Весна стояла на пороге. Снег, конечно, еще и не думал таять, море у берега по-прежнему было сковано льдом. Но мороз уже не так лихо прихватывал за щеки, да и воздух пах по-иному.

Воины Рагнара все чаще говорили о том, куда направят свои корабли в этот раз. Пощипать куршей? Или энкландцев? Решал, разумеется, Рагнар. Вигмарр строил планы наравне со всеми и уже прикидывал, кого из хирдманнов отец отпустит к нему. В первую очередь нужно позвать искусного кормщика, хорошо бы взять Трюггви Рваное Ухо. Трюггви уже немолод, но его глаза, кажется, способны прозревать морские глубины и находить путь по звездам, даже если ночное небо затянуто тучами. Олаф Младший тоже хорош. Младшим его прозвали из-за отца, тоже Олафа и тоже кормщика, смелого до отчаянности. Олафу нынче сравнялось сорок пять лет, и его по-прежнему зовут люди Младшим, а отца его уже четыре года как нет. Может случиться так, что Рагнар поставит на драккар сына Хакона-кормщика. Вот этого бы вообще не хотелось. Вигмарр не любил Хакона – ему казалось, что тот смеется над ним, сыном ярла. Третьего дня Вигмарр снова – не в первый раз и, к сожалению, не в последний – проиграл Торвейг в борьбе. Сестре, конечно, пришлось повозиться, они долго месили грязь во дворе, уходя в нее чуть ли не по колено. Берсерка сжимала его со всей своей медвежьей силой, а потом улучила момент и швырнула на землю. Вигмарр грянулся так, что от удара у него вышибло воздух из груди. Хакон с усмешкой подал ему руку. Молодой воин в это время пытался вдохнуть и не смог ничего сказать. А сказать ему было что: Хакон бы не выстоял против Торвейг и половины того времени, что держался Вигмарр. Торгрим-кузнец, впрочем, устоял, берсерка не сумела опрокинуть его в грязь. Но Торгрим способен и коня удержать за копыто, и подкову в руке согнуть, боги не поскупились, щедро одарили парня силой и статью. А еще упрямством: они с Торвейг раз десять схватывались бороться на поясах, но снова и снова расходились ни с чем. И только в последний раз кузнецу улыбнулась удача: Торвейг качнулась, не удержав равновесия, и упала на одно колено. Настроения сестрице это, понятно, не добавило, до вечера ходила как в воду опущенная, а ночью усвистала в лес на лыжах с финкой и Кетилем. Кетиль тоже хорош. Чуть ли не в рот Торвейг смотрит, свататься задумал, ни в чем ей не перечит. Что за радость бегать на лыжах в темноте? Ладно бы нужда какая была…

На самом деле нужда была. Рансу почувствовала загодя, с опаской взглянула на полную луну, с разрешения подруги позвала Кетиля. Они вихрем вынеслись со двора. Не успела троица затеряться между деревьями, Торвейг ойкнула, присела, сбросила лыжи, сбросила куртку… больше ничего не успела. Было темно, но Кетиль смотрел, чувствуя, как по виску стекает капелька пота.

И вот уже рыжая медведица, тяжело дыша, втряхивается и смотрит в упор близко посаженными синими глазами: что, мол, язык проглотил? Кетиль отступил на шаг, запнулся, упал. Рансу стояла за его спиной со спокойным лицом. Ну да, она же это видела, и не раз. Можно ли привыкнуть к чуду? Эх, никто не поверит! Впрочем, Кетиль и не собирался никому рассказывать. Ради этого стоило проторчать в лесу хоть и до рассвета.

Они с Рансу развели костер под старой сосной, наломали лапника, уселись. Умница-финка, оказывается, помимо одежды для Торвейг захватила свежих лепешек, протянула ему одну. Кетиль потрясенно молчал, осмысливая увиденное. Отрешенно глядя в пламя, пытался разобраться в своих чувствах. Почему его так будоражит вторая природа Торвейг? И честно ответил себе: потому что он, Кетиль, рад и счастлив жить в мире, где так много загадок, где случаются чудеса, как в старинной легенде. Живет себе девица-краса, ну ладно, пусть не краса, а берсерка, ночью темной оборачивается лютым зверем. А потом встречает суженого и становится просто девицей, и спадают чары и путы…

На этот раз ждали они недолго, Кетиль всего дважды ходил за дровами, хорошо, что догадался прихватить с собой топорик. Торвейг неслышно выступила из-за деревьев, прикрытая только распущенными волосами. Парень немедленно надвинул меховую шапку себе на глаза, а Рансу протянула подруге узел с одеждой, который она грела над костром.

