вот костер готов. Торвейг, кряхтя от натуги, потащила обезглавленный труп, водрузила на кучу дров. Верная Рансу принесла голову, стараясь не отводить взгляда. Правильная шаманка не должна бояться ни живых, ни мертвых. Настанет время, Калма-смерть явится и к ней, заглянет в очи, а до той поры будет охотиться за Торвейг. Что ж, Рансу сама выбрала себе судьбу и дорогу: многим ли девицам выпадает такая завидная доля? Сначала в полной воле родителей, а потом – мужа. И добро еще, если супруг попадется незлой, ласковый. А если ты сирота, подобранная стариком-шаманом, кто тебя захочет взять в жены? Такой же бедняк, да еще косой-кривой. Впрочем, на землях викингов женщинам жилось попроще: насколько могла судить Рансу, северянки сами распоряжались имуществом. Могли вести дела, скажем, торговать. Могли даже – невероятно! – разойтись с мужем и вернуться под родительский кров, забрав приданое.

Похоже, северные боги за что-то прогневались на Торвейг и не помогают ей: взять хоть недавний суд. Значит, берсерке в этом мире только одна защита – Рансу-финка. Как там говорила старуха на тинге? Фюльгю, вот как! Рансу вздохнула и уставилась в провалившиеся глазницы Хёгни. Нельзя бояться.

Торвейг зачиркала кресалом, выбила искру, раздула. Огонь занимался медленно, будто нехотя, но скоро ветки затрещали. Костер плевался искрами, дым от него шел черный и низко стлался над землей вместо того, чтобы подняться кверху. Четыре женщины и мальчик молча смотрели на огонь. Вот языки пламени охватили тело, вот вспыхнула полуистлевшая одежда мертвеца, тошнотворный запах накатил волной, Рансу закашлялась, Бирна прикрыла лицо рукавом.

– Ступай себе, Хёгни, – прошамкала старуха. – И не тревожь нас больше!

– Да обретешь ты покой, – сказала финка.

Торвейг, наморщив лоб, размышляла, правильно ли они поступают. Может, надо было все же закопать? Связать ноги, чтобы мертвец не встал больше. Потом вспомнила жуткий облик драугра и решила, что Рансу права. Хёгни затруднительно будет вредить живым, когда от него останется кучка золы и обугленных костей, он попросту не сможет воплотиться больше. А там пускай боги его судят и старуха Хель решает, какое место отвести бывшему драугром в своих холодных и мокрых подземных палатах.

Рансу легонько тронула берсерку за рукав, показала глазами: к ним приближалось человек двадцать мужчин. Все одетые как на рать, с оружием в руках. Впереди шагал староста Кнут и два его старших сына – дюжие молодцы, побывавшие в двух морских походах и безмерно гордившиеся своими подвигами. Финка тихонько вздохнула, чуя недоброе.

– Так это ты, чужачка, – начал староста, обращаясь к Торвейг, – творишь здесь ворожбу? Оборачиваешься медведем?

– Нет. – Смех старухи был похож на воронье карканье. – Это я.

– Захлопни пасть, старая ведьма! – рявкнул один из сыновей Кнута. – Нашла время шутки шутить!

Заулыбавшаяся было Торвейг нахмурилась.

– А вы кто такие будете, добрые люди? – Хрипловатый голос девушки таил в себе глухую угрозу.

За спиной Торвейг догорал погребальный костер. С моря подул ветер, качнул верхушки деревьев. Ночная тьма выцветала, серела, уступая место неласковому холодному утру. Для кого-то оно станет началом новой жизни, а кто-то не доживет до полудня. Вещие сестры-норны, прядущие нити человеческих жизней, много веков свершают свою работу: только им ведомо грядущее.

Люди смотрели на угасающее пламя, перешептывались. Староста с сыновьями выступил вперед.

– Это наша земля, поэтому ответ держать вам. Ты, девка, сама какого роду-племени?

Торвейг сощурилась:

– Девка за твоего сына замуж пойдет, а я дочь ярла!

– Дерзка, – хмыкнул староста. – Что ж, разберемся. Взять всех!

– Берите, – разрешила Торвейг и крутанула топором, со свистом разрезав сырой воздух.

В груди знакомо щекотнуло: это подступала ярость, которая скоро станет боевым безумием. Ей ли, одолевшей драугра, бояться кучки мужланов, вырядившихся воинами? Воин не бросил бы без защиты старуху и ее внуков. Воин открыл бы двери заплутавшим в ночи путницам и нашел бы для них место у своего очага. Дождались, когда минует опасность, и пришли сводить счеты? Вдвадцатером, вооружившись, как для битвы? Где они были, когда мертвец скакал по крыше, до полусмерти пугая Бирну?

