Девка-прислужница по имени Эрна не зря пользовалась доверием Гуннхильд и Силье. Была она работящей, умелой и смышленой. И красивой: круглолицая, с ясными глазами и длинной русой косой, полнотелая, крепкая. Близнецы Рагнарссоны не брезговали делить с ней ложе, а Виглаф раз подарил Эрне парные медные браслеты. Правда, Эрна их нечасто надевала, чтобы другие рабыни не завидовали, но втайне очень гордилась. Эрна прислуживала за столом, смотрела за приготовлением пищи для воинов Рагнара, варила пиво, делала скир. Эрна была уверена, что хозяйка подберет для нее хорошего мужа, может быть, даже из свободных. К примеру, Торгрима-кузнеца, на которого девушка давно заглядывалась. Нравились ей широкие плечи и сильные руки Торгрима – такой уж обнимет, так обнимет…

Именно Эрна следила за Торвейг этой ночью, примчалась к Гуннхильд с вестью о похищении финки и получила приказ идти спать, никому ничего не рассказывать. Эрна так и сделала – улеглась на полати, но заснуть не смогла, села у окна. Видела, как Торгрим подошел к колодцу. Видела, как он ушел со двора. Видела, как вернулись Торвейг и Рансу, а Торгрим – не вернулся. И еще видела, как Торвейг занесла в конюшню какой-то сверток, а вышла с пустыми руками. Когда подруги прокрались в дом, приглядчивая Эрна заметила, что на Торвейг надета одна лишь длинная рубаха, по виду судить – мужская. Ну да это ничего, к странностям берсерки привыкли все, кроме ее матери. А когда Торвейг уснула, подложив руку под голову, и широкий рукав съехал вниз, Эрна, подойдя ближе, увидела повязку на правой руке девушки. И узнала рубашку кузнеца. Еще бы ей было не узнать эту рубашку, когда Эрна своей рукой расшивала ворот, рукава и подол… Торгрим тогда от подарка не отказался, а через несколько дней отдарился – Эрна получила красивый пояс из переплетенных полосок кожи.

Закрыв рот рукой, девушка отшатнулась. Что делать? Снова бежать к Гуннхильд? Финка ладно, но вот рана на руке дочери определенно заинтересует госпожу. И еще заинтересует, мстительно подумала Эрна, откуда это Торвейг возвращается под утро нагая, одетая в Торгримову рубашку.

Или повременить? Серый осенний рассвет только занялся, даже петухи в птичнике не проснулись. Эрна накинула старую шубу и пошла во двор.

Рансу открыла глаза, как только дверь общего дома закрылась за Эрной. Развела огонь в очаге (вот уж спасибо скажут стряпухи), растолкала Торвейг и стащила с нее рубашку. Порезала на мелкие клочки своим костяным ножом, да и спалила в жарком пламени.

Эрна тоже не теряла времени даром – нашла добычу берсерки. Сверток с мечами и поясами Торвейг закинула в конюшню, в стойло к своему Серому. Эрна, опасливо косясь на сонного жеребца, развернула кусок чужого плаща, чуть выдвинула из ножен меч, заглянула в кошель, повертела в руках золотые монеты… и сложила все на место. Следовало поразмыслить. И дождаться Торгрима.

Утром Гуннхильд с нескрываемой досадой обнаружила, что Рансу-финка никуда не делась. Сидит на скамье рядом с Торвейг, в очередь черпает из миски кашу с треской, глаз не поднимает. Аккуратный узел волос на затылке, чисто умытое лицо. Торвейг тоже – внезапно – заплела косы и надела платье, под глазами, правда, синие круги, сама бледная и правую руку вроде как бережет… Глаз у Гуннхильд острый. Побил кто?

Пришла Мерет и даже споткнулась, увидев Рансу. Гуннхильд вопросительно подняла брови: что такое? Оплошали твоего отца люди? Не справились с девчонкой? Она была очень зла на племянницу. Та огорченно поджала губы, не сводя глаз с маленькой финки. Чистый лоб Мерет прорезала морщина – девушка силилась понять, что произошло в лесу этой ночью.

Силье успокаивающе положила ладонь на руку Гуннхильд.

– Что-то не так?

Хозяйка Винтерхейма мотнула головой, как норовистая лошадь, отстань, мол. Похоже, от этой финки так просто не избавиться.

