Торвейг стояла в самом первом ряду, вместе с братьями. Рагнар и другие мужи сидели на покрытой меховым одеялом скамье. Сам Гудред, сын Гудмунда, сидел в резном кресле на небольшом возвышении. Это был крупный мужчина с высоким шишковатым лбом и умным, цепким взглядом глубоко посаженных глаз, таких светлых, что они казались бесцветными, прозрачными. Сейчас Гудред, забрав бороду в кулак, слушал, как возмущенная женщина, уперев руки в бока, ругает мужа, обвиняя его в том, что он растратил ее наследство.

– Купцом себя возомнил! Корабль снарядил торговый! Где он ныне, тот корабль?! Сгинул! А я что, с голоду помереть должна?!

На взгляд Гудреда, голодная смерть женщине не грозила, судя по ее разрумянившимся на холоде пухлым щекам, могучей груди и широкому заду.

– Уйти от него хочу, – твердо сказала она наконец. – Только пусть сначала мое наследство вернет, все, что за мной отец давал.

Два бонда-землевладельца вели спор из-за горных пастбищ, точнее из-за границы между этими пастбищами. Один был уверен, что сосед тайно перенес ограду, прирезав себе часть его земли. Пошептавшись с советниками, Гудред заверил обоих, что лично осмотрит спорные пастбища вместе со стариками, которые помнят, где была граница, когда оба спорщика еще мамкину титьку сосали.

Потом были какие-то отравленные летом свиньи, похищенная черная овца, порванные сети, неотданный долг (впрочем, должник выпросил отсрочку).

Торвейг томилась. Ей было смертельно скучно слушать рыбаков и ремесленников, которые, поди, и меча в руках никогда не держали. Кетиль Книжник протолкался к ним в первый ряд и принялся шепотом рассказывать, чего услышал на тинге.

Дальше было хуже. Молодой парень уговорился с невестой, что она будет ждать его два года, и ушел в вик за добычей – чтобы было на что играть свадьбу и жить с любимой женой. Прошло два года и еще пять дней. Девушка вышла замуж за другого, зашумел свадебный пир. Вдруг через порог шагнул ее прежний жених. Бросился к ней и зарубил на месте. Убитая горем родня требовала крови. Многочисленные видоки подтвердили: все так и было. Сам убийца, похоже, был не в себе. Стоял, повесив голову со спутанными грязными волосами, бессильно опустив руки. Приговор был суров: Торкильда, сына Торкильда, объявили вне закона. Отныне он стал никем, нидингом, изгнанником. Любой мог забрать его жизнь, даже самый распоследний трэль, – закон больше не защищал Торкильда. Ни выкупа, ни мести, ничего. Можно было не сомневаться, что парень не проживет и трех дней – его выследят и убьют.

Потом настал черед Атли Камнелома. С рукой на перевязи он стоял в кругу людей, с ненавистью глядя на Торвейг. Но говорил не он, а отец. И все понимали почему. Атли туговато соображал, а говорить длинные речи вообще не мог, зато у Гудмунда был язык скальда. Он долго твердил о том, как сына позвали на пир в Винтерхейм, как Атли не хотел ехать из-за недоброго предчувствия, но потом все же решил уважить Рагнара и Гуннхильд. Чего он никак не мог предположить, так это того, что под крышей Винтерхейма ему нанесут тяжкую рану, презрев все законы гостеприимства! И кто же? Собственная дочь Рагнара, что принимала его как хозяйка!

Народ расшумелся. Всем хотелось посмотреть на девицу, которая изувечила огромного Атли. Камнелома не особенно любили в Рогаланде, но отца его уважали, а дядю – и того пуще. Опять же, сам конунг за ними стоит.

Слово взял Рагнар. Он начал с того, что если бы его собственный сын был покалечен девчонкой, то уж точно бы не стал выносить свою обиду на тинг. Да и вообще постыдился бы добрым людям смотреть в глаза.

– Твоя дочь – берсерка! Так что ты ее со всеми прочими не равняй! – крикнул Атли.

– Так и тебя некогда называли берсерком! – возвысил голос Рагнар. – Или ты уже позабыл то время, Атли?! Или былая сила совсем оставила тебя?

Командуя своими воинами на боевом драккаре, Рагнар привык перекрикивать рев волн и свист ветра. Слышно его было всем.

– Атли порезал Вигмарра! – неожиданно для себя крикнула Торвейг. – Он поднял оружие на моего брата!

– Атли начал драку, – громко сказал Кетиль, сын Хродмара. – Я это видел своими глазами, и все остальные тоже видели.

Их с Вигмарром пропустили вперед. Гудред Гудмундсон с интересом разглядывал Торвейг. Он, признаться, сначала не поверил племяннику, решил, что захмелевшего Атли обидели на пиру. Потом осмотрел его руку и переменил свое мнение. И сейчас, глядя на высокую рыжую девку, такую же крепкую и сильную, как Рагнар, подумал, что эта как раз могла. Хоть и голыми руками. Гудред сам ни разу не встречался с берсерками, но слышал, на что они способны. Атли больше никогда не сможет владеть правой кистью, как прежде, даже щит не сможет удержать, какое там меч. А значит, племянник Гудреда перестал быть воином. Есть люди, умеющие сражаться левой рукой так же хорошо, как и правой, есть даже те, что левой бьются лучше. Ни к тем ни к другим Атли не относился. Что ему остается? Осваивать ремесло? Другой бы освоил, но… но не Атли. Камнелом слишком горд и слишком… глуп. Ну да, глуп, чего уж скрывать, даже брат это признает, поэтому и не дал сыну самому говорить на тинге.