– Надевай скорее!

– Кетиль! – Голос берсерки звучал хрипло, будто в ее груди еще клокотало рычание. – Посмотри на меня.

Сын Хродмара повиновался. Он встал на ноги и послушно уставился на обнаженную Торвейг. Отблески костра играли на белой коже, на рыжих встрепанных волосах. Рансу подкинула еще дров. Кетиль стоял близко и видел, что плечи Торвейг тоже усыпаны веснушками, видел ее сильные руки, тяжелые груди с круглыми темными сосками, крутые бедра. Внизу живота волосы у нее тоже были рыжими. Несмотря на холод, Кетиля бросило в жар при первом же взгляде на берсерку. Торвейг переступила босыми ногами по снегу, сделала еще два шага. Теперь их разделял костер, девушка смотрела на Кетиля поверх огненных сполохов. И в глазах, устремленных на него, тоже билось пламя.

– Красивая я? – спросила берсерка.

– Да, – тихо ответил он. – Красивая.

– Ты взял бы меня, если б я захотела?

У Кетиля закружилась голова. Все это было похоже на сон. Девушка-медведица, девушка-берсерка, огненная дева, что не мерзнет без одежды в холодном лесу.

– Да, – снова говорит он.

– Прямо здесь, на снегу? – Торвейг не сводит с парня блестящих глаз, склоняет голову к плечу, облизывает губы.

– Прямо здесь, – он тоже говорит хрипло. – Где захочешь. На снегу, на льду или на горячих углях.

Оборотница тихо смеется.

– Хорошо. – Она отворачивается.

И протягивает руку за одеждой.

Обратно первым шел Кетиль. Думал об увиденном и услышанном только что. Превращение Торвейг в медведицу поразило его меньше, чем ее нагота и слова. До сих пор он думал, что безразличен дочери Рагнара. Ну как безразличен… Торвейг смеялась над его шутками, охотно слушала истории и саги, которых Кетиль знал великое множество и умел рассказать так, что кто хочешь заслушается, но все это было не то. У Кетиля были женщины, и он знал, как они ведут себя, если им нравится парень: задерживают взгляд, стараются прикоснуться, обратить на себя внимание. Впрочем, наблюдательный Кетиль заметил, что с ним Торвейг общается больше, чем со всеми остальными мужчинами, вместе взятыми, включая братьев. Если, конечно, не принимать во внимание бесконечную рубку на мечах и топорах. Кетиль не раз и не два сражался на палубе драккара, он кое-что смыслил в пляске клинков. И очень хорошо понимал, что против Торвейг он не выстоит, а значит, не следует и лезть. На мечах его дважды побил Торгрим-кузнец и один раз – Вигмарр, но это ничего. Юная берсерка – другое дело. Бороться без оружия Кетиль даже не помышлял. Во-первых, не любил, а во-вторых – куда ему, легкому и невысокому, скажем, против того же Торгрима, огромного, как зубр, небось весу пудов семь будет. Если они сойдутся в бою, боги решат, кому отдать победу. А тут и без богов все ясно. Нет, Кетиль не согласен, чтобы его валяли в грязи на глазах Торвейг и всего Винтерхейма.

Сейчас взгляд берсерки прожигал ему затылок. Перед самыми воротами Торвейг вырвалась вперед, сняла лыжи и припустила бегом, проваливаясь в снег. Рансу придержала Кетиля за рукав.

– Ты вот что, не сердись на Торвейг.

– Я не сержусь, – удивленно протянул Кетиль. – А должен?

– Мало ли, – пожала плечами финка. – Когда она возвращается обратно, она… словом…

Опустила голову, вздохнула. Трудно объяснить, трудно понять. Особенно мужчине.

– Просто… кровь становится горячее, верно?

Кетиль понял. Не зря же его называли Книжником.

На следующий день он уехал, чтобы как можно скорее уговорить отца не препятствовать его сватовству.

– Зря ты его дразнишь, – укоризненно шепнула Рансу на ухо Торвейг. Обеим не спалось, говорили о Кетиле. – Хороший парень. И мужем будет хорошим.

– Да ну тебя. – Торвейг легонько толкнула подругу в бок. – Ты прямо как матушка моя. Мне вообще не нужен муж… пока что. Я хочу на корабль! Хочу пойти в вик!

– А потом? После десяти походов? Когда ты станешь славной воительницей из саг?