Занимаясь привычной работой, Эрна нет-нет да и поглядывала во двор. Потом отрядила мальчонку Фриты, шестилетнего огольца, ждать Торгрима у кузницы, посулив тому горбушку свежего хлеба. Терпение ее было вознаграждено – через пару часов парнишка примчался с вестью, что Торгрим вернулся.

Выглядел молодой кузнец плохо. Бледный, волосы на затылке в крови. Эрна принесла ему миску с горячей кашей и теплое пиво. Когда Торгрим поел, заговорила. Рассказала ему все без утайки. Особенно про спрятанное в стойле.

Кузнец слушал внимательно, даже в лице изменился. Морщась, ощупал затылок.

– На какой руке, говоришь, у нее рана? На правой?

– На правой, – подтвердила Эрна. И предложила заботливо: – Давай перевяжу голову!

– Успеется, – буркнул Торгрим, болезненно кривясь. – Покажешь, чего в конюшне нашла?

Убедившись, что золотая монета, которую он принес из леса, точно такая же, что лежат в кошеле, спрятанном Торвейг, Торгрим крепко задумался. Эрна обещала покамест никому ничего не говорить, если, конечно, Гуннхильд не спросит. Или Виглаф. Врать госпоже Эрна не хотела, а Виглафу… Виглафу не могла.

Вот, казалось бы, близнецы, их, случалось, даже Силье путала (Эрна никогда), а такие разные, прямо как день и ночь. Вигмарр, когда брал Эрну, даже в лицо ей не смотрел, грубо прижимал к стене, задирал платье, наматывал косу на кулак. Случалось, даже бил. И каждый раз на белой коже Эрны темнели синяки от его пальцев. Девушка терпела без звука, пытаясь не плакать, по крайней мере, при Вигмарре, и синяки старалась никому не показывать. Но Вигмарру лишний раз на глаза не попадалась.

Иное дело – Виглаф. Одно время Эрна даже мечтала подольше быть его соложницей, родить детей, может быть, Виглаф их даже признает. А нет – невелика беда, родить от такого все равно большая удача. Эрне нравился Виглаф, ей было с ним хорошо. Иногда они даже разговаривали. Как-то летней короткой ночью девушка робко спросила, можно ли, когда Виглаф женится, остаться при нем? Уж она стараться будет, и за детьми ходить, и по хозяйству помогать…

Виглаф рассмеялся тогда:

– У меня, Эрна, такая жена будет, что другие ни к чему. А ты своим домом заживешь, мужа найдешь, своих детей родишь.

И вроде по-доброму сказал Виглаф, хорошо так сказал, но Эрну все же немного задело, что он легко от нее отказался. Хотя и так все завидуют, что она с ярловыми сыновьями спит. Гуннхильд, понятное дело, сразу же донесли (наверняка толстуха Брюнья постаралась, корова недоенная, эта на Рагнарссонов все глаза проглядела), но госпожа не прогневалась, только Эрну осмотрела. И стала выделять ее из прочих рабынь.

– Уже и невеста есть? – спросила и тут же испуганно сжалась. Вдруг разозлится Виглаф? Но Виглаф – это не Вигмарр, яриться не стал. Потрепал Эрну по щеке, улыбнулся.

– Есть. Я на Мерет женюсь. На дочери Сигвата.

– Мерет очень красивая, – преданно сказала Эрна. – Как сама Фрейя.

– Куда там Фрейе, – серьезно сказал сын Рагнара. – Краше Мерет никого и нет.

Помолчали.

– Ты тоже красивая. – Виглаф опрокинул ее на себя, сдул упавшие ему на лицо волосы, поцеловал в губы, прижал к груди. Им вместе было хорошо.

А потом Эрне понравился Торгрим. Она помнила его щуплым белоголовым мальчишкой, постоянно измазанным углем и копотью. Сын кузнеца как-то незаметно вырос, раздался в плечах, девчонки стали на него смотреть. Умная Эрна поняла: надо действовать. Видимо, соложницей Виглафа стать не получится. Да, она рабыня и дочь рабыни, ну так и мать Торгрима его отец на рабском торгу купил, и что с того? Кто сейчас об этом вспомнит?

