Сидя во главе накрытого стола на резном деревянном кресле мужа, Гуннхильд нет-нет да и начинала тревожно прислушиваться. Правда, услышать происходящее в другом длинном доме было мудрено: на пиру всегда шумно. Время от времени Силье незаметно отлучалась, чтобы проведать молодежь. Все было в порядке.

Эрна со вздохом наполнила вновь опустевшую чашу Атли Камнелома, увернулась от его руки, нацелившейся было ущипнуть ее за бок, поймала недобрый взгляд Виглафа, устремленный на Атли. Этот хлестал дорогое ромейское вино, как другие пьют воду, не забывая, впрочем, отдавать должное и свежему пиву. Братья Рагнарссоны не отставали. Даже Торвейг осушила свой кубок, украшенный бирюзой, до дна. Эрна запоздало сообразила, что не стоило наливать крепкое вино девицам. Ох, и влетит ей за такую оплошность! Потихоньку убрать чаши Хревны и Эрлы? Рансу вот сама отставила вино в сторону, пьет воду.

Траусти и Скули горячо спорили о чем-то с Виглафом и Вигмарром, одинаково встряхивая огненными кудрями. Виглаф улыбался, Вигмарр хмурился. Эльвир Веселый и Сигбьерн Левша закатали рукава и решили потягаться в рукоборстве, Торвейг с интересом следила за поединком, вполуха слушая скальда, что как раз сложил вису в ее честь. Было видно, что богатырская забава интересует ее больше, чем песни. Рансу по лицу подруги видела, что Торвейг смертельно хочется присоединиться. Берсерка не сомневалась, что окажется сильнее всех сидящих за столом. И еще не подлежало сомнению, что матушкин гнев будет подобен осеннему шторму, что разбивает в щепки самые крепкие корабли. Рансу дернула Торвейг за платье и легонько сжала ее руку. Торвейг криво усмехнулась, придвинула к себе чашу Рансу и осушила единым духом.

– …так себе девки у финнов, хлипкие, тощие, страшные. Смотреть, одним словом, не на что! – Громкий голос Атли услышали и Торвейг, и Рансу. Дочь Рагнара заметила, как напряглись худенькие плечи подруги, когда она бросила взгляд на краснолицего Камнелома. И снова опустила глаза.

– Эй, Атли! – Торвейг начала вставать, ее щеки тоже пылали. – Моя подруга финка.

– И что же? Мне, может, виру этой чумазой за обиду выплатить? Коровьей лепешки хватит или добавить?

За столом стало потише.

– Ты не прав, Атли, – спокойно сказал Кетиль Книжник. – Ты гость здесь.

– Поучи меня еще, щенок! – махнул ручищей изрядно набравшийся Атли. – Я был гостем великих вождей и сидел за столом, что не чета этому, когда ты… – воин поднялся, – когда вы все еще под себя ходили!

Атли не удержал равновесия, тяжело плюхнулся грудью на стол, но тут же вскочил, ругаясь: весь перед красной шерстяной рубахи был заляпан жиром. Хревна звонко рассмеялась.

Эрна сунулась было к нему с куском тканины, но рассерженный Атли так толкнул ее, что девушка отлетела к стене, охнула, больно приложившись плечом. Виглаф и Вигмарр шагнули к Атли с двух сторон, намереваясь взять его под руки и вывести на воздух, но тот опередил братьев. Недолго думая, Атли боднул Виглафа в грудь, круто развернулся и выхватил нож длиной в локоть. Как ни странно, двигался он быстро. Вигмарр уклонился от ножа и толкнул дубовую лавку под ноги Атли. Камнелом внезапно нагнулся, схватил лавку и шарахнул по голове Сигбьерна, тот без звука повалился на пол. Следующий удар снес с ног рыжих близнецов Уни.

Торвейг с маху взлетела на стол, в два прыжка добралась до Атли и пинком послала ему в лицо медную чашу. Атли взревел, отскочил к стене, резанул по руке Вигмарра, нацелившегося было схватить буяна.

