Посмотреть на суд пришли, кажется, все. Даже ослепшая к старости повитуха Нанна приковыляла, опираясь на клюку. Трэли побросали работу, что уж говорить о свободных – мужчины и женщины из Винтерхейма и ближних селений стали приходить затемно. Маленькие дети жались к ногам матерей, а те негромко рассказывали им о произошедшем. Не будь Винтерхейм погружен в скорбь, для гостей нашлось бы и пиво, и хлеб.

Приехали дочери Сигвата под охраной его воинов, но Гуннхильд не нашла в себе сил встретиться с племянницами. Она безотлучно сидела у постели Виглафа. Рагнар приходил, смотрел. На его суровом лице ничего не отражалось, но женщина неплохо изучила своего мужа: хозяина Винтерхейма терзала боль. И еще страх. Одного сына Рагнар потерял, второй лежит в тяжких ранах, а дочь…ну про это даже думать лишний раз не хочется. До сих пор Рагнар Рагнарссон почитал себя бесстрашным, а сейчас боялся. Он не мог потерять еще и Виглафа. Они с женой и десятка слов не сказали друг другу в эти черные дни, да и о чем говорить?

На утоптанной площадке поставили широкую лавку, накрыли ее меховой полостью. Известному своей справедливостью судье Гудреду доверили вершить и этот суд. Он никак не мог отделаться от мысли, что на тинге Атли Камнелом обвинил Торвейг в увечье и погиб. Сейчас погиб Вигмарр Рагнарссон, а его брат жестоко изранен. И снова все указывают на Торвейг. Атли убил медведь. На руке Вигмарра след от медвежьих зубов. И это Вигмарр при всех сказал, что его сестра – оборотень. И все же слишком чудовищное обвинение. Пролить кровь собственных братьев… Что толкнуло дочь Рагнара на это страшное преступление?

Гудред мысленно воззвал к Одину, прося у Всеотца мудрости и поддержки. Божьего суда захотел Рагнар, он в своем праве.

Люди прибывали, в просторном дворе скоро стало не хватать места. Госпожа Гуннхильд не пришла, верная Силье осталась с ней. Потрясенный Оттар, тоже постаревший за эти дни, тяжело опустился на лавку рядом с Гудредом, они кивнули друг другу. Сигват-ярл сидел с другой стороны, его лицо было мрачным. Он так хотел выдать дочь за Виглафа, а теперь, наверное, сто раз подумает, нужно ли ему такое родство, хоть и дружит с Рагнаром без малого два десятка лет.

Привели Торвейг со скованными за спиной руками, рядом шла неразлучная финка. На Рансу было страшно смотреть: распухшее, посиневшее лицо, заплывшие глаза… но шагала она твердо. Берсерка приподнялась на цыпочки, стараясь разглядеть отца. Рагнар стоял, как изваяние, скрестив руки на груди. Его воины, все оружные, держались рядом, настороженно смотрели по сторонам.

Торвейг вдруг остро почувствовала, что между ними словно пролегла незримая черта. Ее вина еще не доказана, а она уже стала чужой для всех, даже для отца с матерью. Страх заставил всех поверить навету, а правда, похоже, никому не нужна! Девушка оступилась, народ отозвался сдержанным гулом. Все глаза были устремлены на нее.

Вышла Мерет, сестры поддерживали ее под руки. Дочь Сигвата-ярла предстала перед судьями в скромном полушубке и теплом платке, но даже такой простой наряд не мог скрыть ее сияющей красоты. Щеки Мерет были бледными, а вот зеленые глаза сверкали, как драгоценные камни. Отец ободряюще улыбнулся безутешной невесте.

Кетиль Книжник мчался в Винтерхейм с радостной вестью: его суровый отец дал-таки согласие на женитьбу сына. Неохотно, правда, скрепя сердце, но все же согласился. Сказал: тебе, мол, жить, сын, решай сам, кого женой назовешь. У Кетиля будто крылья за спиной вырастали, он за два дня пробежал на лыжах чуть ли не сотню верст. Рагнар, верно, благосклонно отнесется к его сватовству, да и Торвейг, судя по всему, к нему расположена… как она тогда предстала перед ним нагая в лесу. Кетиль часто вспоминал эту картину, и всякий раз у него пересыхало в горле. Он увезет юную берсерку на свое побережье, они счастливо заживут под его кровом. Если Торвейг захочет взойти на боевой корабль… что ж, он возьмет жену в поход, не она первая, не она последняя. Женщины из северных земель часто привычны к оружию…

Замечтавшийся Кетиль и сам не заметил, как ноги вынесли его к тесаным воротам Винтерхейма. Сбив с шапки снег, он снял лыжи и вошел во двор, на ходу обтирая загоревшееся лицо рукавом. Как-то встретит его Торвейг?

Кетиля, сына Хродмара, не зря считали рассудительным. Книжник редко говорил не подумав, еще реже поступал. Но увиденное сейчас во дворе лишило его самообладания: расталкивая собравшихся, Кетиль ринулся к судьям. Его перехватил рыжий Олаф, тряхнул так, что голова мотнулась.

– Что происходит?! – гневно вопросил Кетиль. – Пусти!

– Скажу, – прогудел Олаф. – Слушай и смотри, жених…

Судья Гудред медлил. Люди волновались, Торвейг отрешенно смотрела поверх голов собравшихся в затянутое косматыми облаками небо. Кетиль потрясенно выслушал рассказ Олафа и упрямо набычился:

– Я не верю! Торвейг не такая!

– Да и я не очень верю, – сокрушенно мотнул бородой Олаф. – Но я сам видел мертвого Вигмарра и следы от медвежьих зубов на его руке. И Торвейг, голую, всю в крови и с мечом! А потом она зарычала по-медвежьи и бросилась на нас! И Мерет сказала, что Торвейг сама напала на братьев…

– Мерет сказала… – Кетиль озабоченно сдвинул брови. И вспомнил, с каким восторгом Вигмарр описывал красоту братниной невесты.