Гуннхильд ждала гостей. Первым приехал Сигват-ярл, сосед и друг. Как всегда, с подарками для Гуннхильд, Рагнара, близнецов, Торвейг и даже Силье. Как всегда, сказал, что Гуннхильд ничуть не изменилась, годы прошли, а она все та же юная красавица, в которую Сигват некогда влюбился. Гуннхильд было приятно это слышать. Правду молвить, не так уж и не прав был Сигват. Да, хозяйка Винтерхейма располнела станом, да и прежней легкости в движениях уж нет, но по-прежнему густы и черны ее волосы, ясны глаза, а руки у Гуннхильд еще нежнее и белее, чем двадцать лет назад. В этот раз Сигват привез супруге Рагнара чудесный сундучок, отделанный перламутром и жемчугом.

Сам ярл отрастил немаленькое брюхо, а вот волос у него поубавилось. И то сказать, где это видано, чтобы богатый купец был строен, как ясень?

Сигват овдовел давно, но жениться не спешил. Хотел сначала выдать замуж старших своих девчонок.

Они с Гуннхильд стояли во дворе, держа в руках кружки с горячим и пряным медовым напитком. Сигват с удовольствием отхлебнул, вытер губы, устремив взгляд на воинов, что рубились, стоя на бревнах.

– Эх, славно бьется! – Сигват мотнул густой кудрявой бородой. – Не Вигмарр ли? Отсюда не видать.

Гуннхильд не нужно было приглядываться.

– Это не Вигмарр, – вздохнула женщина и нахмурилась. – Это его сестра.

Сигват ошеломленно моргнул. Торвейг как раз снесла своего противника с бревна, тот неловко упал на бок, вокруг захохотали, но на место сбитого лезть никто не торопился. Гуннхильд знала: сейчас против Торвейг встанет кто-то из братьев. Либо Торгрим-кузнец.

– Я, признаться, думал, люди врут про твою дочь. Теперь вижу – настоящая валькирия растет. Как ты была некогда.

– Пойдем в дом, – раздосадованно бросила хозяйка. Холодный осенний день стал как будто еще холоднее.

Совсем скоро соберутся добрые друзья, славные мужи со славными сыновьями. Будет пир, богатый и обильный. За одним столом Гуннхильд будет подносить гостям полные кубки, слушать песни и вести беседы. А за другим хозяйкой станет ее дочь. Торвейг сядет во главе стола, за которым будут юноши и девушки ее возраста. Все увидят, что дочь Рагнара недурна собой, добра и мила, а речи ее разумны. К такой и посвататься не грех. А если самой Торвейг понравится кто-то из парней, так это еще лучше будет.

Со дня на день приедут Хродмар с Кетилем, одноглазый Уни привезет с собой двоих сыновей: Траусти и Скули. Приедет Хальфдан Лосось, старый друг Рагнара, что нынче держит руку могучего гардского вождя Валдамара. Звал и Рагнара – конунг русов хоть и молод, но храбр и удачлив. Говорят, отдали за него ромейскую кесаревну… Это ж сколько удачи надо иметь, сколько золота и воинов, чтобы надменные заморские властители согласились на такой союз?

Рагнар отказался тогда, хоть Хальфдан и сулил богатую добычу, расхваливая доблесть и щедрость Валдамара. Вигмарр с Виглафом – те хоть сейчас готовы были сорваться в Гардарику, Гуннхильд видела это по горящим глазам сыновей. А Рагнар задумался. Может, вспомнил ту гардскую девчонку, что явилась из-за моря мстить за убитого брата и чуть было не отправила Рагнара на тот свет. Гуннхильд так сразу ее вспомнила. Интересно, живая сейчас? Как ее звали? Теперь уже не вспомнить.

У Хальфдана три сына, но двое старших женаты, а у младшего, Эльвира, одна рука сухая, таким родился. Год был голодный тогда. Но люди прозвали Эльвира Веселым, и не зря: у того всегда наготове и острое словцо, и забавная шутка. Эльвир тоже приедет с двумя своими сестрами, Хревной и Эрлой, но дочерей Хальфдана даже самый восторженный скальд не назвал бы красавицами. Разве что упившись хмельным пивом.

Иное дело Мерет. Гуннхильд любила свою племянницу, но… Торвейг сложно будет оставаться в центре внимания, если за стол сядет Мерет. И ведь не скажешь дочери Сигвата: не ходи, мол, на пир. Обида будет, Мерет ее не заслужила.