– Я верю тебе, Кетиль Хродмарсон, верю и вам. – Гудред кивнул брату и сестре. – Покажи руку, Вигмарр, сын Рагнара.

Вигмарр засучил рукав. Мускулистое предплечье перечеркивал свежий шрам, не очень большой и совсем неглубокий.

– Ты признаешь, что первый напал на Вигмарра Рагнарсона? – Гудред обратился к Атли. – Все так и было?

– Да, так, – с явной неохотой произнес Камнелом. – Так и было, да.

– Это совсем легкая рана. Так, порез, – сказал Гудмунд.

– Худо, когда хмельное застит ум мужчине, – произнес Виглаф.

– Слышишь, ты… – начал было Атли, но умолк под яростным взглядом отца и осуждающим – дяди.

– Что ж, мы все слышали. – Голос Гудреда разнесся над толпой. – Мне жаль, Рагнар, что такое случилось в твоем доме. Мне жаль также, что Атли отныне не сможет владеть своей правой рукой, как раньше. Но я не хочу, чтобы из-за этого лилась еще чья-то кровь. Я советую вам решить дело миром. Пусть Рагнар выплатит верегельд за увечье Атли. И никто не будет мстить.

– Я и сама могу выплатить, – шепнула Торвейг Вигмарру. – Гляди-ка!

И показала золото.

Вигмарр был ошеломлен. У них с братом и то золотых монет не водилось, да еще таких крупных и, судя по всему, ценности немалой.

– Откуда?!

Торвейг только загадочно улыбнулась. Финка неодобрительно покачала головой.

Атли между тем никак не мог решить, во сколько же обойдется Рагнару его увечье. Гудмунд тоже колебался. Судья предложил решить это завтра. Рагнар все равно уезжать пока не собирается, пусть Атли все обсудит с отцом.

– Хорошо. – Рагнар улыбнулся и подал Атли руку. Тот осторожно взялся левой за протянутую ладонь.

– Я выплачу сколько скажешь, в обиде не будешь. Не держи зла на Торвейг. И на меня. Никто не хотел тебе дурного, Атли. Верно? – Рагнар взглянул на дочь.

– Верно, – глядя в землю, подтвердила девушка.

Кажется, исход этого спора разочаровал собравшихся. Тинг выходил неинтересным: ни тебе поединков, ни вызовов, даже простой рукопашной – и то не случилось. Хотя оставалось еще два дня.

Торвейг и Рансу снова накупили орешков, еще сладких лепешек и меду. Рагнар был у Гудмунда с Атли, близнецы где-то бродили, в шатре девушки сидели одни.

– Меня Кетиль спрашивал о тебе, – вдруг сказала Рансу.

– Что-о-о-о?

– Спрашивал, есть ли у тебя на примете парень. Жених. И не просватали ли тебя еще. Похоже, обрадовался, когда я сказала, что нет.

Кетиль Книжник и вправду времени зря не терял. Он примчался на тинг, чтобы свидетельствовать в защиту Торвейг, и был рад, что все разрешилось к лучшему. Сыну Хродмара и вправду понравилась Торвейг, не важно, берсерка она там или нет. Отец, конечно, будет возражать, но он, Кетиль, уже достаточно взрослый, чтобы принимать решения. По весне он посватается к Торвейг.

Кетиль встретил Вигмарра, угостил его пивом. И потрясенно выслушал красочный рассказ о том, как Торвейг оказалась берсеркой. Правда, Вигмарр перемежал свою историю бесконечными жалобами: его удручало, что боги так несправедливо рассудили. Ну вот зачем, зачем девчонке такая силища?! Куда лучше было бы стать берсерком ему, Вигмарру, славному воину. Кетиль заказал еще кувшин пива и слушал, слушал. Под конец у парня стал заплетаться язык, а в словах прорезалась неприкрытая зависть и злость: Вигмарр заявил, что его сестра никогда не найдет себе достойного мужа, даже будь она вполовину так красива, как Мерет, дочь Сигвата. Потому что сравняться красотой с Мерет не сможет ни одна смертная девушка. Вигмарр немедленно потребовал подтверждения своим словам: согласен ли Кетиль, что девушки прекраснее Мерет еще не видели небеса?

– Нет, – просто ответил сын Хродмара.

– Как – нет?! – зарычал Вигмарр.

Он уже нацелился было сгрести Кетиля за грудки, но внезапно тот как-то незаметно оказался за спиной Вигмарра, цепко взял его за руку и направил к выходу. Вигмарр шатался, но шел.

– Нет, вот ты скажи мне, как это нет? А? – горячился брат Торвейг.

– Я не видел всех девушек на свете, мир большой, – ровно ответил Кетиль. – Как я могу говорить о том, чего не знаю? Когда тебе говорят, что кобыла жеребая, ты что, можешь с уверенностью сказать, кто родится? И какой масти?