Финка тревожно заглянула в лицо подруге, поднырнула под ее локоть и бесстрашно встала между Торвейг и ее противниками.

– Постойте! Этот, – девушка оглянулась на костер, – …он больше не придет, и вы можете…

Рансу не дали договорить, один из сыновей старосты Кнута сунул ей кулаком в ребра. Финка отлетела в сторону, а Торвейг с яростным воплем ринулась в бой. Страшный удар топора снес с ног двоих местных, а ударившему Рансу парню берсерка кулаком сломала нос и челюсть. Здоровяк взвыл, выронил меч, вскинул ладони к лицу. Его брат кинулся на Торвейг, размахивая секирой, зацепил лезвие топора. Торвейг спокойно разжала руку, выпустив оружие, а второй рукой ухватила сына старосты за горло. Тот попытался ударить ее ножом, берсерка перехватила его руку и сломала о колено, как сухую ветку. На безоружную Торвейг теперь наседали четверо, но она и не думала отступать. Берсерочья сила, непостижимая быстрота движений – дочь Рагнара сама стала смертельным оружием. Вырвала у кого-то кулачный щит со стальным умбоном и окованным железом краем принялась разить направо и налево, сопровождая каждый удар гортанным вскриком…

Никто не заметил, когда исчез Орм. Мальчик сначала держался рядом с сестрой, потом стал обходить костер, полускрытый клубами дыма, а увидев старосту и его воинов, что было духу помчался к обнесенной тыном деревне.

Сейчас Орм возвращался, да не один. Без натуги поспевая за легким на ногу мальчонкой, шестеро подростков несли легкое деревянное кресло, в котором сидел седобородый старец. Ноги его, неживые, бессильно сложенные, были укрыты одеялом из волчьих шкур, но голубые глаза смотрели по-молодому остро. Осанка старца была величавой, он явно привык, что люди его слушаются.

Клепп, сын Кнута, шел первым, лицо его горело от смущения. Он уже понимал: от отца попадет, да и братья намнут бока, за этим дело не станет. Но когда малец Орм проскользнул в ворота и направился прямиком к старику Ньялу да с порога начал говорить о Хёгни и о том, как он был повержен, еще неизвестно, что хуже, ослушаться отца или не выполнить приказ старого Ньяла. Сколько Клепп себя помнил – слово старика было решающим в деревне. Трех сыновей подарили боги Ньялу, все трое погибли, сражаясь за конунга Олафа. Ньял взял новую молодую жену, она принесла еще одного сына. Парень вырос и отправился в свой первый поход, из которого не вернулся. То есть вернулся – драугром. Когда Ньялу сообщили о смерти последнего сына, тот поседел. А когда узнал, что Хёгни приходит по ночам убивать – обезножел. Хотел встать с лавки, да запнулся, упал. И подняться уже не смог. Тогда отец сказал Ньялу, что драугр убил всех: Бирну и ее родичей. Успокоился и больше не приходит. Люди говорили, что он поступил мудро – окажи они помощь старухе с внуками, драугр явился бы в деревню. Никакой тын его не остановит…

Хотя Ньял уже давно не стоял на собственных ногах, глаза старого воина не утратили зоркости. Ему достало одного взгляда, чтобы понять, что происходит неладное. Ощетинившаяся мечами и топорами кучка мужчин против растрепанной – безоружной! – рыжей девицы в окровавленной куртке. Четверо уже лежали на земле, не делая попыток подняться. Еще одна девчонка вцепилась в локоть рыжей, прямо-таки повисла на ней, что-то горячо втолковывая воительнице.

У прогоревшего костра в неверном утреннем свете Ньял увидел… ну да, Бирну с бабкой. Эта тихая и скромная девушка могла бы войти в его род, стань она женой Хёгни. Если бы Хёгни не отправился в тот поход… Ему, вишь ты, зазорно было жить, как отец, на серебро конунга Олафа. Разругались они страшно: Ньял боялся потерять последнего сына, а потому настрого запретил ему идти в вик. Но и парень уродился с норовом, запрекословил. Да еще и посватался к Бирне этой, рыбацкой дочери. Настоял на своем, прибился к хирду. И погиб.

А Кнут, дерьмец, соврал. Очень уж хотелось этому жирному торговцу прибрать к рукам власть в деревне. У него получилось, да. После гибели сына и его страшного посмертия Ньялу стало все безразлично.

– А ну, прекратите! – рявкнул старик.