– Ну, не знаю. – Торвейг смешно сморщила нос. – Тогда, наверное, можно и замуж. Только не за Кетиля.

– Почему?

– Мне другое нужно. Только я пока не знаю что.

– А поцеловать его тебе не хотелось? – не унималась финка.

– Кого?!

– Да Кетиля же!

– Нет, его нет, – быстро ответила подруга.

– А кого хотелось?

Торвейг сверкнула глазами, но ничего не сказала. Отвернулась, натянула на себя одеяло.

– Никого, ясно?

«А я знаю кого», – подумала Рансу, но спорить не стала. Еще бы фюльгю этого не знать. Торвейг и правда могла бы выйти замуж. Если бы захотела. И ходить вместе с мужем на корабле, говорят, такое случалось здесь, на севере. Есть женщины, которые сражаются наравне с мужчинами, это не редкость. Одна такая чуть было не убила Рагнара в поединке на острове двадцать лет назад. Но она приехала из-за моря, из страны русов, Гардарики. Вот бы поглядеть на ту Гардарику!

Слушая разговоры воинов Рагнара, Торвейг не находила себе места – так ей хотелось вступить на палубу драккара. Увидеть, как ветер наполняет полосатые паруса, как страшно щерится драконья голова на форштевне, почувствовать, как летят в лицо соленые брызги. А потом, конечно же, сойтись в морском бою с… ну, с кем-нибудь. Чтобы только противник был достойный, не какие-нибудь жирные купцы, в жизни не державшие в руках ничего тяжелее кошеля с монетами. Знай Торвейг о мире чуть побольше, она бы понимала, что торговые ладьи по неспокойным северным морям водят люди отважные и сильные духом. Умеющие при случае защитить себя и свое добро.

К великому изумлению Торвейг, брат отказался брать ее в свой хирд. Насладившись потрясенным лицом девушки, увидев, как алая краска заливает ее щеки, Вигмарр надменно пояснил, что на его корабле женщин не будет.

– Я берсерка! Думаешь, в бою буду лишней? – возмутилась Торвейг.

– Не будешь, я уверен. Ты будешь сражаться в первых рядах, только не на моем драккаре. На моем драккаре ноги твоей не будет. И финки твоей дохлой.

Сестра сжала кулаки и зубы. Бешено сверкнув глазами, Торвейг помчалась разыскивать отца. Как-то в разговоре Рагнар обмолвился, что возьмет ее в поход. Настало время подтвердить обещание.

Но и тут Торвейг ждала неудача. Рагнару порядком надоело, что его сын с дочерью не ладят. С Вигмарром тяжело, это точно, но и Торвейг могла бы не быть такой упрямой и вспыльчивой. С Мерет Вигмарр совсем другой, как-то ведь удается дочери Сигвата находить нужные слова.

Рагнар объявил берсерке, что с братом ей придется договариваться самой. Его слово на корабле будет законом для всех, Вигмарр сам отбирает людей в свой хирд. Пусть Торвейг докажет, что достойна. И не в рукопашной, не с топором в руках, а по-другому. Пусть научится понимать брата.

Свое возмущение Торвейг излила на Рансу. Маленькая финка сочувственно вздыхала, но помочь ничем не могла. Ее Вигмарр уж точно не станет слушать. Пожалуй, Рансу была последним человеком в Винтерхейме, который мог в чем-то убедить брата подруги. А вот Мерет – вторым, после Рагнара. Подумав немного, Торвейг решила обратиться к дочери Сигвата.

Берсерка немало удивилась, застав Мерет в кузнице. Красавица сидела на грубо сколоченной лавке в углу, а Торгрим раздувал меха, голый по пояс, весь в поту. Торвейг достаточно бесцеремонно выволокла Мерет за порог – вести такие речи при Торгриме было выше ее сил, особенно после того, как брат сам предложил кузнецу место на драккаре. Мерет согласилась с тем, что Вигмарр страшно упрям, но взялась с ним поговорить. И присоветовала Торвейг проиграть брату хоть пару сшибок – от нее, мол, не убудет, уже всем доказала, что сильная. И еще придумала Мерет позвать Вигмарра на охоту. Только подготовиться заранее: выследить зверя, снарядить собак, ну и что там еще положено на охоте. Пусть Вигмарр завалит матерого зверя, пусть порадуется своей удаче – доброму знаку перед грядущим походом. Тогда можно будет снова проситься в хирд, только выбрать верное время.

– Все-таки ты, Мерет, очень умная, – задумчиво протянула Торвейг. – И красивая при этом.