Кетиль любил лошадей и мог каждый разговор свести на них, это все знали. Хродмар раз сказал, что сыну нужно было родиться степняком-кочевником.

– При чем тут кобылы твои! – Вигмарр сплюнул под ноги. Они пришли к шатру Рагнара. На улице не было ни души.

И тут оба услышали тихое рычание. Доносилось оно… да-да, из-под кожаного полога. А потом парни увидели, как Рансу отдергивает шкуры и выпускает огромного зверя. Рыжий густой мех, тяжелое дыхание. Неуклюже переваливаясь, медведица быстро растворилась в темноте.

– Это… что было? – У Вигмарра аж дыхание сбилось. Он был бледен, зубы стучали, как у человека, что только вылез из проруби. И глаза безумные, красные.

Кетиль быстро овладел собой. Он тоже почувствовал противный холодок в животе, да колени на мгновение стали ватными. Они ведь с Вигмарром были безоружны сейчас – на тинге нельзя носить мечи. Это время мира. Даже кровные враги не бросались спрашивать друг с друга за обиды.

Быстрый ум Книжника подсказал ему решение.

– Что было? Ты о чем, Вигмарр? – удивился Кетиль.

– Медведь! Ты что, не видел?! – ошарашенно моргнул Рагнарссон.

– Я не видел никаких медведей. Да и откуда бы им здесь взяться?

Вокруг не было ни души.

Вигмарр удивленно тер глаза и морщил лоб. Заглянув в шатер, они обнаружили мирно спящую Рансу.

Распрощавшись с Вигмарром, Кетиль внимательно осмотрел следы, оставленные зверем на снегу. Снял меховую шапку и тщательно затер отпечатки. Ему почему-то не было страшно. Во всем этом деле была тайна. А загадки Кетиль Книжник любил больше всего на свете. Даже больше, чем лошадей.

Рансу, конечно, не спала. Дождавшись, пока Вигмарр захрапит, она осторожно выскользнула в морозную ночь. Недоуменно покрутила головой, увидев затертые следы. Кто бы ни был с Вигмарром, теперь он знает про них. Рано или поздно, конечно, Торвейг выдаст себя, но лучше поздно, чем рано.

Берсерка вернулась ближе к утру, в самый глухой и темный предрассветный час. Задремавшая было финка приподнялась на локте, наблюдая за подругой: нагая Торвейг двигалась легко и бесшумно, как скользящая в ночном небе белая сова. Спящие близнецы и ухом не повели, когда вернулась сестра. Рансу, впрочем, тоже ничего не слышала, она просто почувствовала, что подруга рядом, и вслед за этим Торвейг вошла внутрь. Вот еще одна загадка: обычно поступь Торвейг была тяжелой и грузной, поистине медвежьей. Но сразу после обратного превращения шаг ее становился легче дуновения ветра с горных вершин.

– Тебя кто-то видел, – шепнула Рансу, когда берсерка, завернувшись в одеяло, вытянулась рядом с ней.

– Ему никто не поверит, – улыбнулась Торвейг. Она выглядела довольной, только что не облизывалась. Финка могла бы поклясться, что в глубине глаз подруги до сих пор мерцают желтые звериные огоньки. – Спи, Рансу. Завтра узнаем, кто там чего видел.

Наутро Вигмарр проснулся с помятым лицом и головной болью, злющий на весь белый свет. Виглаф же был бодр и свеж. Виглаф вообще отличался умеренностью в еде и никогда не пил допьяна. Торвейг тоже выглядела радостной и полной сил, приятно посмотреть: румянец во всю щеку, тугие завитки рыжих волос.

Рансу без всякого труда выяснила, что это с Кетилем Вигмарр провел вечер, и у нее немного отлегло от сердца. Кетиль умен, вряд ли он будет болтать об увиденном ночью на всех перекрестках. Да и к Торвейг неравнодушен.

Еще через несколько часов выяснилось, что пропал Атли Камнелом. Рагнар, ночевавший у Гудмунда, и сам Гудмунд были уверены, что Атли остался на постоялом дворе. Испуганный хозяин уверял, что Атли ушел от него около полуночи, на своих ногах, он и выпил-то всего ничего. Был весел, говорил, что теперь разбогатеет, всем известно, что Рагнар скупым никогда не был.

Раздосадованный Гудред несколько раз громко выкрикивал имя Атли своим зычным голосом – ему очень хотелось поскорее покончить с делом племянника. Несколько человек отправились на поиски, в том числе и Виглаф с Вигмарром. И Кетиль.

– Пойдем тоже поищем Атли! – Торвейг толкнула Рансу локтем.

Лицо финки было странно отрешенным, она как будто не слышала. Торвейг замолчала, с интересом глядя на подругу. Через несколько мгновений Рансу поморгала, в уголках ее глаз появились слезы.

– Атли нет в живых, – прошептала финка.

– Как так?!

Рансу грустно кивнула.

Атли нашли ближе к вечеру, когда уже стемнело. Он лежал на опушке леса, широко раскинув руки, в левой был зажат нож, чистый. Снег вокруг покраснел от крови: Камнелому вспороли живот, выпустив кишки, разодрали шею. И еще лицо: несколько глубоких ран, как будто лапой с длинными когтями ударили наотмашь. А вокруг были медвежьи следы, много. Отпечатки вели к лесу.