Клепп втянул голову в плечи: ох, что-то будет! Отцу удалось перехитрить Ньяла, но перечить в открытую ему не осмеливались: дважды в год старика навещали ярлы, состоящие на службе у конунга, вели с ним долгие речи, оставляли богатые подарки.

Ньяла услышали. Занесенные мечи опустились, но в ножны их никто не убирал. Старик понял: они боятся эту рыжую чужачку. Напряг память, вспомнил что-то про ярлову дочку, изувечившую гостя на пиру. Да, на тинге говорили, помнится, отец согласился выплатить виру, дело почти решилось, да только того гостя ночью задрал медведь. Люди болтали что-то о колдовстве и оборотнях, но никто не рискнул связываться с ярлом. Рагнар его звали, точно. Рагнар из Винтерхейма.

Рансу облегченно выдохнула и разжала руки. Торвейг отпустило, глаза снова стали синими, а не черными из-за расширившихся зрачков. Берсерка убрала волосы с лица, на щеке осталась кровавая полоса. Отшвырнула треснувший щит в сторону, выпрямилась, расправила плечи. Но финка видела, что Торвейг едва стоит на ногах: все ее тело сотрясала дрожь, девушка побледнела. Знать, боевая ярость выбрала все силы без остатка. Куртка вспорота на боку, Рансу бросилась смотреть, дотронулась здоровой рукой – кровь. Не рана, скорее глубокий порез. И еще один, пониже локтя.

Деревенские тоже подсчитывали потери, лица их мрачнели с каждым мгновением. Халли, родственник старосты, погиб. Удар окованным краем щита пришелся ему в висок. Больше смертей не было, но поломанных костей имелось в избытке. Братьям Кнутсонам досталось не меньше прочих: лицо старшего ужасно распухло, хотя челюсть, конечно, срастется, а младший сидел на земле, силился вдохнуть, багровея от натуги: Торвейг сломала ему кадык.

Повинуясь знаку Ньяла, его опустили на землю перед берсеркой. За ее спиной стояли Бирна и ее бабка. Старуха отвернулась и сплюнула на землю. Ньял принял это на свой счет и не обиделся: еще бы бабка ему обрадовалась, когда их попросту бросили погибать… Но он же не знал! Это Кнут!

Заметив догоревший костер, Ньял вздрогнул всем телом. Глаза защипало, он провел ладонью по лбу.

– Это ведь…

– Да, – тихо сказала Бирна. – Это погребальный костер Хёгни.

Взгляд Ньяла уперся в Торвейг, та упрямо наклонила голову. Из рукава куртки текла кровь. Рансу уже потрошила свой короб, неловко управляясь одной рукой. Возникший словно из ниоткуда Орм стал ей помогать.

– Кнут! – Голос Ньяла ожег старосту, как удар бича. – За свою поганую ложь ты еще ответишь. Ты поклялся, что этих людей нет в живых!

– Не грози, – тяжело выдохнул Кнут. – Мои сыновья чуть не погибли сегодня!

– Твои сыновья и ты сам вовеки не отмоетесь от позора! – громыхнул Ньял. – Два десятка мужчин напали на одну девку и были биты! Снимайте штаны и надевайте женские платья, они вам подходят больше! И берите, пожалуй, вместо мечей вязальные крючки да прялки!

– С кого другого я спросил бы за эти слова, – злобно проскрежетал староста. – Но не вязаться же с калекой!

– У меня не ходят ноги, это верно, – вздохнул Ньял. – Но ни ума, ни чести я еще не растерял. Уйди с глаз моих, торгаш. Твоим сыновьям и тебе досталось поделом. Когда вы, недоноски, нападали толпой на одного, не думали, что нарветесь на берсерку, верно?

– Она в медведицу превращается, – тихо сказал Клепп. – Она, вот эта вот. – Парень указал на Торвейг.

Та щелкнула зубами и оскалилась в неприятной усмешке. Только что не зарычала.

– Я хочу, чтобы вы стали моими гостями. – Ньял смотрел на Торвейг. – Вы все, конечно. И ты, Бирна, и ты… – Он забыл, как кличут мальчишку. – И еще я хочу знать, как благодарить тебя, валькирия. Хочу знать, какое имя ты носишь.

– Меня зовут Торвейг Рагнарсдоттир, – начала девушка.

…значит, это про нее говорили на тинге. У ярла Рагнара только одна дочь.

– Как ты смогла одолеть… одолеть… моего сына? – Ньял с усилием проглотил комок в горле.

