Жуткое зрелище представилось глазам Рагнара, который шел первым. Собаки взяли след, и вел он к заимке, только вот натасканные на добычу псы не слишком поспешали, жались друг к другу, поджимали хвосты, жалобно поскуливали. Воины Рагнара, облекшись в кольчуги, готовились к встрече с неведомым и грозным врагом. А увидели на маленькой полянке изрубленного Виглафа, скорчившуюся финку, плачущую навзрыд Мерет. И косматую Торвейг с безумными глазами, голую, с обагренным мечом, всю перемазанную чужой кровью.

Бледный рассвет наползал на лес, солнечные лучи коснулись испятнанного снега. Рагнар бросился к сыну, неумело перевязанному, лежащему в луже собственной крови, с усилием поднял его на руки, прижал к груди. В лице Виглафа не было ни кровинки. А сам Рагнар будто враз постарел на двадцать лет. Он молчал, только дрогнули твердые губы. То молчание было страшнее самого громкого крика.

Воины молча взяли Торвейг в полукольцо, она затравленно оглянулась, ни дать ни взять попавший в ловушку зверь.

И тут Мерет бросилась на колени перед Рагнаром, закричала, забилась, обхватив его ноги.

– О, Виглаф, мой любимый, мой единственный… не умирай! Это все она! Ведьма! Ведьма! Убийца!

Безутешная невеста дрожащей рукой указывала на ощетинившуюся Торвейг. Берсерка швырнула меч под ноги рыжебородому Олафу, вскинула голову, сверкнула глазами.

– Отец! Это не я! Выслушай меня!

Лицо Рагнара было каменным, только на виске билась и пульсировала жилка.

– Убийца! – кричала Мерет, вцепившись в свои роскошные косы. Ей помогли подняться. Охрипший от слез голос стал громче.

– Она оборотень! Медведица! Она убила братьев!

Торвейг прыгнула. С места, как мечтала перепрыгивать в бою стену чужих щитов, падая на головы врагам сверху, будто сокол на добычу. Разметав заслонивших ей дорогу хирдманнов, берсерка с утробным рыком пробиралась к Мерет, чая разорвать ей горло. И попала в медвежьи объятья Торгрима, бросившегося наперерез. Они покатились по земле яростным клубком, могучий кузнец подмял под себя Торвейг, вжимая берсерку в землю, навалился сверху, беспощадно, до хруста, вывернул ей руку. Подбежавший Олаф с хеканьем опустил Торвейг на голову обух топора. Берсерка затихла.

Вздохнув, Торгрим снял теплую куртку, завернул Торвейг, поднял ее на руки. Рыжие волосы свисали чуть не до земли, из носа текла тоненькая струйка крови. Торгрим поудобнее перехватил обмякшее тело, устроил голову берсерки у себя на плече, понес. От волос Торвейг пахло тающим снегом, лесным мхом и кровью. Судорожно рыдающая Мерет, заикаясь и всхлипывая, показала на овраг. При виде тела Вигмарра с размозженным затылком Рагнар, казалось, впал в оцепенение. Но твердой была его поступь и сухими глаза.

Хакон присел на корточки рядом с Рансу, про которую все забыли. Финка дышала полуоткрытым ртом, разбитое лицо все было в запекшейся крови, но руки-ноги целы. Воин вскинул ее на плечо – не бросать же на этой проклятой поляне, даже если она и ведьма, как говорил Вигмарр. Эту охоту в Винтерхейме запомнят навсегда.

Поспешно собрали лагерь. Виглафу перевязали жестокие раны, тело его брата зашили в холстину. Торвейг не приходила в себя, на всякий случай ее крепко связали. Мерет, с опухшим от бесконечных слез лицом, севшим голосом поведала страшную историю. Они с Виглафом, дескать, пошли на заимку – в том, что жених с невестой милуются, греха нет. Но на поляну вдруг пришли Вигмарр и Торвейг со своей финкой. Мерет не слышала их разговора, только Торвейг вдруг обратилась громадной медведицей и набросилась на брата! Зашвырнула его в овраг – посмотрите, вот и следы зубов на руке! Вигмарр упал и не поднялся больше. Виглаф кинулся на помощь, но взбесившаяся девка, снова став человеком, схватила меч убитого брата и накинулась на второго! Виглаф принял бой…