Еще зван был Атли Камнелом, воин из Хердаланда. Атли уже катило к сорока, он дважды овдовел и в женихи Торвейг точно не годился. Но Атли в молодости называли берсерком: он шел в битву голым по пояс, ворочал страшным боевым молотом, в одиночку греб тяжелым веслом. Стоя в толпе, Атли мог смотреть поверх голов рослых мужчин. Сотни людей видели, как на торгу он в гневе поднял над головой камень размером с корову и швырнул в обидчика. Камень тот развалился надвое. А еще отец Атли был дружен с самим конунгом.

Так пусть посмотрят все на Атли Берсерка, о котором сложили легенды. Атли огромного роста, заросший волосами, с грубым голосом, способен осушить бочонок пива и умять в один присест жареного поросенка или телячью ногу. Но в груди его стучит обычное человеческое сердце, а по жилам бежит кровь. И Торвейг тоже ничем не отличается от прочих девушек. И как всем девушкам на свете, Торвейг нужен хороший муж. Гуннхильд была полна решимости устроить судьбу дочери, даром, что ли, сама в девках просидела до двадцати пяти лет.

Кого Гуннхильд искренне рада была видеть, так это Оттара. Она хорошо помнила, как он помог ей добиться желанного замужества, Гуннхильд умела помнить добро. Она знала, что Оттар заменил Рагнару отца. И была уверена, что на этого человека можно положиться во всем и всегда. Опять же, с Оттаром приедет Стюр из Бирки, богатый купец, чьи пузатые кнорры везут чуть ли не во все концы света мед, пушнину, янтарь, кожу и другие товары, что оборачиваются полновесными монетами в кошелях. Стюра позвал Сигват-ярл, у них давняя дружба и общие торговые интересы. Вместе со Стюром из Бирки едет его молодой сын, Сигбьерн Левша.

Что ж, гостей в Винтерхейме принимать умеют и любят. На обоих столах будет вдоволь и свежего хлеба, и лепешек, и каши, вяленой трески, копченых и пареных угрей, лосося, зубатки. Будут овощи, заботливо сохраняемые в обширных кладовых, ягоды в меду, дикие сливы. Будут куропатки и оленина, утки и зайцы. Будет, наконец, славный кабанчик, которого охотники добыли третьего дня. Будет свежее пиво, скир и сладкий мед, который так хорошо пить из больших кружек. От этого коварного меда, готовить который Силье была великая мастерица, даже у крепких мужчин руки-ноги делаются как не свои. Впрочем, молодежи придется довольствоваться пивом.

Позаботилась Гуннхильд и о том, чтобы было кому сложить песни об этом пире. Два брата-скальда, Синдри и Дюри, не раз ходили в походы с Рагнаром и не раз воспевали его отвагу. Двери Винтерхейма всегда были открыты для них.

Когда Торвейг, как обычно встрепанная, вместе с маленькой финкой – конечно, куда же без нее! – предстала перед строгим материнским взором, Гуннхильд пребывала в прекрасном настроении. Только что заходила Мерет и, потупив глаза, попросила позволения сидеть на пиру вместе с отцом. Гуннхильд ласково потрепала ее по щеке и сказала, что племянница в своей воле, не забыв, впрочем, мысленно вознести благодарность Фрейе.

Все же Торвейг очень высока для девушки. За последний год выросла чуть ли не на голову, почти с отца ростом стала. Хорошо, что Гуннхильд, предвидя подобное, загодя приготовила для дочери новое платье, расшитое серебряными нитями. Яркий зеленый цвет чудесно пойдет рыжеволосой Торвейг с ее темным румянцем и загорелым лицом. Можно дать ей золотые браслеты и пару брошей с самоцветами. И пусть наденет несколько цепочек – для особого случая нужно и выглядеть по-особенному. Все должны видеть и понимать, что к Торвейг незазорно посвататься любому ярлу. Финку тоже придется приодеть, коль уж за столом будет. Вряд ли Торвейг согласится расстаться с подругой.