Наконец судья заговорил. О том, какое горе пришло в Винтерхейм. О том, какое страшное обвинение брошено Торвейг Рагнарсдоттир, да будут милостивы к ней боги.

Дальше говорил Сигват-ярл. Он сказал, что верит дочери, как самому себе, но все же случившееся настолько чудовищно… в общем, пускай судят боги. И люди, собравшиеся в Винтерхейме, пусть станут свидетелями их справедливости.

Рагнар, с потемневшим от горя лицом, взял слово последним. Поначалу его слова были слышны только тем, кто стоял рядом, но после голос безутешного отца окреп, набрал силу.

– Я и злейшему врагу не пожелаю горя, которое пришло в мой дом. – Рагнар смотрел перед собой, но видел не двор Винтерхейма, а своего мертвого сына. И безумную Торвейг с окровавленным мечом. – Два сына было у меня, и дочь была. Теперь остался один Виглаф, он тяжко изранен. Если моя дочь виновна, она понесет наказание по закону. И… тогда у меня не будет и дочери.

– Отец, выслушай меня! – От дикого крика Торвейг люди шарахнулись назад. Берсерка вытянула перед собой скованные руки, напрягла мышцы… Стоявший рядом парнишка потом клялся, что видел, как расходились звенья цепи… но девушка вдруг перестала рваться, вскинула голову.

– Я невиновна! Я не убивала братьев! Не убивала!

Толпа заволновалась. Гудред-судья подошел к юной берсерке.

– Кто может доказать, что ты говоришь правду?

– Рансу! Она была там и все видела!

– Да эта финка подтвердит все что угодно! – крикнула Мерет. – Только бы Торвейг была довольна! А мой жених, Виглаф…

Рансу выдвинулась вперед. Ее макушка была чуть выше плеча берсерки. Распухшее, посиневшее лицо финки было спокойным. Разбитые губы мешали говорить внятно, но судья смог разобрать ее речь.

– Там, на лесной поляне, я увидела Вигмарра с Мерет.

– Это был Виглаф, глупая рабыня! – Снова Мерет. – Всем известно, что я его невеста! – И залилась слезами.

– Это был Вигмарр. – Рансу и бровью не повела. – Он хотел меня убить, ударил в лицо.

– Уж не хочет ли эта немытая финка сказать, – свел брови Сигват-ярл, – что моя дочь изменила жениху с его собственным братом? Да я с тебя шкуру спущу, рабыня!

– У твоей дочери, ярл, белая кожа и чистое лицо. Но душа ее чернее кромешной ночи, – не смолчала Рансу.

– Хватит! – Рагнар вскочил на ноги. – Тебе, ведьма, мало того, что вы устроили?!

– Что же это за суд, – громко сказал Кетиль Книжник, – на котором не всем дают говорить? Тебя, Рагнар Рагнарссон, люди называют справедливым. И тебя, Гудред-судья!

– А ты, Кетиль, вероятно, тоже хочешь высказаться? – Рагнар круто развернулся. – Все знают, что поговорить ты мастер.

– Хочу. – Люди расступились перед Книжником. – Мне есть что сказать. Но я сделаю это после того, как все выслушают Торвейг.

Гудред-судья двадцать лет стоял во главе тинга в Рогаланде. Разбирал обиды, примирял врагов, наказывал виновных. Он уже понял, что этот случай будет непростым: виданое ли дело, что сестра убивает братьев? Да еще Рагнарову дочь обвиняют в черном колдовстве. Что ж, если девице есть что сказать в свою защиту, пусть говорит. Нравится это ярлам или нет, но закон одинаков для всех свободных людей. Глядишь, обойдется и без раскаленного железа.

Торвейг вышла в круг, Рансу потянулась следом, ее никто не остановил. Берсерка прямо взглянула в синие глаза отца – одинаковые у них были глаза – и начала рассказывать:

– Там, в лесу, Рансу позвала меня на помощь. Я примчалась на поляну и увидела, как братья убивают друг друга. Это Вигмарр ранил Виглафа! А потом хотел отсечь голову Рансу, орал, что убьет ее. Я помешала. В том, что брат погиб, нет моей вины!

– Рансу тебя позвала, да? Как так, интересно знать? Может, в рог протрубила? – Сигват-ярл тоже вышел в круг.

Торвейг замялась. Финка погладила ее по плечу, успокаивая.

– Не в рог. Я просто поняла, что творится худое. И пришла на помощь.

– Как это? – потряс головой Сигват. – Кто сказал тебе, где братья, где финка и моя дочь?

– Я… – начала было Торвейг, – у меня…

Сотня пар глаз смотрела на рыжую девчонку со скованными руками. Ярлова дочь, невеста на выданье, берсерка и… убийца? Что ж… Торвейг повела плечами, цепи звякнули.

– Я бываю медведицей. Иногда. В ту ночь я шла по следу.

В толпе ахнули, кто-то засмеялся: это ж надо такую нелепицу выдумать! На что только не пойдешь, чтобы отвести справедливое возмездие!

Гудред-судья покосился на Рагнара. Тот молчал, но удивленным не выглядел. Неужели правда? Да нет, быть того не может! Торвейг сильная и крепкая, говорят, она берсерка. Что ж, такое бывает, находит боевое безумие, звериная ярость, для воина оно, может, и неплохо. Гудред слышал о битвах, в которых сражались берсерки и, случалось, меняли исход сражения. Судья вспомнил про Атли Камнелома и тот огромный валун на ярмарке. Про здоровяка Атли, которого искалечила Торвейг. Про Атли, разорванного медведем. Медведем?

Гудреда прошиб холодный пот. Может, Торвейг спятила? Или впрямь околдована? Поговаривают, Рансу-финка, которую она везде за собой таскает, настоящая ворожея. Мерет в ужасе спрятала лицо на груди отца, плечи вздрагивают. Ладно, она свое слово потом скажет.

– Что дальше? – вопросил Гудред. С чародейством они разберутся после, сейчас нужно понять, как погиб Вигмарр. И чья рука нанесла тяжкие раны его брату. Если Рагнар потеряет сразу двух сыновей, никто больше не заговорит о его удаче…

– Дальше… я помешала Вигмарру. Отшвырнула его, но до этого Вигмарр успел ударить брата мечом. Я снова стала человеком и хотела перевязать рану Виглафа… и тут Мерет принялась кричать, плакать и звать на помощь.