Мерет снова заплакала беззвучно. Ее слушали. Рагнар с серым лицом, Гудред, время от времени опасливо оглядывавшийся на лежащую навзничь берсерку, суровые воины, что прошли со своим хёвдингом сотню жестоких схваток. Каждый готов был отдать за Рагнара жизнь, но ни один не мог сейчас облегчить его горе. Когда сестра убивает братьев – захочешь вообразить беду страшнее, да не вдруг и получится. Кое-кто вспомнил гибель Атли Камнелома: того тоже задрал взявшийся будто ниоткуда медведь. И это Вигмарр первым сказал, что Торвейг – оборотень, но ему никто не поверил, решили, что с пьяных глаз несет околесицу. Тяжко было Гудмунду, отцу Атли, – но Рагнару сейчас стократ горше. Вот и кончилась его удача.

Хакон так и не выдумал, куда положить финку, и занялся делом – смыл с лица девушки кровь, вправил нос. Рансу застонала от боли, свела тонкие брови.

– А она? – спросил Хакон, кивком головы указывая на раненую. – С ней что?

Мерет, казалось, не сразу поняла, о чем он ведет речь.

– Не знаю, – прошелестела она. – Когда Торвейг зарубила Виглафа, у меня в глазах потемнело. Верно, финка хотела вмешаться. Это… медведица… она…

Разумные слова кончились. Мерет попыталась вытереть слезы, но схватилась за грудь и осела наземь. Силы покинули ее.

Зато очнулась Рансу. Открыла левый глаз – правый, заплывший, превратился в узенькую щелочку. Шевельнула разбитыми губами, по щекам потекли слезы. Встала, шатаясь, держась за живот, поковыляла прочь. Никто не препятствовал, но следить следили. Рансу встала на колени рядом с бесчувственной Торвейг, протянула было дрожащую руку убрать с лица подруги волосы, но тут ее вырвало кровавой желчью. Финка свалилась на грязный снег.

– В цепи обеих, – тихо сказал Рагнар. Это были его первые слова за все это страшное утро. И поднялся, властно взмахнул рукой. – Идем домой.

Для Виглафа соорудили носилки: между крепких жердей распялили кожаный полог, подобрали двух самых спокойных лошадей. На одной из них ехала Мерет, точила слезы, глядя на бледное лицо жениха. Впрочем, рана Виглафа не была такой опасной, как показалось вначале, хотя крови он потерял немало. У Рагнара самую чуточку отлегло от сердца. Ему еще предстояло сказать любимой жене, что отныне у них один сын… и дочь-братоубийца. Есть ли на свете слова, могущие описать горе матери, которой везут тело сына?

Связанную Торвейг перекинули через лошадиный круп. Хакон помог Рансу натянуть на нее рубаху и порты. Кривясь от боли, маленькая финка вычесала подруге грязь из волос, заплела косу, чисто умыла лицо. После этого ей тоже связали руки и усадили на лошадь. Рансу все пыталась что-то сказать, но распухшие губы и прикушенный язык лишили ее внятной речи, время от времени финка выплевывала кровавые сгустки. Оглушенная Торвейг выглядела невредимой, но в себя не приходила. На ее темени сидела большущая шишка.

Рагнар ехал на своем широкогрудом Хуги, горбясь в седле, будто старик, что видел семь десятков зим. Каким слепцом он был, радуясь неожиданному превращению Торвейг из обычной девчонки в могучего воина! Ему бы, дураку, понять, что это не дар богов, а порча и злая волшба. И следить за дочерью, каждый шаг ее стеречь… Сам кругом ты виноват, ярл! Воспитал братоубийцу! Всему роду позор и поношение, вовек теперь не отмыться от такого.

Он сам будет судить свою дочь. Чтобы видели люди, что есть в Винтерхейме и правда, и справедливость. Он сам спросит у Торвейг, какая сила заставила ее поднять оружие против братьев. Да, они не ладили с Вигмарром, да, он отказался брать ее в хирд. Но разве за это убивают? А Виглаф чем провинился? Стоило несчастному отцу закрыть глаза, раз за разом вставала страшная картина, увиденная на заимке: Торвейг с окровавленным мечом в руке склонилась над Виглафом, а вокруг – медвежьи следы. Рагнар теперь до смерти этого не забудет. И не простит.