Увидев кровь, хлеставшую из руки брата, Торвейг на мгновение замерла. А потом с рыком бросилась на Атли, перехватила его за кисть. Пальцы Атли хрустнули, он взвыл, но Торвейг свободной рукой вцепилась ему в горло, прямо в заросший жестким волосом кадык. Сознание заволокла алая пелена ярости, берсерка принялась сжимать стальные пальцы, хватка у нее была мертвая. Кетиль, Виглаф и Эльвир пытались оттащить дочь Рагнара, Хревна кричала, а Эрна выскользнула за дверь. И лишь когда перед взором Торвейг замаячило бледное лицо Рансу, она отпустила Атли. Тот мешком свалился под ноги дочери Рагнара, кашляя и задыхаясь, а потом его шумно вырвало.

Когда Эрна с безумным взглядом ворвалась в другой длинный дом, у Гуннхильд зашлось сердце. Дюжина мужчин разом сорвались с места, воины помчались во двор. Сама Гуннхильд осела в кресло, безвольно уронив руки на резные подлокотники.

– Что там?! – Силье схватила Эрну за плечи.

– Торвейг там… убивает.

На этом пир и закончился. Торвейг с независимым видом сложила руки на груди, Рансу толклась рядом, все остальные держались на почтительном расстоянии. Оттар хмуро осматривал руку Атли. Четыре пальца из пяти были сломаны, распухли так, что смотреть страшно. Если Атли и возьмется за оружие, то случится это ой как не скоро, в такой руке и ложку не удержать.

– Отец Атли ярлом у конунга Олафа, – негромко сказал Сигват. – Не могу вспомнить его имя…

– Думаешь, потребует выкуп за увечье? – встревожился Оттар.

Сигват пожал плечами и отошел.

– Атли поранил Вигмарра, – вмешался Кетиль. – Я видел. И все видели.

– Рана Вигмарра затянется через неделю, – пробурчал его отец. – А у Камнелома нынче, считай, одна рука.

– Он первый начал!

– Кетиль. – Хродмар погладил свою длинную седую бороду. – Ты еще молод и многого не понимаешь, хоть и прозвали тебя Книжником, надо думать, не зря.

– Ты прав, отец, я молод. Но не слеп.

– Пойдем, Кетиль. – Старый воин тяжело заковылял прочь. – Это не наше дело. Или ты мечтаешь взять в жены девицу, которая столь дика и необузданна, что…

– Атли первый начал! – упрямо повторил Кетиль. – Не следовало ему столько пить! Мужчина и воин должен следить за собой и своим языком. Иначе чем он отличается от трэля?

Хродмар только головой покачал.

Атли Камнелом уехал в ярости. Гримасничая от боли, сказал, что ни единого мига не хочет находиться в доме, где нападают на гостей за пиршественным столом (о том, как он сам нанес рану Вигмарру, Атли благополучно позабыл). Сигват-ярл вызвался ехать с ним, надеясь успокоить взбешенного Камнелома. Отбыли в спешке, Гуннхильд даже не успела поблагодарить Сигвата.

Остальные гости тоже не задержались, кроме Оттара. Даже Хальфдан Лосось, намеревавшийся дождаться Рагнара в Винтерхейме, собрался в дорогу. Все усиленно делали вид, что ничего не случилось, но к Торвейг старались лишний раз не приближаться. Только Кетиль простился с ней как ни в чем не бывало, сказал, что рад будет увидеться еще. И выразил надежду, что встреча состоится очень скоро.

Торвейг провожала гостей вместе с матерью. Хмурилась, но глаз не прятала. Она не чувствовала за собой никакой вины, в конце концов, у Атли в руке был нож, он пустил кровь Вигмарру. Девушка слабо представляла себе, что ей может грозить за нанесенное увечье. Если уж говорить начистоту, Торвейг ни о чем таком и не задумывалась. Она, ярлова дочь, выросла в Винтерхейме, за щитами отцовских воинов. Ничего страшнее синяков, полученных в учебных схватках, с Торвейг не случалось… пока что не случалось.

Гуннхильд ходила как в воду опущенная. Ожидаемое сватовство обернулось кошмаром. Хозяйка Винтерхейма жестоко корила себя за то, что позвала этого Атли. Теперь Торвейг уж точно никто не захочет взять в жены, по крайней мере в ближайшие несколько лет, а ведь ей уже шестнадцать! Кому нужна жена, которая голыми руками может превратить кулак в кровавое месиво? Даже верная Силье не могла найти слов утешения. Торвейг мать и вовсе не хотела видеть. Так и сказала ей, прочь, мол, с моих глаз.

Торвейг вместе с братьями сидела у очага, Рансу устроилась чуть поодаль с рукоделием на коленях, подобрала ноги под себя.