– Милостью богов, – тепло улыбнулась Мерет. – Я буду рада назвать тебя сестрой, Торвейг. У меня никогда не было старшей сестры.

В общем, охота сладилась. Обрадовавшись нежданному развлечению, чуть ли не все мужчины Винтерхейма сорвались в лес. Вигмарр, Рагнар и несколько самых заядлых охотников выехали пораньше, дабы разыскать следы. И пусть по ранней весне попадется не самый жирный зверь – тем интереснее будет ловитва. Яростный вепрь, голодный волк или олень – чем не добыча умелому охотнику? А может, попадется и медведь, отощавший и злой?

Мерет выразила желание ехать вместе со своим женихом. Торвейг презрительно щурилась, наблюдая, как дочь Сигвата осторожно садится в мягкое седло и неумело берет поводья белой кобылицы. Виглаф ехал рядом, стремя в стремя, время от времени наклоняясь к девушке.

Лаяли псы, Олаф Младший горланил какую-то песню, время от времени десяток глоток подхватывали припев. Солнце пробивалось через ветви с набухшими почками, играло на по-зимнему бледных лицах людей. Торвейг стащила капюшон, подставив солнечным лучам рыжую макушку, втянула ноздрями воздух: он пах темными проталинами, сыростью, первоцветами и молодыми ветрами.

Финка тоже радовалась весне. На ее родине невысокие люди в одеждах из шкур встречают птиц, что летят домой, перезимовав в дальних странах. Олени широкими копытами взрывают подтаявший снег, ищут ягель и коренья. Совсем скоро у самок появятся малыши, и заботливые матери без колебаний будут вступать в схватки с сородичами, буде кто вознамерится обидеть олененка или отогнать его от вкусного мха. Для того и носят на лбу рога, почти такие же большие, как у самцов.

Охотничий лагерь поставили на лесной поляне: хорошее ровное место, снег почти вытаял. Застучали топоры, запылали костры. Фыркали кони, пахло жареным мясом. Торвейг старалась не терять из виду Вигмарра, всячески выказывая свое расположение. Принесла кувшин со свежим пивом. Памятуя о совете Мерет, дала сшибить себя с ног в потешной схватке. Торвейг стоило большого труда удержать досаду, особенно когда она увидела усмешку Торгрима. Жаль все же, что год назад она ему не выбила зуб или два.

В двух сотнях шагов от поляны нашлась охотничья заимка: под ветвями огромной ели стоял маленький домик с земляной крышей, на которой успели вырасти молодые деревца. Девушки с любопытством осмотрели грубо сколоченную лавку, каменный очаг, покрытый мхом, крохотное окошко, рассохшуюся дверь. Торвейг предложила было заночевать в домике, вот и огонь можно развести, но финка ее отговорила: уж лучше со всеми вместе.

Рансу накопала каких-то неведомых корешков, промыла в ручье и теперь чистила их своим костяным ножом. Торвейг уже устала удивляться: маленькая финка знала, казалось, каждую былинку в лесу – от чего помогает да какое из нее снадобье изготовить. Вот сейчас Рансу нарежет коренья, сложит в чистенький мешочек и привесит к поясу, а дома заботливо уберет в свой лубяной короб.

Торвейг не сиделось на месте, ее будоражила весна. Берсерка еще раз осмотрела охотничий домик, обегала весь лагерь, постояла за плечом отца, склонившегося над тафлом. Его «кулак» уверенно шагал в угол по деревянной доске, а фишки Гудреда пытались окружить короля соперника, но безнадежно отставали. Кубик из янтаря раз за разом дарил Рагнару удачу. Пару раз Торвейг пыталась научиться играть, но ей не понравилось, мудрено как-то. А шахматы еще сложнее – выдумают же восточные люди такую игру, что не каждый освоит! Сигват-ярл хорошо играл в шахматы, Рагнар не хуже. Бывало, с Кетилем засиживались над доской чуть ли не до утра. А Торвейг проигрывала даже финке. Ну их к псу, шахматы эти.

Вечером жестокая головная боль уложила Торвейг в постель. Лежа нагишом под меховым одеялом, девушка маялась до полуночи, верная Рансу сидела рядом, ждала превращения. Зря, что ли, расположились чуть ли не в лесной чаще, подальше от всех?