Старый Гудмунд окаменел от горя. Стоял молча, не сводя глаз с изуродованного тела сына, только руки дрожали мелкой дрожью. Рагнар тяжело вздохнул: он не особенно жаловал Атли, но такой смерти уж точно ему не желал. Зачем вообще Камнелома понесло в лес, да еще ночью? Вот и нарвался на шатуна, тот, видать, матерый был. Хотя местные охотники говорят, что медведей тут отродясь не видывали. Волки есть, это да, Рагнар и сам слышал, как воют по ночам.

Кетиль вздрогнул, когда Торвейг и Рансу неслышно подошли со спины. Финка хотела что-то сказать, но юноша ее опередил. Глядя прямо в синие глаза берсерки, он сказал:

– Я все знаю, Торвейг. Торвейг-медведица. Я тебя видел этой ночью.

Торвейг не отвела взгляд, только мотнула рыжей головой:

– Это не я!

Кетиль поверил. Да и в самом деле, зачем бы ей? Добро бы Атли требовал крови, так нет же, дело почти решилось, от выкупа Рагнар не обеднеет.

– Торвейг, а ты… это… в самом деле? Ну, можешь…

– Может, – строго сказала финка.

– Покажете, а? – совсем по-мальчишески загорелся Кетиль. – Я чем хотите поклянусь, что буду молчать! Даже под пыткой!

– Я бы показала, – вздохнула Торвейг, – правда, мне не жалко. Только, видишь ли, это само приходит. Я не знаю, когда будет следующий раз. И даже Рансу не знает.

– А это… как бывает? – с жадным любопытством продолжил расспросы Кетиль. Ужасная гибель Атли была забыта. – Это больно?

– Да нет, не больно. Странно просто. То стояла на двух ногах, а потом раз – и на четырех лапах.

В этот раз финка видела все: Торвейг вскочила, словно подкинутая, потом снова упала на землю, кувыркнулась через голову и оказалась на четвереньках. Выгнула спину горбом, стала подниматься… На белой коже из ниоткуда появилась густая рыжая шерсть, плечи раздались, пальцы превратились в крепкие когти, уши закруглились и стали мохнатыми, глаза сошлись к тупой плоской переносице, а нижняя челюсть выдвинулась вперед, лязгнули белые клыки, жаром дохнуло из широкой пасти…

Кетиль завороженно внимал.

– Но я все помню, ты не думай. Я не убивала Атли. Я его даже не видела.

– Мы с Виглафом ушли гораздо позже Атли, чуть не до рассвета засиделись, – сказал Кетиль. – И тоже его не видели. Видели только, как Камнелом ушел, один.

– Что ж, Кетиль… – Торвейг внезапно посмотрела парню прямо в лицо синими глазищами. – Теперь, наверное, уж не присватаешься? К оборотнице-то страшно, поди?

– Страшновато, да. – Кетиль и не думал отводить взгляд. – Врать не стану. Да и отец против, сам не знаю почему.

Кетиль только сейчас заметил, что Торвейг выше его на полголовы.

– Но ты мне нравишься, Торвейг, правда. Мне кажется, ты честная и верная. И я всегда буду за тебя. На твоей стороне. – Звонкий голос Книжника будто надломился, на скулах появились красные пятна.

– Думаешь, мне нужна защита? – мгновенно ощетинилась берсерка.

Ответить Кетиль не успел. Широко шагая, к ним подошел Рагнар, лицо его было хмурым и сосредоточенным.

– Атли похоронят здесь. Мы должны остаться еще на несколько дней.

Торвейг хорошо помнила все, что делала, будучи в медвежьем обличье. Собственно, ничего особенного она не совершила: бегала по заснеженному лесу, у корней старой сучковатой ели откопала и съела ежа. С Атли она не сталкивалась, это уж точно. И вообще ни с кем не сталкивалась, хотя – чуяла. Чуяла людей. Они прошли по опушке совсем недавно, может, час назад, может, два. Кому потребовалось бродить в ночи по мерзлому лесному царству? Если постараться, то можно отыскать лыжный след… Сказать отцу? Но тогда придется сказать, что она сама делала в лесу глухой полночью. А потом, это просто лыжный след. Атли убит медведем. Медведи не ходят на лыжах, это и дураку ясно. Медведи оставляют медвежьи следы. Только вот Торвейг, спроси ее кто, уверенно заявила бы, что медведей поблизости не было. Если бы и забрел какой, она б его унюхала. Но этого тоже не скажешь Рагнару. Никому не скажешь, кроме Рансу.

На постоялом дворе было шумно и многолюдно, все обсуждали гибель Атли, сочувствовали старому Гудмунду. У него, конечно, были еще сыновья, но Атли старший и любимый. Даже Оттар, красноречивый обычно, сейчас не находил слов утешения. И какие тут помогут слова, когда в груди отныне незаживающая рана, навсегда, до самой смерти?