– Как думаете, отец рассердится? – тихо спросила девушка.

– Кто угодно, только не он, – заверил сестру Виглаф. – Атли Камнелом мало кому по душе. Матушка вот рассердилась уж точно. Вместе с рукой этого олуха ты сломала свое замужество, Торвейг.

– Да и наплевать! – Торвейг фыркнула совсем по-звериному. – Думаешь, я замуж очень хочу?

– Замуж все девки хотят, – заявил Вигмарр. – Даже такие, как ты.

– Таких, как я, больше нет. – Торвейг ощерила зубы. Догорающий огонь время от времени бросал на нее красноватые отблески, и оттого казалось, что на руках у берсерки кровь. – Верно, Рансу?

Финка кивнула. Она тоже осмотрела руку Атли и была уверена, что увечье тяжелое. Покалеченную кисть сразу же заключили в лубок, если не тревожить, пальцы срастутся, но прежней силы в них никогда не будет. Рансу сказала это Оттару, когда Атли убрался восвояси.

Оттар и Гуннхильд говорили о Торвейг. Может, конечно, все обойдется. Рагнар вернется и выплатит Атли щедрую виру, и, возможно, Сигват уговорит Камнелома принять ее. Торвейг ведь не хотела его искалечить, просто не рассчитала силу. Как сам Атли в молодости, когда швырнул тот огромный камень на торжище. И еще Оттар посоветовал Гуннхильд не убиваться так: ну да, не получилось в этот раз сватовства, ну так что же? Мир велик, людей в нем много, и половина из них – мужчины. Не может быть так, чтобы не сыскался для Торвейг жених. А если вдруг не сыщется, что ж, значит, так боги судят. Без семьи тоже жить можно, взять хоть Силье-рыбачку, что, у нее плохая жизнь? Взять хоть его самого, Оттара. Да и не похоже, чтобы Торвейг так уж стремилась стать хозяйкой дома, женой и матерью, она вон с топором не расстается, если не во дворе с воинами, то с финкой своей в лесу, на берегу или на конюшне. Иное дело, скажем, Мерет: красавица, рукодельница, певунья.

– Мерет, – Гуннхильд слабо улыбнулась, – так похожа на Эльверу, мою сестру. Только еще красивее. Думаю выдать ее за Виглафа, что скажешь? Говорила с ней на днях, Мерет согласна. И Сигват рад породниться, сколько лет бок о бок живем, ему Виглаф по душе. И муж мой согласен.

– Дело доброе, – усмехнулся Оттар, задумчиво запустив пальцы в бороду, – против только один человек.

– Ты?! – изумилась Гуннхильд.

– Да я здесь при чем, меня, что ли, сватают? Вигмарр!

– Вигмарру отец подарит боевой драккар. Он всегда хотел командовать своими собственными воинами, как Рагнар. Подозреваю, что Торвейг уже выпросила себе место в будущем хирде брата. – Гуннхильд тоже улыбнулась. – А Мерет и Виглаф будут жить здесь, в Винтерхейме, но своим двором.

– Это хорошо – драккар. Я в годы Вигмарра и мечтать не смел о своем морском коне.

– В годы Вигмарра ты бы выбрал Мерет?

– Нет, – тихо ответил Оттар. – Я бы выбрал Осхильд, я и выбрал ее, только вот…

Гуннхильд вздохнула. Она знала, что Оттар до сих пор тоскует по своей нареченной, старшей сестре Рагнара, которая погибла двадцать лет назад. Сейчас, наверное, скажет что-то о своей боли, которую не притупили ни годы, ни жестокая месть.

– …только Вигмарр не будет выбирать, – закончил Оттар. Гуннхильд сделала вид, что не расслышала. Спорить с Оттаром ей не хотелось. А Вигмарру придется подчиниться, никуда не денется, слово отца с матерью – закон для сыновей. Одному драккар и воинская слава (Гуннхильд не сомневалась, что через три-четыре года имя ее сына будет греметь по всем фюлькам), другому – красавица-невеста. Не может же Мерет стать женой обоим близнецам. Жаль, что ее сестры, дочери Сигвата, не так хороши собой: все три высокие, но худые и нескладные, с редкими белесыми волосами. Конечно, Сигват за каждой даст хорошее приданое, а значит, Сигрид, Уна и… как ее там, третью… в общем, все трое без женихов не останутся.