– Драугра, – тихо, но твердо поправила его Торвейг. – Он уже не был твоим сыном. Я и правда превращаюсь в медведицу, так случается. Оружие его не берет…

У берсерки вдруг закружилась голова, а ноги стали ватными. Захотелось сесть на землю, а еще лучше лечь и уснуть. И не просыпаться несколько суток – такая каменная навалилась усталость.

Глядя на ее бледное лицо с запавшими глазами, Ньял решил отложить дальнейшие распросы. Хёгни наконец обрел покой – и от этого было радостно и горько. Чужая девчонка сделала то, что должен был сделать Ньял: позаботилась о Бирне. И все молчали! Никто из деревенских ни словечка не сболтнул: живы, мол… пока еще живы. Правда, Ньял и его жена после смерти сына жили уединенно, гости к ним не ходили, все сторонились, словно чумных. Работница Бот, немая с рождения, и трэль Дан, взятый в плен старшим сыном Ньяла, вот и все общество. Маргит, конечно, заплачет, узнав про Хёгни. Но лучше сколь угодно ужасный конец, чем тот кошмар, в котором они прожили последние полгода. Знать бы еще, чем Ньял так прогневал богов?

Невеселая процессия двинулась к деревне. Первыми убрались люди, пришедшие со старостой. Унесли раненых и мертвого Халли. Бирна шла, постоянно оглядываясь на свой полуразрушенный дом. Мало радости она в нем видела, а вот страху натерпелась и слез пролила без счета. Рансу спешила: надо было перевязать Торвейг. Хорошо хоть кровь из рукава больше не капала.

Кресло Ньяла несли взрослые мужи. И не знали, куда девать глаза от стыда.

«Не решились бы красного петуха пустить, – лениво думала Торвейг. Мысли были вялыми, как толстые налимы в прогретой солнцем речной заводи. – От таких всего можно ожидать. Надо сказать этому старику, что я вне закона… но попозже. Когда посплю».

Ньял их не осудил. Проспавшая почти весь день Торвейг выложила ошеломленному хозяину свою историю: про смертельный поединок братьев, гибель Вигмарра, судилище во дворе Винтерхейма. Как Виглафа пытались убить, а Рансу загодя почувствовала. И как отец, ослепленный горем, сначала не верил ей. Ну и про божий суд, конечно. Как уголь прожег ладонь Рансу, а на руке Мерет остался лишь малый след…

Ньял слушал внимательно, поглаживая седую бороду. Торвейг он поверил сразу. Нет, не оттого, что воительница из Винтерхейма подарила его сыну покой. Будь девушка виновна на самом деле, она вряд ли бы сказала, что изгнана, может, назвалась бы чужим именем… хотя затеряться рыжей берсерке будет сложно, уж больно приметная. И еще Ньял поверил в рассказанную историю, потому что равнодушная и жестокая братоубийца вряд ли вступится за двух никому не нужных женщин и мальчика.

– В Рогаланде был некогда Эгиль, кузнец. Слышала о таком?

– Да. – Торвейг осторожно кивнула. И вдруг заулыбалась неизвестно чему. – Эгиль раньше ходил на корабле моего отца. Он потерял ногу в бою.

– Знаю. – Ньял тоже усмехнулся. – Он живой еще, старый хрен?

– Нет, умер. В том году.

Ньял вздохнул, повесил голову. Да, от Эгиля давно вестей не передавали.

– До твоего отца Эгиль был в хирде у ярла Асбьёрна Полуэста, который сейчас пьет хмельной мед за столом у Всеотца. Там мы и сдружились, крепко. Мальчишкой Эгиль попал в плен, его продали во дворец какого-то восточного владыки. Он и по молодости был не особенно разговорчив, ничего о себе не говорил, а может, просто не помнил… – Ньял сплел тонкие узловатые пальцы.

Торвейг начала терять терпение: почему они вдруг говорят об отце Торгрима? Какое отношение он имеет к произошедшему?

Оказалось, имеет. Ньял бы не стал спрашивать просто так, из желания вспомнить старого друга.

– Эгиль кое-чему выучился в плену. Один раз схватился за раскаленную докрасна кочергу и лишь посмеялся, глядя на наши рожи. Он потом раскрыл секрет, да я не запомнил. Помню только, что Эгиль мог изготовить мазь, которая надежно защитит кожу от ожогов, яичный белок туда входит, а что еще, я позабыл…

Сидящая рядом с Торвейг Рансу слушала в оба уха. Вот оно что! Эгиль мог рассказать Мерет…

Торвейг пришла та же мысль, она переглянулась с финкой. Глаза засверкали, руки сжались в кулаки. Ну, Эгиль, как ты мог!.. Ух, как Торвейг разозлилась!