Торвейг и Рансу не хватило места за столами, они устроились подле очага на утоптанном земляном полу. Финка с удовольствием протянула руки к огню, краем глаза следя за Торвейг: та притащила огромную кружку пива и с удовольствием к ней приложилась. Кетиля не было видно. Зато было видно Вигмарра, и слышно тоже. Похоже, молодой воин снова хлебнул лишнего – его голос звучал громче обычного, но речи были несвязными. Рансу нашла взглядом Рагнара – тот сидел за столом рядом с Бьярни, охотником. Никто в Рогаланде не мог лучше Бьярни выследить и добыть зверя, распутать след, спрятаться в лесу. Приходилось ему охотиться и на медведей, но не здесь. Приходилось – и не раз – видеть тех, кого задрал или заломал этот грозный зверь.

Сейчас Бьярни хмурил кустистые седые брови, внимательно глядя в свою кружку. Как только он увидел тело Атли, в голове мелькнула мысль – и пропала, будто вспугнутый заяц, что теряется из виду, прежде чем успеешь сосчитать до трех. Бьярни внимательно осмотрел раны несчастного Камнелома, не менее внимательно изучил след. Медвежьи когти, это ясно, он готов был руку дать на отсечение. Но все же что-то не давало покоя старому охотнику, словно камешек в сапоге. Вроде идти не мешает, от прочих не отстаешь, а вот поди ж ты, только о нем, проклятущем, и думаешь. Вздохнув, Бьярни поднялся и вышел во двор отлить.

На пороге один из близнецов Рагнара, кто их там разберет, уцепившись для устойчивости за дверь (хотя его все равно шатало изрядно), горячо доказывал что-то такому же хмельному приятелю. Бьярни прислушался. Речь шла о деве, краше которой и в целом свете нет. Ну, конечно, хмыкнул про себя охотник. У каждого юнца есть такая раскрасавица, перед которой и сама светлая Фрейя – что дворовая девка. Однако остановился послушать.

Вигмарр, увлекшись, живописал, как Мерет раз прошлась по замерзшему руслу ручья мартовским солнечным днем. Лед был уже синий, ноздреватый, опасный. Но маленькие ножки девушки лишь оставили на нем следы, наполнившиеся водой уже после того, как она оказалась на другом берегу. Стоило самому Вигмарру наступить – и он со смехом провалился по колено.

Бьярни замер, как пораженный молнией. Вот оно, следы! Медвежьи кровавые следы, что вели прочь от мертвого изодранного Атли! Они даже не проломили заледеневшую корку, только отпечатались на снегу, что выпал третьего дня. Крупного зверя наст бы не выдержал. А человека?

Охотнику стало не по себе, голову обнесло жаром, хотя в густой бороде и усах стали уже позвякивать сосульки. Теперь ему стало казаться, что и раны на теле Атли какие-то… хм, неправильные, что ли? Ну то есть медведь мог бы, наверное, сломать ребра, раздирая когтями живот и грудь, а у Атли ребра были целы. Или нет? Бьярни решил осмотреть следы еще раз, как только развиднеется.

По опушке, конечно, протоптались все кому не лень. Некоторые даже сбегали на лыжах в лес, но медвежий след терялся в буреломах. Бьярни верил только своим старым глазам, до сей поры они его не подводили. К лесу будто бы отходил не медведь, а человек на медвежьих лапах, вот и шаг короткий. Обычный человеческий шаг, такой же, как у него самого, у Рагнара, у Атли и у всех прочих мужчин. Того, кто оставил на теле Атли рваные раны от страшных когтей матерого зверя, выдержала ледяная корка на снегу.

Бьярни думал до вечера, а потом изложил свои сомнения Рагнару. Тот повесил голову, задумался. Сидевшие рядом близнецы слушали с горящими глазами, а потом Вигмарр внезапно бухнул:

– Это Торвейг! Точно она, больше некому!

Вигмарра услышали многие. Разговоры стихли, люди зашептались. Виглаф дернул брата за руку и оглянулся, ища сестру. Рагнар обжег сына гневным взглядом.

– Ты что несешь, щенок?! – рявкнул он. – При чем тут Торвейг?

– Да она по ночам медведицей скидывается! Я сам видел! – заорал парень. – И Кетиль видел!

Виглаф поднял брата на ноги и выдворил за дверь, потащил его прочь. Рагнар тоже встал и обвел взглядом замолчавших мужчин.

– Если кому-то еще кажется, что Торвейг… что моя дочь… пусть он скажет сейчас. Я разрублю надвое его пустую голову, как орех!

– Что ты, Рагнар, – ответил за всех седоусый толстяк Анд, первый в Рогаланде пьяница и насмешник. – Никто на Торвейг не думает. Мало ли что там сболтнул юнец, выпимши чего не скажешь…

Рагнар ничего не ответил. Только сжал кулак, смяв в нем оловянный кубок, бросил на струганый стол. И подумал с гордостью, что Торвейг тоже так смогла бы.