– …и переломала ему все пальцы! – возбужденно рассказывала Эрна Торгриму. – Клянусь, я своими глазами видела! Что же теперь будет?

– Теперь Рагнару лучше бы вернуться поскорей, – сказал кузнец. Торгрим прошагал в угол кузницы, напился из глиняного кувшина. Подкинул дров в очаг, вытер пот со лба. Эрна мысленно сравнивала его с Виглафом. Вот ведь напасть: когда ярлова сына не было рядом, Торгрим казался очень красивым. И она была бы не против провести с ним пару ночей… если бы только Торгрим захотел.

А еще с ним рядом было спокойно. Кузнец говорил мало, но слушал внимательно, предоставляя Эрне болтать без умолку. Что она и делала, беззастенчиво разглядывая парня.

– Побежала я к госпоже, – продолжала Эрна, – а близнецы принялись оттаскивать Торвейг, да только где им! А она как заревет по-медвежьи!

– Так-таки и по-медвежьи? – не поверил Торгрим. И вдруг взглянул прямо ей в лицо. – По-медвежьи…

Да нет, нет, быть такого не может. Говорят, что берсерки рычат по-медвежьи, когда впадают в свое боевое бешенство, кусают щиты, исходят пеной. Говорят, что русы из Гардарики идут в бой с протяжным волчьим воем, пугая противника и призывая на помощь своего воинского бога. Рана на голове затянулась, но Торгрим о своем ночном приключении в лесу не позабыл. И о том, как тащил тело Фроуда к Винтерхейму. Он хорошо помнил, как удивился, увидев связанную Рансу, а сейчас вдруг понял, почему удивился. Не потому, что они наткнулись на полураздетую финку зимней ночью в лесу. И так было понятно, что Рансу хотели выкрасть, помешала она кому-то. Торгрим поразился тому, что, когда на них пошел медведь, Рансу совсем не выглядела испуганной. Будто знала, что так будет, и не боялась, что зверь, только что задравший двоих, убьет и ее. Будто знала этого медведя. Эту медведицу.

Торгриму показалось, что в спину ему повеяло холодом, хотя в кузнице было жарко, дров он не жалел. Фроуд с разорванным горлом. Золотая монета в его руке. Золотые монеты, спрятанные Торвейг в конюшне, чужое оружие. Чужаки, найденные в лесу. Удар по голове. Рана на правой руке берсерки, уж не от его ли, Торгрима, ножа? Кузнец так никому и не рассказал, что с ним приключилось. Выходит, он нарвался на оборотня. Дочь Рагнара может становиться медведицей, она убивает, убивает легко. И финка об этом знает. Не она ли наложила чары на подругу?

Эрна говорила о чем-то еще, Торгрим думал. Потрескивали поленья, в полутемной закопченной кузнице было уютно. Над Винтерхеймом стояли высокие звезды.

В третий раз Торвейг перекинулась через четыре дня после неудавшегося пира. Проснувшись перед самым рассветом от страшной головной боли, Торвейг несколько мгновений сидела тихо, стиснув зубы и сжав голову руками. Кровь тяжело бухала в виски, девушка ощущала ломоту во всем теле.

Рансу открыла глаза, почувствовав неладное. Увидела, что Торвейг сидит, держась за голову. Финка заглянула в лицо подруге, пригладила влажные рыжие волосы. Берсерку сотрясала дрожь, Рансу осторожно подняла ее на ноги.

– У меня в глазах… двоится, – шепотом пожаловалась Торвейг, с усилием выдыхая сквозь стиснутые зубы. Финка вела ее к порогу, в зимнюю ночь. Рансу вынула кресало, попыталась высечь искру. Торвейг тяжело прислонилась к двери. И вдруг начала падать навзничь, финка не смогла ее удержать, но рук не разжала. С деревянной ступеньки скатились обе. Рансу и медведица. В доме послышались голоса. Тогда маленькая финка всем телом навалилась на дверь, одновременно замахав руками на зверя: прочь, прочь!

Торвейг вернулась только к вечеру. Финка не находила себе места. Взялась было за вязание, но нитка путалась, будто забавлялся зловредный дух; в суп из трески положила столько соли, что бережливая Силье только руками всплеснула, а когда решила перенизать порванные коралловые бусы, вышло еще хуже: бусины раскатились по деревянному полу.