– А Вигмарр?

Торвейг вздохнула:

– Вигмарр ударился головой о камень в овраге. Он сам свалился туда, когда побежал прочь. Клянусь, я говорю правду!

– Ты утверждаешь, что братья бились на боевом железе и один чуть не убил другого?

– Да!

– Этого не может быть! – вскочил на ноги Рагнар. – Мои сыновья никогда бы не обратили оружие друг против друга!

– Значит, ты плохо знаешь своих сыновей, ярл! – Маленькая финка старалась, чтобы ее поняли, потому говорила медленно. – Виглаф очень любил свою нареченную, Мерет Сигватсдоттир. Но Вигмарр тоже ее любил и хотел взять за себя. Потому и пошел на брата!

– Неправда!

– Правда. – Кетиль тоже выступил в круг. – В Рогаланде на тинге Вигмарр выпил лишнего. И всю ночь говорил о том, что девы прекраснее Мерет не сыскать на свете. Он любил ее!

– Тебе-то откуда знать, щенок?! – У Сигвата от гнева покраснело лицо. – Боги щедро одарили мою дочь красотой, это ясно каждому, у кого есть глаза. А может, ты тоже хочешь назвать ее распутницей, как эта грязная финка?!

– Распутница твоя дочь или нет, мне про то неведомо, ярл. Я повторяю лишь то, что слышал своими ушами от Вигмарра. И я верю Торвейг!

– В Рогаланде на тинге, – уже тише сказал Сигват, – во время всеобщего мира погиб Атли, сын Гудмунда. Я там не был, но люди передавали, что Атли задрал медведь. А осенью в лесу у Винтерхейма нашли трех человек, также разорванных этим зверем. Так, Рагнар?

– Так, – неохотно подтвердил ярл. – Два чужака и наш Фроуд.

– Я много лет был тебе другом, Рагнар Рагнарссон. – Сигват тоже умел говорить громко. – Я и сейчас твой друг и родич. Мерет все еще хочет выйти замуж за Виглафа, хоть и плачет целыми днями. Я вручил тебе дочь, не думая, что она может оказаться в опасности. Но твоя собственная дочь – чудовище. Она сама призналась в чародействе!

– Мерет так любит Виглафа, – встряла Силье-рыбачка, – что ни разу не навестила его раненого. Три дня прошло, как-никак. Так занята литьем слез?

Это было правдой. Гуннхильд безотлучно находилась у ложа сына, а когда забывалась тревожным сном, бодрствовала верная Силье. Даже на суд Гуннхильд не пришла, отправила свою наперсницу. Безутешная мать опоясалась мечом и серьезно объяснила Силье, что если, мол, валькирии явятся за ее сыном, она просто так его не отдаст, будет биться. Двадцать лет назад воинственные девы из чертогов Одина явились за ее Рагнаром, который также лежал в тяжелых ранах после поединка на острове. На их пути встала Гуннхильд с копьем в руках. Она не отдала любимого, а теперь не отдаст сына. Никому не отдаст.

– Мерет не Торвейг, способная кому угодно кости переломать. – Сигват тяжело вздохнул. – Да и что ты, безмужница, можешь знать о любви?

– Кое-что знаю. – Силье уперлась руками в бока. – Дети Рагнара – все трое – выросли у меня на глазах, и я люблю их, как родных. Я ни разу не перепутала близнецов, а вот ты, ярл, видел собственную дочь куда реже…

– И ты туда же? – разъярился Сигват. – Это не мою дочь нашли стоящую над телом брата с мечом в руках!

Люди снова заволновались. Рагнар смотрел на Торвейг, и происходящее казалось ему дурным мороком. Вигмарр был прав и Торвейг оборотень? Она сама призналась!

Гудред пребывал в немалом замешательстве. Все шло не так, как он надеялся. Разбирательство упиралось в тупик. Тролль с ней, с Мерет, кого она там любила из сыновей Рагнара, сейчас совсем не важно. И нечего Сигвату так орать.

– Торвейг, дочь Рагнара! – воззвал судья. – Ты утверждаешь, что можешь становиться медведицей, так?

– Верно, – кивнула девушка.

Финка тоже кивнула. А потом внезапно вскинула голову, распахнула глаза:

– Госпожа! – И бросилась проталкиваться сквозь толпу.

– Что там еще? – недовольно повернулся судья.

Рансу продиралась через людей, ее не пускали. Кто-то из воинов Рагнара схватил финку за руку, решив, верно, что она хочет сбежать. Рагнар глянул на дочь и обмер: рыжие волосы Торвейг взметнулись за спиной, будто от порыва невидимого ветра, она рухнула на землю, сотрясаясь в конвульсиях, силясь освободить скованные руки. Мерет закричала и спряталась за спину отца. Ее пронзительный вопль пронесся над встревоженной толпой.

Рансу скрутили, она отчаянно вырывалась, одновременно пытаясь что-то объяснить. Получалось плохо из-за разбитых губ.

– Госпожа Гуннхильд! Виглаф… его убивают!

Десять человек разом сорвались с места и помчались к женскому дому. Рагнар бежал самым первым. Торгрим-кузнец отстал от ярла на полшага.

Влетели в проем, чуть не столкнувшись плечами. И увидели, как бледная Гуннхильд пятится к ложу сына с намотанным на руку кожаным поясом – а против нее стоят два воина с обнаженными клинками! Один ростом не уступал Торгриму, второго едва было видно из-за плеча гиганта.

Рагнар взревел и бросился на чужаков с мечом. Сталь встретилась со сталью. Торгрим выхватил из-за голенища нож и тоже влез в схватку, но она оказалась недолгой. Высокий воин ловкостью обладал неимоверной: поднырнул под меч, схватил Рагнара, сжал, словно в железных тисках, а потом швырнул в кузнеца. Сам же подпрыгнул чуть ли не на две сажени, снес голову кому-то из хирдманнов и бросился к бревенчатой стене быстрее, чем убитый рухнул на землю. Бегал он тоже удивительно быстро. Опередив преследователей на полсотни шагов, чужак вдруг змеей бросился на землю и… исчез из виду.