Торвейг вздыхала, охала и ругалась. Как разобраться в неведомом: иногда оборачиваться легче легкого, облекаешься в медвежью шкуру, точно в мягкий шелк, свободно и радостно. А временами, вот как сейчас, голову сжимает железным обручем, а сердце бухает, словно после долгого подъема на высокую гору. Оттар часто говорит о том, что справедливые боги взимают с людей плату: женщина в муках рождает дитя, а человек, наделенный особым даром, часто бывает калекой. В Винтерхейм раз забрел путник, глухой от рождения. Он не слышал и не говорил. Но шедшие вместе с ним люди рассказали, что их товарищ – лозоходец, чей взгляд видит в земле тайное. Что ивовый прут в руке глухого юноши указывает на источники с чистой и вкусной водой, скрытые в земле.

Торвейг ждала. Вот сейчас боль отпустит, отхлынет, как морской прибой. Зрение обострится, мыщцы нальются упругой силой, кровь помчится по жилам крутым кипятком, она ощутит все лесные запахи, услышит новые звуки. Сейчас…

Рансу-финка, сидя на коленях, с беспокойством смотрела на подругу, время от времени прикладывая к ее лбу чистую холстину со снегом. Когда подтаяло, финка поднялась за новым, высунулась наружу, подгребла рукой снега. И увидела, что в лес уходят двое. Мужчину она не разглядела, а второй шла Мерет. Рансу замерла, не зная, что и думать. Зачем дочь Сигвата идет с кем-то в чащу глухой ночью? И с кем? Может, она ведьма, будет творить волшбу? Живое воображение финки тут же нарисовало красавицу Мерет в шаманском уборе, с бубном в тонких руках. Но тут Торвейг чуть ли не кубарем выкатилась из-под полога, сбив Рансу с ног, тоже помчалась в лес, только в другую сторону, на бегу опустилась на четвереньки. Обратилась, остановилась, коротко и грозно рыкнула, перебудив собак. Два или три пса зашлись лаем, но преследовать зверя не решились. Медведица неспешно потрусила прочь.

Рансу взглянула на двух воинов, сидевших у небольшого костра в центре лагеря. Оба вертели головами по сторонам, но тревогу поднимать не спешили, да и за оружие не хватались. Мало ли что могло напугать собак, чай, охота, не война. Ни один зверь, конечно, к костру не сунется, а людям в этакой глуши просто неоткуда взяться. Скоро псы затихли.

Финка подошла к огню, над которым висел котелок с пивом. Мужчины покосились на нее, но ничего не сказали. Хакон чуть подвинулся, освобождая место на бревне.

Полная луна взошла над лесом, облила верхушки деревьев тусклым золотом. Заухал филин, ему ответили совы. Рансу поежилась. Подумала о рыжей медведице, что бежит сейчас по лесу, дышит пряным духом проснувшейся земли, ищет внятные только ей знаки. Потом стала размышлять о Мерет и ее таинственном спутнике. Интересно, Торвейг сможет их почуять? Хотя вряд ли, она убежала в другую сторону. В конце концов, какое ей, Рансу, дело до Сигватовой дочери? У Мерет есть семья, есть Гуннхильд, любящая тетка, есть жених… словом, есть все, что только можно пожелать. У финки и вполовину столько никогда не было, да и не будет. У Рансу есть лишь Торвейг. Виглаф ее брат, которого берсерка любит больше, чем Вигмарра.

Повинуясь смутному чувству тревоги, финка неслышно двинулась к шатру Рагнара, который тот делил с сыновьями. Хакон проводил ее взглядом, но ничего не сказал. За пределами освещенного круга ночная тьма была густой и плотной, хоть кусками ее режь, даром что луна в полнеба.

Положив руку на грудь, Рансу закрыла глаза, задышала глубоко и медленно, стараясь слиться с окружающим миром, стать подтаявшим снегом, черной землей, веткой ясеня, мокрым холодным воздухом. Скоро ток крови в теле замедлился, сердце застучало тише и реже. Теперь гляди не гляди – нет Рансу. В двух шагах пройдет, и не заметишь.

Откинула полог, вошла, склонилась над спящим Рагнаром. Справа от него лежал Виглаф, укрывшись одеялом чуть ли не с головой. Вигмарра не было. От неожиданности финка громко выдохнула. Рагнар вскинулся, приподнялся на локте, потянулся к мечу, девушка пала наземь, затаилась, выжидая. Потом тихонечко поползла обратно.