Одной лунной ночью после того нападения на финку (Рансу поначалу было жутковато) девушки перетащили свою добычу в лес. Срезали кусок дерна, вырыли яму у корней старого дуба, опустили туда узел. Помимо отнятого у ночных татей, спрятали и собственную одежду. Как оказалось, мысль была верной – сейчас Торвейг не пришлось шагать по двору нагишом.

Они сели у огня. Рансу молчала, подобрав под себя ноги. Захочет Торвейг чего рассказать, так расскажет, не пожелает – значит, так тому и быть. Берсерка отогревала руки, сжимала и разжимала пальцы.

– Я охотилась, – сказала она тихо. – Правда, мне не было удачи. Следов много, а все без толку.

Рансу принесла кусок холодного мяса, Торвейг впилась в него крепкими белыми зубами.

– Я рада вернуться, – пробурчала она с набитым ртом. – Но в лесу тоже хорошо. Это всегда теперь так будет? Внезапно?

– Я не знаю, – вздохнула финка. – Но постараюсь узнать.

Торвейг верила подруге.

Через три дня на горизонте замаячили полосатые паруса отцовских кораблей. Улыбка не сходила с лица Гуннхильд, пока она распоряжалась топить баню, стелить постели, греть пиво, готовить трапезу для воинов. Радость-то какая! Вот сейчас, сейчас Рагнар сбежит по сходням, прижмет ее к груди, крепко поцелует в губы, а она вдохнет запах железа, пота и крови. Так пахнет ото всех сильных мужчин, что бороздят морские пучины, побеждают в жарких схватках, привозят богатую добычу. Гуннхильд гордилась своим мужем, гордилась и сыновьями. Может, она родит еще одного или двоих…

В Винтерхейме радовались. Поход выдался на редкость удачным, Рагнар не потерял ни одного человека! Раненых было много, но что для воина рана? Пройдет время, одним шрамом станет больше на крепком теле, одним воспоминанием больше, одной песней больше. А потом они все вместе встретятся за столом у Всеотца.

В юности Рагнар и помыслить не мог, что настанет время, когда мелькнувший в тумане кусок родного каменистого берега станет ему дороже… да дороже всего. Эта земля, на которой стоит его дом и его двор. Эти люди, что ждут его: своего ярла, своего отца, мужа, друга. Эта женщина, красивая и статная, что любит его больше всех на свете. Когда Гуннхильд смотрела на Рагнара, в глубине ее ореховых глаз как будто разгорался огонек. А когда он опрокидывал жену на ложе, в глазах Гуннхильд полыхало темное пламя. Все их ночи были жаркими. И счастливыми. Рагнар знал многих женщин, но все они и мизинца Гуннхильд не стоили. Не стоили взмаха ее ресниц, ее следов на мокром песке.

Как и двадцать лет назад, Рагнар не стал ждать, когда драккар ткнется носом в берег, сбежал по веслу, спрыгнул в холодную воду, подхватил Гуннхильд на руки. Как и двадцать лет назад, у нее дрогнуло сердце, и слезы подступили к глазам. Ничего и никого не было вокруг – только кольцо могучих рук мужа, сжавшего ее в железном объятии.

Поговорить о Торвейг и дурной драке на пиру решил Оттар. Рагнар не удивился и не рассердился, пожалуй, он выглядел довольным. Если Камнелом надумает призвать его дочь к ответу – что ж, его право. Потребует выкуп за увечье? Рагнар готов заплатить сколько нужно, чай, не бедняк. Оттар радости друга не разделял.

– А то и поединка можно потребовать, пускай боги решают, кто прав, – сказал Рагнар. – Пусть Атли-берсерк выставляет кого хочет. Хоть самого конунга Олафа! Мало кто может меня побить.

– А Торвейг?

– Что – Торвейг? Я сам буду драться за свою дочь!

– Торвейг тебя побьет?

– Не знаю, – усмехнулся Рагнар. – Олаф говорит, что в моей дружине Торвейг справится с любым, если биться без оружия. С топором своим или с мечом и щитом может стоять хоть до заката против кого угодно, – глаза воина блеснули, – только что с Вигмарром и с Торгримом-кузнецом ей тяжело будет, Вигмарр просто лучше всех, а кузнец силен как бык. Надо его в хирд, что ли, позвать. По весне возьму с собой.

– Торговать со мной точно не пойдешь?

– Да говорили уже. Мне найдется куда пойти. Хоть и в Гардарику, к конунгу Валдамару, с Хальфданом. Зря он так поспешно уехал.