Вигмарр шатаясь шел спать. Он был безмерно зол на отца, который ему не верил. Никто ему не верил, а между тем он видел сам, своими глазами видел медведицу, которую ведьма-финка выпустила из их общего шатра. Кетиль тоже видел, но он трус, сын Хродмара, одно слово – Книжник. Так никому и не рассказал. Вот он, Вигмарр, не испугался, заявил при всех и глазам своим пока что верит. Что Торвейг оборотница – ясно. Злые чары тому виной или от рождения такая, порченая? Жаль, что отец не поверил, брат не поверил… ничего. Мерет поверит. Мерет верит всему, что говорит Вигмарр, потому что любит. Не нареченного своего, Виглафа, а его, Вигмарра. Мало ли что там мать с отцом думают и Сигват-ярл! Мерет доказала свою любовь, когда сама пришла к Вигмарру одной лунной летней ночью. И была эта ночь слаще самого хмельного ромейского вина, а пролетела – будто один миг. Пропал Вигмарр, засмотревшись в зеленые очи дочери Сигвата. Наутро понял, что пропал, что нет ему теперь иного счастья, кроме любви братниной невесты. Когда у Вигмарра будет свой корабль и верная дружина, никто не посмеет отнять у него Мерет. Виглафу придется отступиться, и это правильно. Вигмарр сильнее брата, недаром раз за разом побеждает его на мечах. Самому сильному достанется и самая красивая девушка.

Назавтра выпал снег и шел еще три дня. Сильные мужчины вырыли для Атли могилу в мерзлой земле, опустили в нее лыжи, положили оружие. Гудмунд сам перерезал горло прекрасному вороному жеребцу, горячая кровь оросила белый снег. Может, Один пожалует Атли место за длинным столом в Вальгалле, он ведь умер с оружием в руках, как и подобает воину. Торвейг вложила в руку Атли золотую монету. Она не держала зла, совсем напротив, испытывала смутное чувство вины. Может, будь у Атли здорова правая рука, он бы смог отбиться. Кто ответит теперь? Рансу, правда, сказала, что Торвейг не в чем себя винить. Так рассудили боги. Торвейг даже хотела поцеловать Атли в губы, но финка отговорила. Хорошо ли, что первый поцелуй Торвейг будет поцелуем мертвеца?

А Кетилю совсем скоро выпала возможность делом подтвердить свое обещание. Рагнар не стал ходить вокруг да около, напрямик спросил юношу: так, мол, и так, видел ли Кетиль, как Торвейг медведицей оборачивается? Спросил – и на миг сердце сжалось: а ну как правда? Что там Бьярни говорил про следы – будто прошел человек с медвежьими лапами?

Книжник не колебался. Он сказал, что не понимает, о чем речь. Что Вигмарр едва стоял на ногах в тот вечер и он, Кетиль, с трудом уложил его спать. Странно еще, что помимо медведя Вигмарру не пригрезился сам Один верхом на своем восьминогом жеребце, взрывавшем копытом снег у шатра…

Рагнар усмехнулся, ему определенно нравился Кетиль. Гуннхильд, опять же, не раз и не два говорила, что не прочь взять сына Хродмара в зятья.

– Захочешь посвататься к Торвейг, я отдам тебе дочь, Кетиль. – Подумав, Рагнар присовокупил: – Если, конечно, ты ей по сердцу.

Кетиль просиял.

Обратный путь в Винтерхейм вышел безрадостным. Снег валил густой пеленой, лошади вязли по грудь, мороз крепчал. Вигмарр ехал впереди всех, торил путь. Правая половина лица распухла и горела от боли. Дождавшись, когда сын проспится, Рагнар потребовал объяснений. Вигмарр стоял на своем, сестра, мол, и не сестра ему, а оборотень. Может, ее вообще подменили при рождении злые духи? Забрали здорового человеческого ребенка и подкинули своего, подменыша? Вот тут взбешенный Рагнар не сдержался и влепил сыну затрещину, да такую, что Вигмарра опрокинуло, как от удара копытом. Рука у ярла Винтерхейма была тяжелая.

Впрочем, Вигмарру стало чуть легче, когда он увидел Мерет. И увидел, как в ее ясных глазах плеснулась тревога. Мерет беспокоилась за него, за Вигмарра. Как же жарко он ее целовал за конюшней, прижимая к обледенелой стене, как неистово желал взять ее прямо здесь, во дворе, будто простую девку… Иногда Мерет позволяла ему многое, а временами была холоднее льда. Могла так взглянуть, что у Вигмарра земля из-под ног уходила, он готов был на коленях стоять перед гордой красавицей. А как-то раз (они тогда уплыли на лодке через фьорд) на пустынном песчаном берегу Мерет сама стояла на коленях перед Вигмарром и ласкала его.

Конечно, он рассказал про Торвейг. И про ужасную смерть Атли. Не то чтобы Вигмарр был убежден, что сестра убила Камнелома, ей вроде бы незачем. С другой стороны, зверю не нужна причина. Зверь нападает потому, что он зверь и хочет крови.

Мерет дрожа прижалась к Вигмарру.

– Я боюсь! Как мог отец тебе не поверить? Торвейг опасна!

– Я с нее глаз теперь не спущу, – пообещал Вигмарр. – И с финки этой.

– А ты помнишь тех двоих, что нашли в нашем лесу? И Фроуда нашего, – совсем тихо спросила Мерет. – Их тоже задрал медведь.

– Думаешь?..

– Я не знаю, Вигмарр. О, мне так страшно!

Вигмарр заключил Мерет в объятия и долго не разжимал рук.

О гибели Атли в Винтерхейме говорили недолго. Гуннхильд вздохнула с облегчением: обошлось все – и ладно. Рагнар выплатил верегельд Гудмунду, все обвинения с Торвейг сняты. Она, хозяйка, и сама виновата, оплошала: надо было думать, кого за стол сажаешь.