Правая рука Вигмарра была прокушена медвежьими зубами. В Рогаланде медведь растерзал Атли. Когда Рагнар вернулся из похода, Торгрим-кузнец поведал ему о гибели Фроуда и чужаков, что пытались выкрасть Рансу. Упрямая финка тогда отмолчалась: знать, мол, ничего не знаю, что за люди да откуда. В беспамятстве была, сомлела от страха, никакого медведя не видела. Теперь-то ясно, что покрывала подругу. Торвейг была на заимке. Была в Рогаланде на тинге. Была в Винтерхейме. Торвейг безумна.

Рагнар скрипнул зубами. Его дочь – чудовище. Их с Гуннхильд единственная дочь. Что делать, боги?! Всеотец Один, не пожалевший глаза, чтобы обрести мудрость, направь и вразуми! Воин стиснул в кулаке серебряный молот на шее. Огненный Тор, твой гнев разит без пощады злобные порождения тьмы! Так обрушь его на голову той, что обагрила руки кровью братьев!

Госпожа Гуннхильд вместе с верной Силье стояли у тесаных ворот Винтерхейма, будто предчувствуя страшное. За их спинами толклись все остальные. Взволнованный Сигват-ярл искал взглядом дочь. Он не поехал на злополучную охоту, порешив дожидаться в Винтерхейме. Право слово, с таким брюхом ему и в седле-то сидеть тяжело, где уж там по лесам рыскать. Счастливец Сигват.

Увидев батюшку, Мерет снова зарыдала. А Гуннхильд… Гуннхильд сделала три шага, заглянула в каменное лицо мужа. Потом коснулась потускневших кудрей Виглафа, погладила его по щеке. Она была женой викинга, Гуннхильд, дочерью и матерью северных воинов. Она не стала биться и рыдать. Только увидев тело своего второго сына, тяжело шатнулась, оперлась на руку Сигвата и плечо Силье.

– А Торвейг? – выговорила Гуннхильд будто через силу. Темные глаза жены стали будто еще темнее.

– Это Торвейг сделала! – выкрикнула сквозь слезы Мерет. – Братоубийца!

Люди зашумели. Заплакала женщина, потом еще одна. Беда пришла в Винтерхейм.

– Это правда? – тихо спросила Гуннхильд мужа.

Рагнар потрясенно кивнул.

– Тогда… лучше бы мне было родами помереть, – прошептала его жена.

– Нет, – еле ворочая языком, прохрипела Рансу-финка. – Не так, ярл!

И закашлялась, скорчилась в седле.

Рагнар нашел взглядом Торгрима-кузнеца. И повторил свой приказ.

– Заковать обеих.

Кузнец кивнул. Цепи у него были.

Заплаканная Мерет пала на грудь отцу. Сигват гладил ее по голове унизанной перстнями белой рукой, говорил что-то успокаивающее. Силье уложила Гуннхильд в постель – ноги отказывались держать хозяйку, молча заварила сушеную мяту и чабрец. Когда женщина закрыла глаза, Силье неслышно выскользнула из дома, но оставила дверь открытой, чтобы приглядывать за госпожой. Вытрясла из Олафа подробности случившегося кошмара, в ужасе обхватила голову руками. Гуннхильд непраздна сейчас, она так хотела подарить мужу сына. Увидит ли свет это несчастное дитя?

Эрна грела воду и тоже ревела, размазывая слезы по щекам. Ей было до ужаса жалко Виглафа, некогда такого красивого и полного жизни. Да и Вигмарра тоже, хоть она и мало радости от него видела. И Мерет, которой она так завидовала. Забрасывая в колодец ведро, Эрна нет-нет да и поглядывала в сторону кузницы. Рядом с ней был врыт в твердую землю крепкий столб с железным кольцом, к нему привязывали лошадей, которых требовалось подковать. Сейчас к столбу привалилась Торвейг, а Торгрим заклепывал на ее ноге железное кольцо, цепь от которого тянулась к столбу. Руки он ей уже сковал за спиной. Финка смирно сидела рядом.