– Все поспешно уехали, друг. Даже слишком поспешно.

– О как, – снова ухмыльнулся Рагнар, – когда еще увидишь, как славные воины бегут от девчонки? От моей дочки?

Оттар только головой покачал.

Дурные предчувствия, случается, обманывают, но редко. Куда чаще сбываются, да еще с довеском.

Через семнадцать дней после возвращения Рагнара в Винтерхейм принесли стрелу. Звали на малый тинг.

Оттар тревожился не зря. В отличие от Рагнара, уединенно жившего в своем Винтерхейме на скалистом, изрезанном фьордами берегу и знать ничего не желавшего о конунгах и их борьбе за власть, Оттар неплохо разбирался в том, что творилось за пределами их фюлька. Олаф Трюггвассон, подчинив себе всю страну, намеревался держать власть в своих руках как можно дольше и крепче. Верные ему ярлы стояли во главе каждого округа, водили его корабли, платили золотом за мечи конунга. Один из таких ярлов, Гудмунд Гудмундсон, был женат на двоюродной сестре Олафа. Атли Камнелом был его сыном от первой жены. Те, кто стоял за конунга, принимали крещение, становясь христианами, как и он сам. Правда, в своих богов они верили, как и раньше: испрашивали удачи, приносили жертвы.

Во главе малого тинга, что собирался раз в полгода в Рогаланде, стоял Гудред, брат Гудмунда. Люди называли его справедливым судьей. Гудред был очень богат, владел огромными угодьями и десятком торговых кораблей – крутобоких кнорров. Гудред прислушается к словам родича, но рассудит по правде. Должен рассудить.

На стороне Рагнара и Торвейг, конечно, выступят многие. Он сам, Оттар, Сигват-ярл, опять же, возможно, Хродмар, отец Кетиля Книжника. Поддержит и простой люд – свободные бонды и вольноотпущенники, что живут на землях ярлов – Рагнара и Сигвата. У Сигвата, конечно, и земель, и людей гораздо больше. И, если уж совсем начистоту, ярлом звать нужно только Сигвата. Но скальды слагают песни о Рагнаре, а люди назвали его ярлом за воинскую доблесть и удачу. Оттар крепко рассчитывал на Сигвата, бывшего Рагнару другом. Может, удастся и вовсе замириться с Атли, не нужно, чтобы о Торвейг говорили на тинге, так и вправду все женихи разбегутся. Или наоборот – явится вдруг отчаянный морской конунг, у которого нет дома ни на одном берегу, да и сосватает юную берсерку. Оттар усмехнулся: вот уже и седина в полголовы, а все верит в небылицы, которыми только детей малых тешить. Времена саг минули, ушли – и не воротишь. А может, и не было никогда таких времен. Может, ходили по земле обычные люди, а славными героями их назвали потом, через сотню лет.

Гуннхильд, конечно, очень хотела отправиться на тинг вместе с Рагнаром и его воинами. Но нет, нельзя – двор на кого оставить? Тяжелая связка ключей у пояса, что звякала при каждом шаге, будто напоминала Гуннхильд о ее месте, почетном месте хозяйки и госпожи. Что ж, она сделала что могла: сменив гнев на милость, тепло поговорила с Торвейг, снарядила ее в дорогу, смирившись с неизбежным присутствием Рансу. Положила обеим побольше теплой одежды, дала Торвейг немного серебра: наверняка рядом с тингом развернется торговля. Гуннхильд, конечно, не знала, что в поясе дочери зашиты золотые монеты. Торвейг впервые покидала Винтерхейм, отчего пребывала в радостном возбуждении.

Юная берсерка проделала весь путь верхом, ни на шаг не отставая от отца. Братья ехали сзади. Рансу тоже пришлось трястись в седле по обледеневшей дороге. Финка так и не выучилась ездить верхом. Нет, в седле держалась сносно и даже успевала оглядываться по сторонам, но стоило смирной коротконогой лошадке с тяжелым крупом запустить рысью, Рансу начинало болтать. К вечеру у нее немело все тело, болели руки. Но финке упорства было не занимать: стоило Торвейг оглянуться, она встречалась взглядом с подругой и отворачивалась, успокоенная. Рагнар позволил девчонкам спать в своем шатре.