Платье село как надо, Гуннхильд осталась довольна. Хмурая Торвейг застегнула пояс, подобрала волосы. Рансу похвалила наряд. Расщедрившись, хозяйка вынула из сундука собственное платье, что носила несколько лет назад. Для худенькой финки в самый раз. Добрая красно-коричневая шерсть, тонкая и мягкая. Рансу приняла с поклоном.

– И вот еще. – Гуннхильд протянула Рансу толстый серебряный браслет. – Только не потеряй.

– Прости, госпожа моя, – снова поклонилась финка. – Я не буду носить железо.

Гуннхильд с огромным трудом усмирила поднявшийся в груди гнев. Ей так хотелось влепить затрещину наглой девке, что руки зачесались сами собой. Женщина спрятала их за спину, сплела пальцы. Она была уверена, что оплеуха, назначенная финке, придется в подставленную ладонь Торвейг. Нет, ну где это видано?! Рабыню, взятую в походе, сажают за стол не просто со свободными – с самыми лучшими и достойными молодыми людьми, ярлова дочь дарит ее своей дружбой, а хозяйка Винтерхейма предлагает наряд на пир! Да другая бы рассыпалась в благодарностях и на колени пала, а эта… Смотрит спокойно, склонив голову к левому плечу, и нет ей печали. Все потому, что Торвейг за нее.

– Это еще почему? – свела брови Гуннхильд. – Ты что же, желаешь золото носить?

– Нет-нет, – улыбнулась Рансу, – мне не нужно ни золота, ни серебра. Ни меди. Мне вообще не нужно украшений, особенно тех, что сделали люди из металла. Я хочу слышать духов, а они не любят, когда металл. Даже самый дорогой.

Очередным могучим усилием воли Гуннхильд удержалась от того, чтобы вытолкать неблагодарную финку взашей. Нехотя достала из кованого ларца янтарные бусы в два ряда, Сигват как-то подарил, купил в Бирке у эстов. Красивые, но Гуннхильд не любила янтарь.

– Подойдет? Или опять нет?

– Подойдет. – Рансу снова улыбнулась. – Я не потеряю. И заплету Торвейг волосы, как никто здесь не умеет.

– Добро. – Хозяйка сменила гнев на милость. – И вот вам краска, глаза, что ли, подведите.

В те несколько дней, что вместили в себя подготовку к пиру, Эрна не знала покоя. Вместе с Силье они проверяли припасы, следили за тем, как взбивается масло и варится пиво. Опрометчиво выбежав из дома в одном платье, Эрна простудилась, и теперь у нее горели щеки и лоб. Осторожно неся в руках яйца из птичника, девушка повстречала Мерет. Та явно ждала ее, держа в руках большой глиняный кувшин с орнаментом, должно быть, тяжелый.

Эрна поставила яйца, распрямилась, выдохнув облачко пара в холодный воздух. Мерет тоже опустила кувшин на утоптанную землю. Глаза ее сияли из-под лисьего меха. Эрна вздохнула, глядя в прекрасное лицо невесты Виглафа. Да чего уж там, повезло ему. Краше девы не было на севере, а может, и во всем свете не было. Только и Мерет повезло тоже! Виглаф славный воин, хоть и молод, он щедрый и добрый. И собой хорош на загляденье.

Мерет так внимательно смотрела на Эрну, что ей стало не по себе. Девушка словно взглянула на себя со стороны, отметив обветренные губы, покрасневшие от холода руки, грубую кожу, поношенное платье и растоптанные поршни. Тем не менее Эрна прямо смотрела на дочь Сигвата, глаз не прятала.

– Так это ты, красавица, – мелодично проговорила Мерет, – делишь ложе с моим женихом?

Точно, Брюнья, проклятая толстая корова, донесла. Хотя… не будет же Мерет отгонять от Виглафа всех девок? Или будет?

– Я, – сказала Эрна. – Иногда.

– И что, нравится тебе? – вопросила Мерет.

Эрну бросило в жар. Она была скрытной, редко болтала с подругами, не участвовала в обсуждениях того или другого парня, не жаловалась и не делилась секретами. А еще Эрна не любила и не хотела врать.

– Нравится…

Ну не ударит же ее сейчас Мерет по голове этим кувшином, ведь так?

– А ты смелая, Эрна, – смех Мерет прозвучал серебряным колокольчиком, – и умная, правда? Хочешь и дальше быть при Виглафе?