Хирдманны Рагнара затопили баню. Но никто не веселился, не ухал молодецки, валясь в снег или выливая на себя ведро ледяной воды. Банный жар не мог разогнать тяжких мыслей. Рыжий Олаф время от времени со вздохом проводил рукой по бороде и крутил головой, будто отказываясь верить в произошедшее.

Рагнар сидел на полу у ложа Гуннхильд в темноте, держа ее за руку. Рядом сидел Оттар, ему уже все рассказали. Эта беда – из разряда непоправимых. Словами такому горю не поможешь, да и вообще ничем не поможешь.

Женщины тихо собирали на стол, готовили невеселую трапезу. Тело Вигмарра, обложенное льдом, лежало в холодном погребе.

Натаскав воды, Эрна пошла в кузницу. Таращась на изуродованное лицо Рансу, прикованную за ногу к тому же кольцу, что и Торвейг, она не заметила, как берсерка пришла в себя. Повела плечами, цепь звякнула.

– Эй!

Эрна взвизгнула и шарахнулась прочь. Мрачный Торгрим вышел из кузницы.

– Воды дай, – хрипло сказала Торвейг, облизав потрескавшиеся губы. Под глазами у нее залегли тени, щеки провалились.

– Нет! – Эрна отвернулась.

Кузнец вынес глиняную кружку, дал прикованной девушке напиться. Наполнил кружку еще раз и дал финке.

– Я никого не убивала, – сказала Торвейг. – Эта змея Мерет лжет!

Торгрим смотрел на нее сверху вниз. В синих глазах Торвейг не было страха, не было раскаяния, но была боль. И жгучая ярость.

– Я невиновна.

– Ты медведица, – совсем тихо сказал Торгрим. – Это ты была тогда в лесу. Это ты убила Фроуда. И Атли?

Торвейг замотала головой так, что зазвенела цепь.

– Фроуда. И тех, других. Но я не трогала Атли! И братьев не убивала, клянусь.

Торгрим покачал головой.

– Не веришь мне? Дурак! Рансу была там с самого начала! Она все видела. Рансу позвала меня. Позвала на помощь! Это Вигмарр хотел убить брата. И Рансу. Из-за Мерет.

– Рансу – из-за Мерет? – недоверчиво переспросил парень.

Торвейг бешено сверкнула глазами и сердито сплюнула под ноги кузнецу. Можно ли быть таким тупым?!

– Я хочу поговорить с отцом. Приведи его! Слышишь?

– Болят руки?

– Да провались ты! Нет!

Когда совсем стемнело, Торгрим принес прикованным к столбу девушкам по толстому одеялу. Они вместе улеглись на одно, прижались друг к другу, накрылись другим. У Торвейг наверняка затекли вывернутые назад кисти, хоть она и не признается никогда. «Надо перековать по-другому, – подумал Торгрим, – ослобонить. Берсерка ты или даже оборотень, но прочная железная цепь хоть кого удержит».

На следующий день Рагнар не пришел, не пришел и на третий. Будто напрочь забыл про дочь. Кузнец попросил Эрну принести еды. Та притащила горшок с пустой кашей, какой кормят трэлей, и черствого хлеба. Рансу не могла жевать, и Торгрим раздобыл для нее простокваши, а вот Торвейг съела все и подобрала хлебом остатки каши со стенок. Вместе с Эрной, державшейся на почтительном расстоянии, по очереди сводил пленниц в нужник. Торвейг вела себя смирно, молчала и ни на кого накидываться вроде не собиралась. Только раз подняла голову, взглянула на Эрну:

– Что с Виглафом?

Служанке не хотелось разговаривать с братоубийцей, да и страшно было, чего уж тут скрывать. Пересилило желание явить себя перед Торгримом разумной и храброй. Поджав губы, Эрна ответила:

– В беспамятстве он. Силье говорит, жар не сходит.

Это было правдой. Рана Виглафа воспалилась, он метался в горячке, бледнел и словно бы таял. Будто тяжкий жар потихоньку сводил его в мир мертвых, забирая силы.

– Рану очистили? – подала голос финка.

– Думаешь, ты здесь одна в ранах понимаешь? – насмешливо подбоченилась Эрна. – На себя бы сейчас посмотрела, страшнее старухи Хель!

– Сейчас не о том речь.