Раз они ночевали на постоялом дворе. Держал его крепкий старик, которого все называли Серебряным Ульфом, может, за длинные седые волосы. Торвейг и Рансу получили по кружке теплого пива и по свежей лепешке. Финка, впрочем, попросила воды. Торвейг с удовольствием прикончила вторую кружку и захотела прогуляться. Сначала девушки проведали лошадей на конюшне, потом вышли в деревню. Щеки и носы у обеих тут же покраснели от мороза.

На обратном пути обе заметили старуху в лохмотьях, что сидела прямо на земле. Рансу готова была поклясться, что несколько минут назад ее тут не было. Нищенка в изодранном плаще смотрела в землю, уронив на колени морщинистые руки. Мелкие снежинки опускались на непокрытую голову с редкими седыми волосами.

Девушки осторожно приблизились. Торвейг со вздохом стала вытаскивать из пояса золотую монету (серебро, данное матерью, осталось в сумке). Разорвав нитки и выругавшись себе под нос, берсерка положила полновесный кругляш на колени нищенке. Старуха подняла голову, коротко взглянула, усмехнулась, обнажив беззубые десны.

– Вот уж спасибо, славная. Вот уж уважила, так уважила, красавица!

– Я не красавица, – буркнула Торвейг, залившись краской, – я воин!

– Воин, – согласилась нищенка. – Я это вижу. И фюльгю твою вижу тоже.

– Кого-кого?

– Фюльгю, – повторила старуха. – У каждого из нас есть фюльгю. Это хранитель из того, другого мира. Покажется в минуту смертельной опасности, иногда может предупредить, помочь, только это предупреждение еще распознать нужно.

Торвейг задумчиво почесала затылок, на всякий случай оглянулась на финку, но та тоже ничего не понимала.

– И где же мой… э-э-э… мое фюльгю?

– А вон. – Старуха кивнула на Рансу. – Вот твоя фюльгю. Вы почему-то встретились в этом мире. И вы обе живы.

– Ты, это… – Торвейг попыталась поднять нищенку на ноги. – Не сиди здесь, замерзнешь. Иди к Серебряному Ульфу, там есть очаг и теплое пиво.

– Да-да, я иду. Сейчас иду. – Старуха снова усмехнулась, заглядывая Торвейг в глаза. Той отчего-то стало неуютно.

– Фюльгю, – повторила Торвейг, когда они лежали в углу на ворохе мягкой соломы, укрывшись одним огромным одеялом. – Хорошо, правда?

– Хорошо, – стуча зубами, согласилась финка. Они пришли последние, все лавки были заняты. Потому что Торвейг зачем-то понадобилось лично проверить, засыпали ли лошадям ячменя, а потом она потребовала у сонного хозяина еще пива и долго цедила кружку, сидя у затухающего очага. Рагнар, видимо, полагал дочь совсем взрослой – Торвейг делала что хотела, как и близнецы. Теперь придется мерзнуть на полу на соломе. По всему видать, фюльгю тоже способны околевать от холода. Рансу положила ладонь на плечо подруги, и та с готовностью подгребла маленькую финку к себе под теплый бок, заботливо подоткнула одеяло. Завтра еще один день нескончаемых дорог, занесенных снегом, – и все, они у цели. Еще один день в седле. Рансу будет смотреть на рыжие косы Торвейг и мечтать о горячей похлебке перед очагом. Но когда неведомый враг задумает напасть со спины, финка будет начеку. Если, конечно, не замерзнет этой ночью.

Рансу всегда было холодно, с самого детства, проведенного в чуме старика-шамана Пеллы. Может, оттого что досыта она никогда не ела – шаман был беден и слаб, постоянно кашлял, хватаясь за бока. Духи редко его слушали. Рансу всегда была худой до прозрачности, но выносливой и терпеливой. Не жаловалась, не плакала, умела довольствоваться малым, ела, случалось, вместе с оленями выкопанный из-под снега мох и жесткую, перемороженную рыбу, но старик Пелла всегда боялся, что еще одну зиму подобранная им сирота не переживет.