Когда добежали до стены, загадка разрешилась: неведомый враг загодя устроил подкоп и прикрыл его снятым дерном, сверху присыпал снегом. Даже озаботился оставить снаружи широкие охотничьи лыжи, высокий воин надел их и понесся к лесу. Кое-кто из мужчин помчался за луком, иные тоже схватили лыжи… но словно по чьей-то злой воле с неба повалил густой мокрый снег.

Второму убийце повезло меньше. Когда сбили с ног ее мужа, Гуннхильд схватила с пола обломок своего меча, сомкнула ладони на рукояти, прянула вперед и вогнала сломанное лезвие в глаз врагу. Тот страшно захрипел, разинул рот и стал валиться назад. Все это произошло быстрее, чем жаждущий выпивает чашу с водой.

Рагнар и Гуннхильд встали над ложем Виглафа, их руки встретились, пальцы сплелись. В темных глазах женщины еще бушевало яростное пламя. Она положила ладонь на живот: кажется, сын дал о себе знать. Возможно ли такое? Потом спрятала лицо на груди мужа, ярл заключил ее в объятия. Это потом Гуннхильд расскажет, как задремала, не забывая прислушиваться к прерывистому дыханию сына. На пороге женского дома внезапно возникли две тени: незваные гости вынули мечи из ножен и скользнули внутрь отгороженной клети. Вряд ли они ожидали встретить отпор – ну, кто там может сидеть у постели раненого? Старуха-лекарка? Безутешная мать? Гуннхильд, конечно, давно не поднимала боевого железа, прожила последние восемнадцать лет спокойно и сыто, ярловой женой, госпожой Винтерхейма… но в свое время не ее называли худшей в морской дружине. Мать всегда будет защищать сына – Гуннхильд без колебаний вступила в неравный бой, а когда сломался клинок, готовилась драться безоружной, сдернула пояс с железной пряжкой. Не поспей вовремя Рагнар, не стало бы у него ни жены, ни сына.

Толпа возбужденно гомонила, воины Рагнара оцепили женский дом. Чем бы ни закончился божий суд, об этом дне люди будут говорить долго. Торвейг уже не билась: Рансу сидела рядом и гладила подругу по взмокшим рыжим кудрям.

– Все хорошо, Торвейг. Виглаф жив, и матушка твоя.

Торвейг хмуро растирала запястья, на которых остались следы от оков. Сегодня цепи удержали ее от превращения, так сказала Рансу. Финка же почуяла, что брату грозит опасность. Как? Она и сама не могла объяснить толком. Шаман говорил, мол, духи подсказывают. Духи предков всегда рядом, даже если ты живешь в чужом доме и осталась на белом свете одна. Особенно когда осталась одна. Рансу часто думала об отце с матерью, они виделись ей молодыми, красивыми, полными сил. Отец, конечно, был смелым охотником, а мать – искусной мастерицей и доброй хозяйкой. Старик Пелла говорил, что они пришли с востока, да и остались в племени. А больше ничего не помнил.

Силье-рыбачка помчалась к госпоже. Потом вернулась, быстро и крепко обняла Рансу, накинула ей на плечи теплую куртку. Даже Мерет подошла и срывающимся голосом поблагодарила финку. И тут Торвейг выкинула штуку: бросилась на Мерет, которая имела неосторожность встать в трех шагах от берсерки. Толкнула ее, опрокинула навзничь, ударила ногой раз, второй… Торвейг даже со скованными руками оттаскивали втроем: Рагнар, Кетиль и Торгрим. Он же и удерживал берсерку, а она все пыталась изловчиться и посильнее пнуть кузнеца.

– Не дури, медведица, – негромко сказал Торгрим ей на ухо. – Так невмоготу тебе, хочешь железо из костра доставать?

– Пусти! – вопила Торвейг. – Я все равно ее убью! Дрянь! Это она подослала к Виглафу убийц!

Мерет корчилась и прижимала руки к животу. Потом осторожно встала, держась за отца. Застежка расстегнулась, плащ свалился. Косы Мерет растрепались, но это ее совсем не портило.

Сигват-ярл шагнул к Торвейг, намереваясь… ну, может, сказать ей что-то. Или ударить. Наткнулся на угрюмый взгляд Рагнара, посмотрел на хмурого силача Торгрима. Кетиль Книжник словно невзначай дотронулся до рукояти меча. Сигват плюнул себе под ноги и отступился.

– Я узнаю, – голос Рагнара был тихим, но в нем звучало бешенство, – кто хотел убить моего сына. И он пожалеет, что родился на свет.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – подбоченился Сигват, – что это сделала Мерет? Юная девушка, которая росла в твоей семье? Невеста твоего сына?

– Какого из двух? – снова заорала Торвейг. – Отвечай, Мерет! Виглаф знает правду! Он поправится и расскажет, как все было!

– А ну тихо! – Голос судьи Гудреда прогремел громовым раскатом. – Свободные люди Винтерхейма, слушайте!

Толпа притихла.

– Ты, Рагнар, и ты, Сигват, не хотите выйти на тинг с этой тяжбой?

– Нет! – разом ответили оба ярла.

– Я требую суда богов! – Сигват-ярл смотрел на Рагнара. – Твоя дочь – братоубийца! И оборотень! А эта грязная финка-колдунья оговорила Мерет!

Рагнар нахмурился, но промолчал.

– Значит, пусть судят боги. Завтра утром, когда солнце взойдет. А сегодня мы еще раз выслушаем обе стороны… Говори, Мерет, дочь Сигвата.

Торгрим на всякий случай подвинулся ближе к Торвейг: мало ли чего удумает эта отчаянная девчонка. Кетиль встал с другой стороны. Рансу опустилась на корточки у ног подруги.