Вечером, совсем в сумерках, явилась Силье. Торвейг вяло повернула голову, но ничего не сказала. Ее душу точила обида на отца с матерью: родную дочь даже слушать не захотели, а Мерет, Мерет поверили?! Ужас содеянного Вигмарром не сразу дошел до сознания берсерки. Девушка содрогнулась: знать, наступают последние времена и недалека гибель мира, знать, качается великий ясень Иггдрасиль, если родич на родича идет… Один брат Торвейг хотел убить другого, но сам погиб, а обвиняют ее! Да опоздай Торвейг на дюжину шагов, не бывать в живых ни Виглафу, ни Рансу!

Силье присела на корточки рядом с финкой, внимательно осмотрела ее лицо, утерла красные глаза концом платка.

– Виглаф умирает. Я не знаю, переживет ли ночь.

Торвейг поняла, почему к ней никто не пришел.

– Можно мне взглянуть на рану? – спросила финка.

Молчаливый Торгрим расклепал цепь, Рансу, прихрамывая, двинулась вслед за Силье, которая цепко держала ее за плечо.

– Эй, кузнец! – позвала вдруг Торвейг.

– Чего тебе?

– Это ты меня ринул там, на поляне?

– Да, я.

– Силен. Только до Мерет я все равно доберусь. Вот тебе мое слово, Торгрим. Я убью ее. Раздавлю, как гадюку. Вот этими вот руками. – Торвейг зазвенела цепью.

– Ага, доберешься, – хмыкнул Торгрим. – А я стану ярлом и буду водить по морю боевые корабли. В нужник пойдешь, медведица?

Торвейг открыла рот сказать что-нибудь язвительное, но в голову ничего не пришло.

Осмотрев Виглафа, Рансу поняла – дело плохо. Как повелось, его напоили крепким отваром из трав и лука. От раны на груди исходил тяжелый дух лука и запекшейся крови, он был слышен даже сквозь повязки. Кожа Виглафа была горячей на ощупь. Рансу подумалось, что такая же горячая кожа была у Торвейг, когда та перекидывалась из медведя в человека. Только вот в теле берсерки бродила упругая и звонкая сила, наполняя веселым огнем ее жилы, а Виглаф страдал от лихорадочного смертного жара.

Госпожа Гуннхильд и Рагнар сидели у ложа сына. Силье стояла у двери. Это она предложила привести Рансу, а измученная горем Гуннхильд не стала прекословить.

– Я должна вскрыть рану, чтобы выгнать гной, – сказала финка, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Потом я зашью ее. Найдется шелковая нитка?

Силье кивнула.

– Только мне понадобятся травы из моего короба. И мазь на свином жире, которую я варила осенью.

Силье отправилась за коробом.

– Если Виглаф выживет, – сказал Рагнар, – то я сохраню тебе жизнь.

– Торвейг ни в чем не виновата, – твердо проговорила Рансу. – Она спасала меня и брата. Братьев.

– Братьев?! – хрипло крикнул Рагнар. – Вигмарр мертв!

– Торвейг спасала Виглафа от Вигмарра. А Вигмарра – от самого себя.

– Ладно, девка. – Рагнар поднялся. – На суде свое слово скажешь. Вас обеих выслушают.

– Твоя дочь сидит на цепи, ярл. Ладно ли? – не унималась Рансу.

– Моя дочь оборачивается диким зверем! Это как?! Уж не ты ли ее околдовала?

Вернулась Силье с лубяным коробом, осторожно поставила его у ног финки. Рагнар вышел, женщины остались втроем.

– Не тревожься, госпожа. – Рансу хотела улыбнуться, но только скривила губы. – Виглаф будет жить еще долго. Он научит сражаться младшего брата, которого ты носишь во чреве.

Гуннхильд хотела спросить, откуда финке про то ведомо, но вместо этого спросила совсем другое:

– Будет мальчик, правда? Я ношу сына?

– Будет сын. Синеглазый, но с черными волосами, как у тебя.