Рансу наелась только в Винтерхейме. Когда ее схватили, стянули за спиной локти и швырнули в трюм вместе с другими рабынями, Рансу страстно желала только одного – высвободить руку, достать ножик из моржовой кости и перебить себе яремную вену. Потом передумала, Пелла всегда говорил, что каждого человека ведут боги. Для чего-то она, Рансу, родилась на свет, прожила шестнадцать лет, не провалилась под лед, не умерла от голода, не попалась в когти злобным демонам, не замерзла насмерть, заплутав в лесу. Иногда девочке даже казалось, что она слышит духов, к которым постоянно взывал Пелла, стуча в свой бубен с облезлой шкурой, поджигая травы. Рансу не нужны были камлания, все ответы рождались в ее душе, но для этого надо было долго сидеть неподвижно, смотреть на огонь, воду или звездное небо, часто и неглубоко дышать, пока не закружится голова.

В Винтерхейме, во дворе Рагнара, Рансу и поняла, зачем явилась в этот мир. Поняла, как только увидела рыжую девчонку, что ринулась ее спасать, хоть и видела впервые в жизни. Разве можно было ее после этого не полюбить? Деву-воина, деву-зверя, могучую, яростную и прекрасную. Собственный путь виделся Рансу теперь яснее ясного: быть рядом с Торвейг, беречь ее и хранить. Что хорошо для Торвейг, хорошо и для Рансу. В первый же день финка села за общий стол с другими женщинами, впервые в жизни ела сколько хотела, а Торвейг все пододвигала к ней толстые ломти свежего ячменного хлеба и масло в глиняной плошке…

На тинге было людно. В Рогаланд съехалось множество народа: воины, свободные бонды и ремесленники, торговцы – куда же без них? Стихийно выросший под открытым небом торг манил вкусными запахами и диковинными товарами. Торвейг не упустила случая прогуляться по рядам вместе с Виглафом и Рансу, поездка ей определенно нравилась. Девушка совсем не думала о том, что завтра ей в лицо бросят обвинение: Торвейг изувечила свободного мужчину. Впрочем, отец сказал, что волноваться не о чем. Запросит Атли выкуп – заплатим. Потребует поединка? Что ж, сам он не боец сейчас, пусть поищет охотника биться с Рагнаром. Или с Вигмарром. Или с самой Торвейг. Хорошо же будет выглядеть здоровяк Атли Камнелом, жалуясь на юную девицу, что годится ему в дочери!

Виглаф купил девчонкам орехов, вываренных в меду, и направился выбирать подарок для Мерет. По всему было видно, что он скучает по своей нареченной.

– Смотри, Торвейг, – улыбнулась Рансу. – Если бы у тебя был жених, он бы тоже привозил тебе подарки. А ты с гордостью показывала бы их подругам.

Торвейг фыркнула с набитым ртом, беспечно махнула рукой.

– Больно надо! А что, Рансу, хочешь, тебя замуж выдадим? Хоть и за Торгрима нашего, кузнеца, а?

Финка сразу стала серьезной.

– Нет, Торвейг, я никогда не возьму себе мужа, останусь девицей. Я хочу говорить с духами и лечить людей. А Торгрим все глаза на Мерет проглядел.

– Не по себе сук рубит, – захохотала Торвейг, – ишь, проглядел он! Мерет выйдет за Виглафа, а не за какого-то кузнеца, у которого за душой ничего нет!

«Так-то оно так, – думала Рансу, – только сердцу ведь не прикажешь». Понятно, что кузнецкий сын не пара богатой и знатной красавице Мерет. Но пока человек жив, в нем жива и надежда. А Мерет всегда улыбалась Торгриму. Впрочем, она многим улыбалась. Рансу не раз видела, как от ее улыбки мужчины просто столбенели на месте, забывая, куда шли и что делали.

– Давай и тебе купим чего-нибудь, – предложила Торвейг. – Я матушке хочу подарить платок, вот этот, смотри! Теплый, наверное. И Силье тоже. Хочешь такой?

– Нет-нет, – покачала головой Рансу. – Давай лучше пройдем вон туда, видишь?

Рослая Торвейг взглянула: финка указывала на старика с бельмом на глазу, который продавал травы и коренья, разложив их на драном одеяле.

– Держи. – Подруга сунула Рансу несколько кусочков серебра. – А я пойду посмотрю ножи.

Сигват на тинг не приехал. Общие знакомые поведали, что ярл занемог, да так сильно, что не в силах подняться с постели. Оттар озабоченно хмурился: он рассчитывал на поддержку друга и соседа Рагнара. Не было видно и Хродмара, ну да он вообще редко выбирался со своего побережья. Когда уже взошла полная луна, пришел на лыжах Кетиль Книжник. Один. Похоже, что без ведома отца.