Эрна поделилась свежей новостью с Торгримом. Обычно невозмутимый кузнец изменился в лице, услышав про то, что Атли убил медведь. Эрна удивилась. Нет, ну, жалко, конечно, человека, Камнелом был еще не старый. Всякому ясно, что не стоит ночью бродить по лесу в одиночку. Можно не только с медведем встретиться, а еще и с нечистью какой.

– Там отродясь не было медведей, – задумчиво проговорил Торгрим.

– Ты откуда знаешь? – с любопытством спросила Эрна.

– Мальцом еще ездил на тинг, – ответил кузнец. – Отец брал с собой пару раз. У него неподалеку друг жил, Бьярни-охотник. Говорил, что ни разу не встречал медведей в местных лесах. Волки есть, много, кабаны есть.

– Я бы точно одна не пошла в лес, – сказала девушка. – Во дворе куда лучше.

– Место женщины – у очага, – улыбнулся Торгрим. – Все правильно, Эрна.

– Женщины разные бывают, – хитро прищурилась Эрна. – Взять Торвейг нашу.

– Ну, берсерки не каждый год родятся. – Кузнец вздохнул, пощупал языком сколотый передний зуб. – И хвала богам.

– Говорят, что ты один ее побить можешь? Ты такой сильный?

Торгрим распрямился, повел плечами.

– Говорят, что кур доят, слушай больше. – Он задумался. – Не один, Вигмарр тоже может. Хотя знаешь, мне кажется, что Торвейг в полную силу с ним не бьется. Вигмарр ведь бешеный – когда нападает, вообще ничего не видит. И не думает, похоже. А в бою ж не только сила решает.

– Вот с тобой я бы отправилась в лес, – сказала Эрна. – Весной.

– Зачем? – оторопело моргнул Торгрим.

– За первыми цветами.

Остаток зимы прошел мирно. Никто не тревожил людей из Винтерхейма, никто не приносил плохих новостей. Дважды приезжал Кетиль Книжник. Гуннхильд воспряла духом: похоже, сватовству все же быть. Несмотря на дурную драку на пиру, Кетилю нравится Торвейг. Они вместе с Рансу чуть ли не каждый день бегали на лыжах по лесу, и, случалось, Кетиль обгонял обеих девушек. Торвейг перестала трясти своими распущенными рыжими лохмами, Рансу каждый день заплетала ей косы, красиво укладывала на затылке. Похоже, дочь начинает остепеняться. Гуннхильд очень хотела поговорить с Торвейг о Кетиле, но раз за разом откладывала разговор, словно боясь спугнуть удачу. Нет, Торвейг не стала кроткой и послушной (да и не могло у Рагнара случиться кроткой и послушной дочери), но хоть вылезла из своих потрепанных портов, иногда платья надевала.

Кетиль очень надеялся посмотреть, как Торвейг превращается в медведицу, и чуть ли не каждый день заводил об этом речь. Девушки посмеивались над ним – мол, брачной ночи будешь с меньшим нетерпением ожидать. Рансу нравился Кетиль: Торвейг было весело с ним, она с удовольствием слушала его болтовню. Книжник говорил о славном гардском городе Хольмгарде с бревенчатыми мостовыми и огромными торжищами, на которые съезжаются купцы чуть ли не со всего света, везут заморские товары: благовония, шелка, великолепное оружие, цветное стекло и самоцветы. Кетиль сам видел диковину: железная птица с сапфировыми глазами открывала клюв, стоило лишь повернуть хитрый рычажок. Видел девку с кожей чернее угля, она плясала на деревянном помосте в ярких шелках и звенящих браслетах. А еще видел слепого лучника из далекой страны, который ни разу не промахнулся, поразил одну за другой дюжину мишеней. Тот стрелок бил на звук: ему говорили, сколько шагов до цели (разрисованная доска), потом ударяли по ней деревянным молотком.

Про черную девку Торвейг, конечно, не поверила. Брешет Кетиль, а она не такая дура, чтобы уши развесив слушать его сказки. Вот из лука стрелять на звук берсерка попробовала. Вечером они с Рансу ушли подальше от досужих взглядов, завернули за сарай. Было не очень холодно, даже финка не мерзла. Торвейг завязала глаза, наложил стрелу на тетиву, могучим рывком оттянула ее до уха… Рагнар отдал дочери свой собственный лук, сделанный из турьих рогов и жил. В Винтерхейме было немного мужчин, способных натянуть его одним движением. А уж согнуть этот лук и вовсе мог один только Торгрим. И, наверное, Торвейг.

Рансу старательно начертила углем круг на задней стене сарая, стукнула по нему, отбежала в сторону. Свистнула отпущенная тетива – и стрела ушла вверх, воткнулась в дерн на крыше. Расстреляв десяток стрел, берсерка бросила это занятие. В круг она так и не попала. В крыше торчало шесть стрел. Торвейг сложила ладони лодочкой, Рансу наступила, оперлась на плечо подруги, полезла доставать.