Гуннхильд склонилась над Виглафом, помогая срезать пропитанную кровью повязку. Рансу вынула свой неразлучный костяной ножик, потерла его какой-то резко пахнущей травкой. Достала чистых и мягких тряпок, глиняный горшочек с мазью, кувшинчик с темным отваром, опустила в него нитку. Поддернула повыше рукава, закрыла глаза, глубоко вдохнула. И на выдохе двумя быстрыми и резкими движениями вскрыла рану на безобразно вспухшей груди Виглафа. Кровь и гной брызнули в лицо женщинам, Виглаф застонал, скрежетнул зубами. Рансу спокойно утерлась, а Гуннхильд никак не могла вдеть нить в игольное ушко, пальцы не слушались.

Когда финка свела края раны и принялась ловко накладывать короткие косые стежки, Гуннхильд помимо воли отметила, какие легкие у нее руки. Но вот наконец последний узел был завязан, Рансу выпрямилась, смахнула пот со лба, закрыла свой короб. Гуннхильд коснулась губами лба сына, и ей показалось, что жар начал спадать. А может, несчастной матери просто так хотелось верить в чудо?

– Как Торвейг? – спросила Силье. Для Гуннхильд спросила.

– Она невиновна, – повторила финка. – Она никого не убивала.

– Но ведь все видели ее с мечом Вигмарра в руках!

– Когда Вигмарр… – Рансу сглотнула, поморщилась, – ударил меня, я позвала Торвейг на помощь. А больше я ничего не видела.

Силье-рыбачка недоверчиво покрутила головой, Гуннхильд отвернулась.

Обратно Рансу шла одна, да не с пустыми руками: маленькая финка несла деревянное блюдо с жареным мясом и крынку молока. За пазухой лежали пирожки с репой и луком.

Торгрим не стал ее приковывать и даже предложил переночевать в кузнице. Финка отказалась, но учтиво поблагодарила. Тогда кузнец сложил им небольшой костерок.

Он еще видел, как Торвейг пережевывает мясо, а потом кормит им финку с ладони, точно малого ребенка. Впервые в жизни Торгрим почувствовал себя одиноким, да он и был сиротой без роду без племени. Тогда и решил молодой кузнец пойти в вик вместе с другими воинами, стать одним из многих на драккаре, обрести братьев, за которых не жаль будет отдать жизнь. Отец, случалось, хмурился на такие разговоры, но только и он ногу потерял не на охоте, не на зимней рыбалке, а в жарком морском бою! Что Торгрим видел в этой жизни – закопченную кузню да стены Винтерхейма? Кузнец любил свое ремесло, но, как и все юноши, мечтал о воинской славе. И о дальних морях, за которыми лежат чудесные земли.

Торвейг знала, что ее ждет суд богов. Вряд ли ей дадут поединок, в бою один на один с ней здесь с ней сравняются немногие.

– Торгрим! – негромко позвала она. Села, поудобнее пристраивая скованные руки. Рансу-финка, закутавшись в одеяло, закрыла глаза.

Кузнец подошел, уселся рядом:

– Чего тебе?

– Торгрим… – Торвейг облизнула пересохшие губы. – Я, может, погибну завтра, а меня даже не целовал никто… так ничего и не узнаю.

Неожиданно.

Кузнец наклонился к Торвейг, обхватил ее за плечи, коснулся губами горячих искусанных губ. Девушка закрыла глаза, подалась к нему всем телом… Торгрим отстранился.

– Ничего не чувствую, – разочарованно протянула Торвейг. – Это всегда так?

– Глупая ты, – усмехнулся парень. – Хоть и медведица.

– Сам дурак. Хоть и сильный.

Помолчали.

– Ты видел когда-нибудь божий суд? – спросила берсерка.

– Сам не видел. – Кузнец уселся на землю, скрестив ноги. – Отец рассказывал. Говорил, доставали из кипятка горячие камни и несли.

– Далеко?

– Несколько шагов вроде. А потом смотрят, что у кого с руками. Боги же не ошибаются? В их власти оправдать невиновного.

– Я бы предпочла поединок, – вздохнула Торвейг. – Если боги не ошибаются, победит тот, кто прав.

– Думаешь, найдется много охотников драться с берсеркой? И с… оборотнем? – Торгрим понизил голос.

– Ты бы дрался? Бился бы со мной на железе, а?

Шевельнулась Рансу, застонала во сне. Торвейг с тревогой заглянула в лицо подруге, неловко повернулась, толстая цепь звякнула. Кузнец ушел.