– У Торгрима кузня сгорела, – тихо сказала Рансу. – Неспроста ведь?

– Жалко, что Эгиль сам раньше умер, а не сгорел вместе со своей кузней, – пасмурно отозвалась подруга. – Ненавижу!

Ньял не встревал в разговор. Жевал себе тонко нарезанное мясо и думал о том, что впервые за последний год в его доме не пусто, и за столом сидят не двое, а семеро. Как положено за такое благодарить? Подумав, он сказал:

– Я стар, Торвейг, дочь Рагнара. Но пока живу, в этом доме тебе всегда будут рады. Маргит, должно быть, проживет еще много. Может, выйдет еще замуж. Я крепко накажу чтить мою волю…

– Я вне закона, – качнула головой Торвейг.

– Что мне закон… – Старик махнул рукой. – Будто мне есть чего бояться. Мой род угаснет…

– Не угаснет твой род. – Финка напряженно всматривалась в отекшее лицо Маргит. Та вскочила, ахнула, полные щеки заалели. Бирна улыбнулась, ее бабка одобрительно хмыкнула.

Пораженный Ньял воззрился на супругу.

– Это правда?

Маргит смущенно звякнула ключами на поясе.

– Милостью светлой Фрейи. Я боялась тебе говорить пока…

Ньял всем телом повернулся к финке.

– У меня будет еще один сын?!

– Я не знаю, – пожала плечами Рансу. – Я ведь не провидица. У тебя до сей поры рождались одни сыновья… но жили недолго.

– Если будет дочь, назову ее Торвейг! Пусть будет такой же отважной и могучей!

– Не получится, – вздохнула финка. – Таких, как Торвейг, больше не случится.

Тихоня Маргит пугливо взглянула на маленькую финку.

– Нам бы словечком перемолвиться…

Рансу уверенным движением нашарила свой короб с травами.

– Пойдем.

Бирна увязалась следом, ее бабка дремала, разомлев от очажного жара. Орм сидел тихо, боялся, что прогонят.

Ньял указал на него движением подбородка.

– Славный малец. Это же он примчался ко мне и все рассказал.

– А введи его в свой род, – предложила Торвейг. – Будет старшим братом твоему ребенку.

Ньялу эта мысль пришлась по душе.

– Ты как на это смотришь, паренек?

Орм выпрямился, расправил худенькие плечи.

– Я готов. Только ты дашь Бирне хорошее приданое, чтобы она могла выйти замуж.

– Каков, а? – Торвейг захохотала так, что пламя в очаге колыхнулось.

– Я согласен, – погладил бороду Ньял. – Ты, должно быть, купцом станешь.

– Нет. – Орм мотнул вихрастой головой. – Я стану воином. Как Торвейг! Непобедимым! И тоже стану помогать людям!

Торвейг усмехнулась, Ньял тоже.

– В былые времена, сказывают, были такие. Странствовали по свету и вступались за простых людей, наказывали обидчиков. Случалось, что гибли, а мы чтим их память.

– Нет, – покачала головой Торвейг. – Это не про меня. Я хочу когда-нибудь вернуться домой, потому что меня там ждут. И отомстить Мерет! Только… – она взглянула на старика, – зачем она все это затеяла, а? Эта змея жила в Винтерхейме с самого детства, матушка любила ее как родную! Да ее все любили!

Ньял прищурился:

– А ты?

– А что я, – буркнула Торвейг. – Мы мало разговаривали, подругами не были. Мы… разные очень.

И, поколебавшись, добавила:

– Я всегда хотела быть такой же красивой. До того, как стала берсеркой, конечно…

Старик понимающе кивнул:

– Красота, она не всегда в радость. Взять хоть Мерет твою. Может, вы ей какую обиду нанесли? Ты или братья?

– Да Виглаф с Вигмарром с нее пылинки сдували!

– Человеку не так просто решиться на предательство, – раздумчиво сказал Ньял. – Из-за выгоды или чтобы отомстить – да. Про Эйнари Финна, поди, слышала? Как он пытался отравить твоего отца?

Торвейг помнила эту историю. Силье рассказала ей и братьям. Если разобраться, матушка должна быть Эйнари этому благодарной. Накануне хольмганга (из Гардарики явилась отчаянная девка, говорят, из княжеской дружины, бросила отцу вызов) финн подлил Рагнару отравы. Могучий воин не умер, он приехал на остров и дрался в поединке, но девке удалось его ранить. Матушка выхаживала. И смогла понравиться Рагнару, он выздоровел и женился на ней.