Выбравшись из шатра, Рансу перевела дух. Сходила к себе, надела теплые рукавицы, поглубже надвинула шапку на уши. Надела под овчинную шубу еще два шерстяных платья, чтобы согреть их для Торвейг. И решила-таки сходить на заимку, дорогу она помнила. Конечно, лучше бы было дождаться подругу, но финку словно что-то толкало в спину, моченьки терпеть не было. Небось Торвейг не заблудится в лесу. Чувствуя себя страшно неповоротливой из-за множества одежек, Рансу скрылась за деревьями.

Путаясь в длинных подолах, она медленно шла знакомой тропкой, надеясь, что ноги не пронесут мимо лесной избушки. Ночь была такая лунная, что финка почти не боялась. Но на всякий случай проверила, не обронила ли ненароком верный костяной ножик.

Раз у нее за спиной хрустнула ветка, Рансу замерла. Торвейг бы сейчас крутанулась назад, замахиваясь ножом или топором… а финка обернулась медленно, с опаской. Никого не было, лес молчал. Если приглядеться, можно было еще увидеть отблески костра в стане Рагнара. Случись что – с этого места крик еще долетит, ее услышат. Двинулась дальше.

Осторожно, прячась за густым кустарником, добрела до заимки. Пахло дымом – в старый очаг щедро подбросили дров. Жгучее любопытство все же не совсем лишило финку осторожности: она не кинулась заглядывать в окошко, не стукнула в дверь, а крадучись обошла домик посолонь, приложила ухо к сырым бревнам, замерла… Сосредоточения не получилось, уж больно колотилось сердце, трепетало, как заячий хвост. А потом сильная рука рванула ее за шею, зажала рот. Совсем как той ночью, когда лиходеи выкрали девушку из Винтерхейма и Торвейг отбила подругу и впервые забрала чужие жизни.

Рансу дернулась, но ее шарахнули головой о деревянную стену, перед глазами все поплыло и закружилось. Кто-то протащил ее по снегу, отворил дверь и с жестокой силой швырнул на земляной пол.

– Вот! Следить вздумала, гадина!

Голос был Вигмарра.

Судорожно втянув в себя воздух, Рансу подняла голову. И увидела разостланные на полу две мохнатые волчьи шкуры, а на них – Мерет, дочь Сигвата-ярла, нареченную Виглафа. Мерет, снявшую с себя все, кроме золотых браслетов, Мерет, с рассыпавшимися светлыми кудрями, с высокой округлой грудью и пленительно гладкими бедрами. Зеленые глаза горели кошачьим злым огнем, губы рдели от поцелуев Вигмарра. Чужих, украденных поцелуев!

И сразу все стало ясно как белый день. Мерет не зря выходила об руку с Вигмарром из старого сарая в Винтерхейме, Рансу не померещилось, это Торвейг спутала братьев. Мерет намеревалась выйти замуж за одного из сыновей Рагнара, но отдала себя другому. Да, отдала! Непохоже было, что Вигмарр ее принудил. Да и можно ли такую принудить?

Финка оцепенела. Зато Мерет не колебалась ни мгновения. Вскочила с ложа, глаза метнули молнии:

– Она нас видела! Вигмарр!

Сейчас голос красавицы не звенел серебряным бубенцом – он был хриплым от страха.

Вигмарр с силой пнул Рансу в живот. Он не успел обуться после любовных утех, был в одних полотняных портах, но удар вышел сокрушительным. Финка кубарем вылетела в дверь, распростерлась на грязном снегу. Следующий пинок перевернул ее на спину. Рансу увидела искаженное лютой злобой, некогда красивое лицо Вигмарра, а потом ее накрыла боль. Несмотря на толстую шубу и доброе сукно, больно было так, что слезы сами брызнули из-под век. Вигмарр наклонился и саданул финку кулаком в лицо. Лопнули губы, треснул нос. Теряя сознание, валясь в темноту, Рансу последним усилием воли, всего своего существа позвала на помощь. Торвейг, подруженька, выручай!

Вигмарр сомкнул ладони на горле ненавистной финки, довершая начатое, но его остановил негромкий окрик. Рансу не одна пришла на заимку. Следом за ней шел Виглаф.

И сейчас вышел из леса, невидящим взглядом вперившись в брата и красавицу-невесту, что не успела прикрыть бесчестную свою наготу. Так и стояла на пороге, со сверкающей в лунном свете кожей, даже не пытаясь одеться. Глаза были темными зелеными омутами.