– Смотри, – Оттар мотнул бородой в сторону Торвейг, – эти трое будто защищают твою дочь. Рагнар, ты и впрямь веришь, что Торвейг виновна?

– Меня до сей поры глаза не подводили, – буркнул ярл. – Я сам вынес тело Вигмарра из оврага и нашел след от медвежьих зубов у него на руке. Вигмарр говорил, что его сестра способна… – Он сцепил зубы.

– Перекидываться, – пришел на помощь Оттар. – А у русов, говорят, есть конунг, который может становиться ясным соколом. И еще волком.

– Мне нет дела до гардских конунгов, – выговорил Рагнар. – Торвейг моя дочь! И я видел ее с окровавленным мечом в руках! Нагую!

– Мы оба знаем, друг, что эта девочка не такая, как все. Ты сам, помнится, радовался, что она берсерка!

– Дурак был, вот и радовался.

Оттар плотнее запахнулся в плащ.

– Я не верю, что Торвейг виновна, – сказал наконец Рагнар. – Кто-то хотел убить Виглафа, чтобы он не заговорил, когда очнется. А тревогу подняла финка Торвейг. Понимаешь?

Оттар кивнул. Виглаф явно знает что-то, что может помочь сестре. Значит, его смерть выгодна… Мерет Сигватсдоттир? Не любит, не хочет идти за него? А если предположить – на один только миг, – что финка права? Что ярлова дочь Мерет распутная девка, которая изменяла жениху с его же братом, Виглаф выследил их и бросил вызов Вигмарру? Нет, скорее наоборот: Вигмарр напал первым, его необузданный и свирепый нрав знали все. Тогда как в эту историю замешались Торвейг со своей финкой? Случайно? А разодранный медведем Атли? А погибшие в лесу осенью? Вопросов больше, чем ответов. Немудрено, что Гудред решил прибегнуть к суду богов.

– Торвейг не будет вынимать камни из огня, как бы того ни хотелось Сигвату. – Рагнар будто подслушал его мысли. – Я сделаю это сам.

Оттар взглянул на ладони друга: крепкие и широкие, покрытые мозолями и старыми шрамами. Когда яростная буря срывала паруса драккара, Рагнар сам брался грести, его руки были привычны ворочать тяжелое ясеневое весло. И в бою был первым – раньше всех спрыгивал на чужую палубу по перекинутым доскам. Потому и не обзавелся к своим сорока пяти годам брюхом, как тот же Сигват, остался крепким и сильным. Ушла юношеская легкость и гибкость, но взамен появилось отточенное воинское чутье, особая выучка, когда тело действует помимо разума.

– Я тоже готов. – Кетиль Книжник неслышно встал справа. – Торвейг невиновна!

Рагнар даже вздрогнул от неожиданности: похоже, он все-таки стареет. До сей поры никому не удавалось застать ярла врасплох.

– Ты, жених, слышал, что моя дочь – медведица?

– Слышал, – спокойно кивнул Кетиль.

– И не больно-то удивился, а?

Книжник снова кивнул.

– Знал раньше, так? Недаром вы все в лес бегали на лыжах! Или финка сболтнула?

– Такая сболтнет, пожалуй, – улыбнулся Кетиль.

– Тоже верно. – Рагнар тоже улыбнулся, пожалуй, впервые за последние дни. – Так знал или нет?

– Прости, ярл. – Кетиль склонил голову. – Я тебе ничего не скажу.

– Конечно знал. – Рагнар махнул рукой. – Только дочь связала тебя словом, верно? Ладно, не буду тебя пытать боле. Скажи лучше: с Атли как так вышло?

– Это не Торвейг, – уверенно заявил Кетиль.

– Еще скажи, что ты был с ней той ночью!

Рагнару почти хотелось, чтобы это было правдой. Худо, когда ярлова дочь не хранит себя до брака, но потеря девичьей чести не так страшна, как убийство на тинге, во время всеобщего мира. Тем более если Торвейг действительно выйдет за Кетиля. Старый Хродмар, верно, с ума сойдет от такой невестки, Кетиль его единственный сын. Славный парень, не зря Гуннхильд его выделяет. Правда, рядом с Торвейг он смотрится младшим братом, уж больно рослая его дочь.

– Я… не был. Торвейг не такова.

Рагнар согласно кивнул. А Кетиль жарко покраснел, припомнив, как нагая Торвейг улыбалась ему поверх пламени костра в зимнем лесу. Испытывала?

– Вспомни, ярл, что говорил тебе Бьярни-охотник!

– Я помню. – Рагнар поднялся. – По всему видать, что теперь моя очередь говорить. Ты, Кетиль, не вздумай соваться куда не просят. Если и впрямь дойдет до божьего суда.

– Я не боюсь!

– Я не обвинял тебя в трусости. Подумай сам, за каким ты ей с одной рукой будешь надобен?

Юноша просиял.

– Если тебе было нужно мое согласие, то вот оно. Дело за Торвейг. А приданое я дам такое, что даже твой отец проглотит язык. Корабль дам. Который… который для Вигмарра строили.

Кетиль распрямил плечи. Дело за Торвейг, она, конечно же, согласится! Спроси кто, Кетиль и сам толком не смог бы сказать, чем так глянулась ему Рагнарова дочь. Были девы красивее, были знатнее. Только рядом с Торвейг будто веяло в лицо свежим морским ветром. Она была настоящей, живой, обжигающей, словно те языки пламени. Кетиля, сдержанного и спокойного, тянуло к порывистым и непокорным натурам. Он, конечно, не станет запирать Торвейг дома, да и какие засовы такую удержат? Хочет сражаться – пускай сражается. Как бьется его невеста, Книжник видел. Он покажет ей дальние страны, они поплывут в гардский Хольмгард, где все мостовые из деревянных бревен…

Замечтавшийся Кетиль почти не слушал, что там говорит Мерет. Как знать, может, и правда она хотела выйти не за Виглафа, а за его брата. Может, сказала жениху, а тот не стерпел обиды, вот и сошлись близнецы в смертельной схватке. Теперь Мерет боится обвинений в бесчестии, вот и сваливает все на Торвейг, тем более что та открыто объявила себя оборотнем. Шила в мешке не утаишь. По крайней мере, сам Кетиль сдержал слово и хранил ее тайну, как мог.