В длинном сарае кто-то был, чуткий слух Торвейг уловил голоса. Рансу подозрительно долго возилась со стрелами, наверное, наконечники глубоко вошли. Скрипнула дверь, Торвейг прижалась к стене, повинуясь неясному наитию. Так охотник в лесу замирает, услышав треск веток, выжидает, стараясь первым заметить зверя. Девушка напряженно вглядывалась в темноту, но, узнав Мерет, расслабилась. Они с Виглафом вышли рука об руку и неспешно разошлись в разные стороны.

Легонькая финка спрыгнула с крыши, Торвейг запоздало подставила руки, но Рансу и так не упала. Протянула подруге пучок стрел.

– Видела Мерет с Виглафом?

– Видела. – Тонкие брови Рансу сошлись над переносицей. – Только это был Вигмарр.

– Не может такого быть, – убежденно покачала головой берсерка. – Тебе показалось. Что я, собственных братьев, думаешь, не различаю?

Финка не стала спорить. Она бы не спутала близнецов и в самой кромешной тьме, Виглаф и Вигмарр по-разному ходят, двигаются, дышат, в конце концов. Если Рансу кто спросит, она скажет, чего видела. Если нет – ее это не касается. И Торвейг тоже не касается. Как бы то ни было, красавица Мерет станет женой Виглафа, это уже решенное дело. Свадьбу будут играть осенью. А как только сойдет лед, Вигмарр поведет свой собственный корабль. Торвейг, вероятно, отправится с братом, хоть они не очень ладят в последнее время, Вигмарр все волком смотрит. Скорее всего, он будет против Рансу на боевом драккаре. Только с Торвейг спорить себе дороже.

Это была хорошая зима, сытая и счастливая. Скотине хватало заготовленного с лета корма, люди тоже не бедствовали. Вечерами за общим столом было весело и шумно, в очаге ярко пылал огонь. Рансу пододвигалась чуть ли не к самому пламени и блаженно закрывала глаза. Впрочем, с пустыми руками финку видели редко: то она чинила сеть, то сучила нитки, то расшивала бисером ленту или рукавицы. Даже Торвейг время от времени бралась за прялку или за вязальный крючок. Гуннхильд втайне надеялась, что девушки готовят приданое для Торвейг. Вот обретет Торвейг мужа – и позабудет про все свои сражения, мечи с топорами и беготню по бревну. Ну, может, сходит раз в вик с отцом или братом. А потом можно сыграть две свадьбы – Виглафа и Торвейг. Потом дети пойдут – и молодой матери уж точно станет не до боевого железа. Кетиль, конечно, увезет ее к себе. Гуннхильд будет скучать по своей беспокойной дочери. И финка невозможная со двора уберется, милостью светлой Фрейи. Все в конце концов устраивается, если не отступать от задуманного. И если задуманное твое – доброе дело.

Приехал Сигват-ярл, они с Рагнаром вели долгие беседы обо всем на свете. Договорились о свадьбе Виглафа и Мерет. Отец давал за девушкой щедрое приданое и не возражал, если молодые поселятся в Винтерхейме, у Сигвата оставалось еще три дочери. Гуннхильд была рада, что ярл не прекословит. Можно начинать строить дом, места хватит. Даже и не знаешь, кому больше повезло – Виглафу или Мерет. Дали бы им боги счастья, детей побольше, здоровых и крепких мальчиков, красивых белокурых девочек.

Через пару лет можно женить и Вигмарра. Жаль, что остальные племянницы не такие красивые, как Мерет. Впрочем, Гуннхильд нигде не видела девушки, что могла бы сравниться красотой с дочерью Сигвата. Говорят, ромейская кесаревна Анна, жена Валдамара, конунга русов, прекрасна ликом и статью, но про дочерей правителей всегда так говорят. Не может же в пышном дворце великого владыки родиться уродина.

На исходе зимы в Винтерхейм приехал справедливый судья Гудред Гудмундсон. Тинг закончился, богатый ярл ехал навестить родню, да и завернул к Рагнару. Как выяснилось позже, у Гудреда было намерение обсудить с Сигватом их общие торговые дела. Удачно, что ярл еще не уехал из Винтерхейма. Рагнар тоже был доволен: совсем неплохо, если Гудред присмотрится к Торвейг и поймет, что она не опасна. До него наверняка уже дошли нелепые слухи про девицу-оборотня. Рагнар до сих пор злился на сына за его пьяную болтовню. Вигмарр старался не попадаться отцу на глаза. Впервые Рагнар задумался: не рано ли Вигмарру становиться во главе собственного хирда? Понятно, что в нем вместе с молодежью будут и опытные воины, прошедшие не один десяток сражений. Сумеют, в случае чего, удержать парня от необдуманных решений.

Что напился, в том нет беды. Беда случится, если между братом и сестрой пробежит черная рознь. Когда Рагнар воссядет за пиршественный стол в Вальгалле, его сыновья и дочь останутся в этом мире. Им надлежит держаться друг друга, беречь и хранить. Навеки проклят богами и людьми тот, кто не чтит кровного родства.

А все же ему, Рагнару, грех жаловаться. Дети у него прекрасные, удача и тут не оставила воина. Сильные и здоровые сыновья, сильная дочь… даже слишком, наверное, сильная. Еще Гуннхильд шепнула на ухо, что, может, понесла этой зимой. Дали бы боги еще одного сына.