Рыжая медведица, увлеченно раскапывающая лисью нору под корнями могучего дуба, вдруг прекратила рыть. Отчаянный призыв подруги дотянулся до ее сознания. Зверь щелкнул зубами, задрал голову к небу, будто собираясь завыть по-волчьи, а потом пустился бежать, не разбирая дороги. Медведица неслась рыжим клубком, продираясь через бурелом, оскалив зубы, прижав уши. Могучие лапы крушили валежник, рвали кору с древесных стволов. Торвейг спешила на помощь, только Рансу больше не звала.

В отличие от брата, Виглаф был полностью одет, с мечом на поясе, в добротном стеганом подкольчужнике. Левой рукой он яростно смял меховую шапку, сорвал ее с головы.

– Ты! – выдохнул Виглаф, каменея лицом. – Ты же брат мне!

Вигмарр отшвырнул Рансу в сторону, выпрямился и усмехнулся:

– Мерет моя. Она выбрала меня. И ты ее не заберешь!

Вигмарр быстро вернулся в дом, задвинул засов на двери. Дверь, правда, была ветхая, навались как следует, да упадет.

Виглаф остановился, тяжело дыша, постучал себя кулаком по груди. Ему случалось терпеть раны, получать шишки и синяки, семилетним мальцом он опрокинул себе на живот полный черпак кипятка, ошпарился так, что кожа слезла клочьями до живого мяса, но так больно сыну Рагнара было впервые. Он с удивлением ощутил слезы на щеках, быстро утерся и пошел было к порогу, но Вигмарр сам вышагнул ему навстречу. В кольчуге, с обнаженным клинком в одной руке и двухвершковым ножом с широким лезвием – в другой. И он… улыбался.

И был спокоен, как морская синь погожим летним днем. Это Виглаф задыхался от ревности, обиды и ярости.

– Будем биться, брат! – звучно сказал Вигмарр. – Мерет я не отдам.

Мерет тоже оделась и вышла. Виглаф вглядывался в любимое лицо, тщась увидеть на нем изумление, раскаяние, страх, наконец! Однако дочь Сигвата смотрела безмятежно: будто и не ее уличили в измене.

Обманутый жених с ужасом понял, что предательство Мерет потрясло его куда сильнее, чем предательство брата. С Вигмарром всегда было трудно: он делал что хотел, ни на кого не оглядываясь. Иное дело Мерет. Виглаф вспомнил, как она смущенно улыбалась ему, как алая краска заливала ее щеки, когда юноша говорил о своей любви. Как он с нетерпением ждал свадьбы, чтобы честь по чести взять Мерет к себе на ложе, как боялся лишний раз дотронуться до своей невесты, казавшейся ему такой чистой, такой невинной… Виглаф представил, как брат срывает с нее одежду, прижимает к себе, впивается жадным поцелуем, как его грубые руки тискают грудь Мерет, ласкают ее все жарче, все ненасытней… и она отвечает сладкими стонами.

В детстве они все слышали сагу про сыновей Эгиля-конунга. Они тоже были близнецами, могучими и славными воинами. И сошлись раз в смертельной схватке, правда, не из-за девки-распутницы, а потому что им поднесли злое зелье. Околдованные братья жестоко изранили друг друга и оба бездыханными пали на песок. Морской бог обратил их в два утеса, что вечно смотрят друг на друга с берегов широкого фьорда. Так страшно отомстила Эгилю-конунгу женщина-вельва, над которой он надсмеялся двадцать лет назад.

За что могла мстить Мерет? В Винтерхейме она кроме добра и ласки ничего не видела. Он, Виглаф, любил ее больше жизни.

Ссутулив широкие плечи, Виглаф тоже вытянул из ножен меч. Саги сагами, но в их роду никто еще не обращал оружие против родича, не было таких, боги пока миловали. Он знал, что Вигмарр крепче бьется. Виглаф всегда уступал брату, на шаг, на пядь, на полпяди – но был позади. А впрочем, что ему теперь до этого? Невозможное случится, они будут биться на этой черной лесной поляне и, возможно, останутся лежать на ней рядом с несчастной финкой. Виглаф скосил глаза: Рансу еще дышала, но глаза на залитом кровью лице были закрыты.

Вигмарр напал первым, как это всегда у него водилось. Широко размахнувшись, он направил в грудь брата страшный рубящий удар. Виглаф отшатнулся, сам взмахнул мечом, но медленно, будто в дурном вязком сне. Бывает, горячка от ран туманит голову и смущает дух, тогда и мерещится всякое непотребство. А проснешься, увидишь над собой высокое небо или потолок родного дома, морок и развеется.