Мерет меж тем ясно и складно изложила страшную ночную историю: как Торвейг обернулась медведицей и напала на братьев. Вигмарр погиб сразу: оборотень набросился на него и отшвырнул в овраг. Пришедший вместе с Мерет Виглаф схватился за меч, но Торвейг вернула себе человеческий облик и приняла бой. Все знают, что она берсерка. Виглафу было не выстоять!

Почему поссорились Торвейг и Вигмарр? Всем известно, что Вигмарр сказал на тинге: Торвейг, мол, перекидывается в медведицу. Смерть Атли Камнелома на ее совести! Да еще он наотрез отказался брать сестру на свой корабль, это тоже все знают! Торвейг от злости только что не дымилась. Наверное, решила посчитаться с братом, потому и колдунью-финку с собой приволокла! И лежать бы Вигмарру разодранным, как несчастный Атли, только на поляну пришел Виглаф со своей невестой. Торвейг, конечно же, убила бы и Мерет, но, по счастью, подоспел Рагнар и его воины… А как оборотница набросилась на Мерет во дворе Винтерхейма, на глазах трех сотен людей!

Мерет снова заплакала.

– И пусть не забывают люди, – поддержал дочь Сигват-ярл, – что Торвейг случалось убивать и раньше. Не в бою, не защищаясь, а по жажде крови, как это делают звери. Поздней осенью от ее когтей и зубов погибли три человека. В нескольких поприщах от Винтерхейма!

– Я защищалась! – упрямо крикнула Торвейг. – И защищала Рансу!

– Кто-то может подтвердить твои слова, Торвейг? – обратился к берсерке Гудред-судья.

Похоже, придется поверить, что рыжая дочь Рагнара и впрямь оборотень. Колдовство, злые чары? Гудред сжал в кулаке серебряный молот, что висел у него на шее, а пальцем начертал в воздухе руны защиты.

– Рансу может!

– Эта финка сегодня уже достаточно наговорила. Да и говорить ей тяжко.

– Я могу, – прозвучало из круга.

Торгрим-кузнец не уступал ростом самым высоким мужам из хирда. Толпа качнулась, когда он вышел вперед и остановился перед скамьей, на которой сидели ярлы. Сигват с неудовольствием уставился на юношу: этот куда еще лезет? Что он мог там видеть…

– Меня зовут Торгрим, сын Эгиля, – смущенно начал парень. – Я был в лесу в ту ночь, когда погибли люди.

– Что ты там делал? – недоуменно вопросил Гудред. – Скажи, Торгрим, какая нужда погнала тебя ночью в лес?

Кузнец повел широченными плечами.

– Не нужда. Фроуд. Мы одновременно оказались во дворе и наткнулись на спящих сторожевых собак.

– Спящих? – удивился Сигват. – Как это?

– Я сначала подумал, что сдохли. – Торгрим почесал затылок. – Все четыре. Потом мы увидели открытые ворота. И услышали медвежий рев.

– И помчались в лес? Вдвоем? – Рагнар грозно сдвинул брови.

– Фроуд помчался. Я не хотел отстать. Даже оружия не взял.

– И что там было, в лесу?

– Медведица. – Торгрим кивнул на Торвейг. – Она. И двое убитых. Еще Рансу-финка, связанная, под деревом. Я перерезал веревки, а Фроуд… – Торгрим набрал воздуха в грудь, – Фроуд бросился на зверя с мечом.

– И погиб?

– Да, сразу же. Медведица оказалась быстрее. Тогда я тоже кинулся на нее…

– Ты же сказал, что был без оружия. С голыми руками, что ли?

– У меня был нож. И я хотел защитить Рансу. Я достал ее по руке… то есть по лапе. Торвейг, у тебя на правой пониже локтя остался шрам от моего ножа, покажи его!

Торвейг с готовностью сбросила теплую куртку, подкатала рукав потрепанной рубахи. Шрам был: узкая, но длинная белая полоска.

– Это ничего не доказывает, – проворчал Сигват. – Насколько я знаю, Торвейг Рагнарсдоттир привычна к оружию. Такие шрамы для воина обычное дело!

Гудред с неудовольствием покосился на ярла. Шрам, конечно, не доказательство, но рассказ складный. Если отвлечься от того, что девица – оборотень. Что за дела творятся в Винтерхейме?

– А потом, – продолжил Торгрим, – меня ударили по голове, сильно. Я очнулся ближе к утру. Меня усадили под деревом, прикрыли чужим плащом. И вложили в руку золотую монету.

– Золотую монету? – недоверчиво переспросил судья.

– Да, вот она. – Торгрим вытащил золотой кругляшок из поясной сумки. – Думаю, это Рансу меня оглушила, скорее всего, рукоятью меча. А монета, – он усмехнулся, – вроде как виру заплатили. Чтобы зла не держал.

– Он говорит правду, – сказала Торвейг. – Все так и было. Чужаков было трое, они похитили Рансу. Прямо из постели, ночью. И собак загодя кто-то усыпил. Кто-то из Винтерхейма.

– Почему ты молчал столько времени?! – Рагнар был безмерно зол на кузнеца.

– Так ты не спрашивал, ярл. – Торгрим спокойно выдержал полный ярости взгляд.

– Да кому могла спонадобиться эта грязная финка?! – Сигват тоже разозлился. – Скажи лучше, Торвейг, что вы отправились в лес колдовать!

– Нет!

– Эрна, рабыня, видела, как похитили финку. Эрна! – Торгрим стал выглядывать девушку.

Фрита-стряпуха подтолкнула Эрну в спину – иди, мол. Та заробела, но пошла. Хуже уже вряд ли будет. Что ж, она скажет правду. Думала сохранить в тайне все, что видела, а оно вон как повернулось. Эрне хотелось верить, что Торвейг не убивала братьев, но кто тогда? Мерет была там.

– Госпожа Гуннхильд приказала мне следить за Торвейг и Рансу, – краснея от всеобщего внимания, начала Эрна. Думала ли она, что будет говорить перед знатными ярлами и ее выслушают, как равную? Толстая Брюнья совсем изведется от зависти. – Я и следила, как могла.

Эрна покрутила на руке медный браслет, подаренный Виглафом. Второй она отдала старой знахарке Нанье: та обещала вырезать на кости целительные руны, чтобы сын Рагнара поправился.

– Все было так, как говорит Торвейг. Я видела, как трое мужчин вытащили связанную Рансу из сарая и понесли в лес. Я не видела, как Торвейг становится… становится медведицей, но видела, как они вернулись вдвоем с финкой. И у Торвейг была поранена рука, правая.

Эрна замолчала, собираясь с духом. Ей крепко влетит за то, что она сейчас скажет. Торвейг уж точно будет в бешенстве. А может, обойдется? Насколько понимала неглупая девушка, все, что она сейчас говорит, идет вроде как на пользу Торвейг. И Торгриму тоже, Эрна ведь подтверждает его слова.

– Девушки несли сверток, по виду тяжелый. Спрятали его в конюшне, а я наведалась туда после, уже рассвело почти. В свертке были мечи и ножи. И еще кошель с четырьмя золотыми монетами.

– Это все?

– Да, все. Я никому и словечка не сболтнула. Госпожа Гуннхильд сказала, что следить больше не нужно.

Рагнар ухмыльнулся: Гуннхильд неисправима. Вон, доглядчицу приставила к дочке.

Эрна отважилась взглянуть на Торвейг, та вроде не сердилась. Кузнец одобрительно кивнул. У девушки отлегло от сердца.

Потом слово взял Рагнар. Поднялся со скамьи, сделал несколько шагов. Голос ярла обрел былую твердость, это все заметили, плечи распрямились. Убитый горем отец вновь превратился в вождя.

– Несколько часов назад я верил в то, что моя дочь чудовище и братоубийца. А сейчас – не верю.

– Что же изменилось? – спросил судья.

– Многое. Я своими глазами видел Торвейг с окровавленным мечом на поляне, это верно. Все остальные тоже видели. Но сегодня я своими глазами видел человека, который пришел убить моего сына. Он ловок, двигается быстро. И необычайно силен: меня не так просто сбить с ног. Там был еще второй, но его убила Гуннхильд, моя жена. Убийцы подготовились: загодя вырыли подкоп. Так скажи мне, Гудред-судья, зачем кому-то подсылать к Виглафу убийц?

Сигват-ярл беспокойно повернулся к судье. Гудред слушал внимательно, склонив голову к левому плечу.

– Предположим, Торвейг настолько злобная и порченая колдовством, что во что бы то ни стало хочет погубить брата, – продолжал Рагнар. – Да только последние три дня она просидела прикованная к столбу! Скажи, Торгрим, разве моя дочь отлучалась куда-либо?

– Нет, – уверенно ответил Торгрим. – В нужник если только, – подумав, добавил он.

В толпе засмеялись. Рыжий Олаф громко загоготал, потом осекся.

– Рансу-финка лечила Виглафа. – Рагнар возвысил голос. – Моя жена говорит, что без ее помощи он бы умер. Рансу подняла тревогу сейчас. Рансу безмерно предана моей дочери, это все знают.

– Ты хочешь сказать, Рагнар Рагнарссон…

– Я скажу! – громыхнул ярл. – Моя дочь невиновна! Мерет лжет! Не знаю, правда, с какой целью…

– Это клевета! – взвился Сигват. – Ты, Рагнар, воин доблестный, но дальше своего носа не видишь! Или это горе помутило твой рассудок? Я, пожалуй, забуду это оскорбление и не спрошу с тебя виры за обиду…

– Виры? – Рагнар усмехнулся. – А ты спроси, Сигват! Ты же добрый купец!

– Атли Камнелом спросил. – Сигват прищурился. – На тинге, помнишь? И что с ним стало?

Вопреки ожиданиям ярла, Рагнар не смутился, а обрадовался.

– Что ж, поговорим про Атли. Многие из вас знают Бьярни-охотника из Рогаланда. Бьярни уже стар, но никто не сравнится с ним в умении читать звериные следы. И никто не охотился на медведей лучше, чем Бьярни.

Гудред согласно кивнул: это было правдой. Он чуть ли не единственный помнил, что от рождения старый охотник получил имя Хаук. Бьярни, то есть «медвежонком», его прозвали в четырнадцать лет, когда парень выследил и убил матерого шатуна, заломавшего перед тем мужчину и женщину, опрометчиво заночевавших в лесу.

– После гибели Атли Бьярни-охотник говорил со мной. – Рагнар покосился на Сигвата. – Есть свидетели, тот же Кетиль, сын Хродмара, он был там. И еще две дюжины человек. Бьярни сказал, что внимательно рассмотрел следы. Они показались ему подозрительными, но он сам не сразу понял почему…

Рагнар сделал паузу. Толпа затихла. Многие были на том тинге. Ужасную гибель Атли обсуждали до весны.

– Бьярни сказал, – продолжил ярл, – что в тех краях отродясь не было медведей. И еще сказал, что похоже, будто от тела Атли отходил не медведь, а человек на медвежьих лапах.

– И твой сын, Вигмарр, немедленно обвинил сестру! – встрял Сигват. – Было?

– Было, – согласился Рагнар. – Только вот тебя, сосед, я на тинге не видел.

– Люди передали, – отмолвил Сигват.

– Вигмарр был пьян, – вмешался молчавший доселе Кетиль. – Он пил не просыхая почти двое суток!

Гудред тяжело вздохнул. Он трижды был свидетелем на божьем суде: когда стороны не могут договориться, а исход дела не ясен, испрашивают волю богов. Разводят огонь, кладут туда железо, раскаляют докрасна. Обвинитель и обвиняемый берут его в руки и несут. Три, пять, десять шагов. Через несколько дней смотрят на раны: у кого быстрее заживает, тот и прав. Ну, или там камни из кипятка доставать. Говорят, русы тоже так делают.