С третьего или с пятого раза Вигмарр достал брата ножом в левой руке – стеганый рукав подкольчужника набух кровью. Виглаф не чувствовал боли. Раз за разом отражая удары, он смотрел в глаза брата, такие же, как у него самого, и видел в них лютую ненависть.

«Чего бьемся-то? – успела мелькнуть горькая мысль. – Мерет никогда уже не войдет в наш род». Виглаф постарался вызвать в себе жгучую ярость, которую испытал на краю поляны, увидев, как брат убивает финку, а Мерет стоит без одежды в освещенном дверном проеме.

Ярости не было, только пустота. Словно выгорело все внутри дотла, а потом выстыло, как брошенный дом, в котором никогда не запылает очаг.

Вигмарр наседал, Виглаф пятился, пот заливал глаза обоим. Братья молчали, слышно было только их затрудненное дыхание да звон стали о сталь. Эх, не для того ковались добрые клинки в темной кузнице Винтерхейма, чтобы сыновья Рагнара скрестили их в смертельном ночном хольмганге.

Полная луна, светившая доселе ясно и ярко, как-то незаметно укрылась за тучами. Виглаф получил еще одну рану, в ногу. Крови натекло полный сапог. Наверное, Вигмарр убьет его. А потом что будет делать? Как посмотрит в глаза отцу с матерью? Уворачиваясь от тычка ножом, Виглаф принял удар крестовиной меча, руку сковало болью. Зато второй, левой, он ударил брата в лицо, рассек ему бровь. Потому что на пальце Виглаф носил широкое золотое кольцо, подарок красавицы-невесты. Он хрипло рассмеялся. Жутковато прозвучал этот смех в ночной тишине.

Вигмарру кровь залила пол-лица, он отступил на шаг, тряхнул головой, смахивая тяжелые красные капли, и вновь бросился на брата.

И снова в лагере залаяли собаки, почуяв рядом опасного зверя. Медведица промчалась мимо, но остаться незамеченной ей не удалось. Разбуженные люди хмуро смотрели в сгустившуюся предрассветную тьму, подкидывали дрова в костер, успокаивали лошадей. Рагнар безмерно удивился, не найдя сыновей. Торвейг с Рансу тоже не было.

Рыжая медведица возникла на поляне за спиной у Вигмарра, крутанула башкой, приподнялась на задние лапы.

– Вигмарр, сзади! Обернись!

Брат не услышал, а может, не поверил. Прыгнул, сбивая Виглафа с ног жестоким ударом под колено. И рубанул его мечом поперек груди.

Торвейг взревела и тоже рванулась вперед, понимая, что не успеет. Поднявшийся было на ноги Вигмарр прямо-таки рухнул на землю, опрокинутый мохнатой лапой с длинными загнутыми когтями. Он выронил нож, но жало меча смотрело прямо в грудь зверю.

– Что же ты?! А, Торвейг?! – орал Вигмарр. – Я убью твою финку, смотри!

Он в три шага пересек полянку, не спуская глаз с медведицы. Остановился над лежащей Рансу, замахнулся мечом – отсечь голову. Торвейг сорвалась с места, как только клинок начал чертить смертоносную дугу, железные челюсти сомкнулись на руке Вигмарра, хрустнула кость, пальцы сами собой разжались, выпустили рукоять. Оборотень легко, будто играючи, отшвырнул человека на три сажени. Вигмарр поднялся, сильно хромая, бросился в чащу. Правая нога поехала по размокшей земле, молодой воин не удержал равновесия и свалился в глубокий овраг, ломая сухие ветки.

Он скатился по склону и упал на спину в подтаявший снег. Неведомый охотник, оставивший в лесу заимку, носил из этого оврага камни для своего очага. Самый большой, замшелый черный валун, наполовину врытый в мягкую лесную землю, унести не смог. Вигмарр ударился светловолосым затылком, хотел крикнуть, но не смог набрать воздуха в грудь. Распахнутые глаза уставились в светлеющее небо, сведенные яростью и болью черты разгладились. Темная кровь вымочила русые кудри. Вигмарр умер.

Рыжая медведица, обнюхав Рансу, зарычала, щеря клыки. Косолапо подбежала к Виглафу, тупо уставилась на широкую рану, из которой толчками шла кровь, снова повернула к финке. И вот уже Торвейг с перекошенным, страшным, залитым слезами лицом поднимается с колен, держа в одной руке меч Вигмарра. Отмахнула кусок тканины и бросилась перевязывать брата.

Тогда Мерет закричала и заплакала, заламывая руки и разрывая одежду на груди. Из лагеря уже бежали люди.