– Скажи, Торгрим, – Рагнар оборотился к молодому кузнецу, – мог бы ты выковать, скажем, медвежьи когти?

– Мог бы. – Торгрим не замедлил с ответом. – Если нужно, чего не выковать?

– Видишь, Гудред, он мог бы. А теперь представь, что на Атли напал не зверь, а человек. Убил его, а потом разодрал железными когтями, чтобы было похоже на медведя.

Сигват засмеялся.

– Если бы такое слово сказал скальд на пиру, я одарил бы его серебром. Рагнар, кому нужна была смерть Атли?

– Не знаю, – пожал плечами ярл Винтерхейма. – Может, тому, кто хотел убить моего сына? Как по-твоему?

– Итак. – Гудред-судья взмахнул рукой, призывая всех к молчанию. – Мерет и отец ее, Сигват-ярл, обвиняют Торвейг из Винтерхейма в убийстве братьев… то есть брата. Ярл Рагнар Рагнарссон уверен в невиновности дочери – а значит, Мерет лжет. Так?

– Так, – согласился Рагнар.

Сигват молча наклонил голову.

– Мне прискорбно это слышать. – Гудред нервно провел рукой по бороде. – Я предлагаю вам кончить дело миром.

– Нет! – Ярлы проявили завидное единодушие.

– Что ж… – Судья вновь дернул себя за бороду. – Тогда пусть судят боги. Я не знаю, кто из вас прав. Ты, Сигват-ярл, можешь выставить на божий суд кого пожелаешь…

– Я. – Мерет выдвинулась из-за плеча отца. – Я сама. Я… так любила Виглафа… то есть люблю. И по-прежнему остаюсь его невестой. Несмотря на злые наветы.

Люди замолчали. Никто не ожидал, что Мерет, такая нежная и красивая, не станет искать себе защитника. Рагнар хотел было сказать, что будет очистником дочери, но будто споткнулся, глядя в ясные зеленые глаза дочери Сигвата. Помедлил.

– Ты, Торвейг, тоже вправе…

Торвейг всем телом развернулась к судье, открыла было рот сказать, что никакие защитники ей не нужны… но ее опередила маленькая финка.

– Я постою за Торвейг, дочь Рагнара. – Рансу улыбнулась разбитыми губами. – Железо подниму, или что там нужно?

– Нет! – Торвейг рванулась вперед. – Я сама!

– Слово сказано, Торвейг, его все слышали, – вздохнул Гудред-судья. – Рансу и Мерет на рассвете ждет божий суд.

Он был раздосадован: тягаться друг с другом будут не здоровенные мужики, воины, которым стойко положено переносить боль, а девицы. Про такое в Рогаланде и не слыхивали. Одна ярлова дочка и красавица, каких поискать. Глянь, и не боится совсем, смотрит спокойно. Вторая – тощая финка, по слухам, ведьма. Рассчитывает на свое колдовство? Не больно-то оно ей помогало до сей поры, вон как рожу расквасили. И кто из них все-таки прав?

Отцы тоже хороши: на лицах Рагнара и Сигвата застыло одинаково недоуменное выражение. Такой поворот кого хочешь озадачит.

Люди стали устраиваться на ночлег.

С Торвейг сняли оковы и позволили вернуться в дом. Девушки чуть ли не бегом бросились в покои Гуннхильд. Виглаф по-прежнему находился в забытьи, но дышал ровно. И бледность его уже не была восковой, и глаза не западали так страшно. Гуннхильд сидела в головах у сына, уронив руки на колени.

– Матушка…

Гуннхильд подняла голову, но посмотрела на Рансу. Слабо улыбнулась.

– Я до сих пор не поблагодарила тебя. Возьми! – Она порывисто начала снимать с рук дорогие кольца. – Держи!

Рансу приняла с поклоном, связала золото в опрятный узелок и положила в кожаную сумку на поясе. Носить кольца она, конечно, не будет, шаманке такое не пристало. Но от благодарности достойной и знатной женщины отказываться грех.

– Как ты поняла, что эти ублюдки пришли за моим сыном?

Финка пожала плечами. Она несколько раз пыталась объяснить Торвейг, но так и не смогла. Просто сердце сбивается с ритма, когда рядом маячит беда. В такие моменты нужно останавливаться и слушать духов. Они подскажут, кому грозит опасность. Рансу и слушала.

– Торвейг. – Гуннхильд поднялась и заключила дочь в объятия, поцеловала в лоб, мимолетно отметив, что для этого пришлось стать на цыпочки.

– Отец не верит, что я виновна!

– Я тоже не верю. Ты прости, если сможешь.

Торвейг великодушно махнула рукой: ничего.

Отдернули узорчатый полог, и через порог шагнула Мерет. Финка предостерегающе тронула Торвейг за рукав: спокойно, мол. Если она сейчас набросится на свою ненавистницу, суда можно не дожидаться. Берсерка развернулась и вышла, Рансу потянулась за ней.

Они сели у очага на пол. Торвейг недовольно сопела, Рансу была безмятежна. Знала: долго молчать подруга не сможет. Так и вышло.

– Ты зачем это сделала, Рансу, а? Думаешь, я боюсь Мерет?

– Тебе, Торвейг, сражаться и на корабле ходить. С одной рукой как это будет?

– Заживет. – Торвейг упрямо тряхнула волосами. – Мерет, Мерет и то себя не пожалела! Вот как так, Рансу, скажи мне? Как так?!

Маленькая финка помрачнела. Этот вопрос ей самой не давал покоя. Рансу была уверена, что Сигват и Мерет выставят на суд кого-то вроде Торгрима-кузнеца.

Торгрим меж тем обнаружил у своей кузницы Эрну. Девушка явно дожидалась его. Собственное выступление внушило Эрне небывалую смелость, вот она и пришла. И была намерена остаться на ночь.

Торгрим поднес гостье кружку темного пива, разрезал каравай. Девушка не отказалась от угощения, принялась жевать. Говорили о Торвейг. Медведица, подумать только!