– Хочу, – призналась Эрна. А чего ей было терять?

– Тогда слушай. – Зеленый колдовской взгляд Мерет стал пристальным. – Хочу, чтобы ты мне одну службу сослужила. Справишься – я тебя награжу. И возьму в свой дом, когда выйду замуж за Виглафа. Ты не бойся, слово мое крепкое.

– Что нужно делать? – облизнув пересохшие губы, спросила Эрна.

Задание оказалось пустяковым. Мерет не будет сидеть за столом вместе с Торвейг и юношами, один из которых может стать ее женихом, да ей это, в общем, не нужно. В кувшине сладкое и пряное ромейское вино, которое Сигват-ярл привез из дальних стран. Эрне следует лишь проследить, чтобы подарок Мерет оказался на столе и чтобы чаши гостей не пустовали.

– Там точно вино? – усомнилась рабыня.

– Точно, – заверила ее Мерет. – Когда будешь открывать, попробуй, оно вкусное. Хочешь, выпей сама чашу. Мой отец преподнес матушке целый бочонок такого.

Эрна не сразу сообразила, что она говорит о Гуннхильд, при которой росла с малолетства.

Вино она, конечно, попробовала, мало ли что. Отпила целых три больших глотка, которые разлились по жилам блаженной теплотой и чуть затуманили взгляд и голову. Эрна решила, что сама разольет чудесный напиток гостям, она рада была услужить Мерет. И очень надеялась, что дочь Сигвата сдержит обещание. Люди называли Мерет доброй.

На пороге зимы дни стояли ясные и очень холодные. Глотаешь такой кристально чистый воздух, запыхавшись, скажем, после пляски с оружием, а он словно обжигает легкие. Торвейг стояла рядом с колодцем. Три ведра с водой ждали ее. Ждали и ребятишки, не упускавшие случая поглазеть на юную берсерку. Ждала Рансу, укутанная в огромный теплый платок. Два трэля, чистившие конюшню, тоже бросили свою работу, когда Торвейг взялась за колодезный ворот.

– Полюбуйся, Силье, – недовольно вздохнула Гуннхильд, кивнув на дочь. Обе женщины уже начали смазывать губы и щеки гусиным жиром.

– Да кому от этого плохо? – Силье пожала плечами. – Сама ни разу в ледяной воде не плавала?

Гуннхильд поджала губы. Она не любила, когда ей напоминали о боевом прошлом. Она неплохо билась и водила свой собственный драккар (который, если уж говорить совсем честно, ей подарил отец, отняв в морском бою у свейского вождя). Гуннхильд редко рассказывала о тех временах, хотя повидала она немало. Может, оттого, что тогда рядом с ней еще не было Рагнара, а значит, и жизни, по сути, не было. Все года, проведенные без него, были как длинная ночь без рассвета. Солнце взошло для Гуннхильд, лишь когда она оказалась в объятиях своего желанного.

Торвейг явно наслаждалась всеобщим вниманием. Неспешно разулась, встала на прибитую морозцем траву, подняла ведро над головой. Резко выдохнула и обрушила на себя студеную воду, ухнула, нагнулась за вторым ведром, быстро вылила и его.

– Ахххха-а-а-а! – закричала берсерка. – Уууууу-уу-у-у!

Ледяная струя пришлась точнехонько в рыжеволосое темя. Рансу поежилась. Это потом она разотрет Торвейг докрасна грубой холстиной да поднесет ей горячего травяного взвара, а сейчас на подругу и смотреть было холодно.

Но вот приехали последние гости, и в Винтерхейме стало многолюдно и весело. Вкусно пахло жареным мясом, чужие кони жевали ячмень и овес в стойлах, чужие корабли сохли на берегу. Торвейг и Рансу бегали смотреть. Атли Берсерк пришел на огромных лыжах, с медвежьей шкурой на могучих плечах. Его громовой голос раздавался по всему двору, он не упускал случая наградить пробегавшую мимо рабыню крепким шлепком пониже спины и успел трижды побиться об заклад, едва осушив чашу, что поднесла ему хозяйка. Торвейг неприязненно взирала на краснолицего шумного Атли, но когда он сказал, что ее волосы подобны лучам вечернего солнца, заулыбалась. Братья Траусти и Скули, веснушчатые и огненно-рыжие, как зимние лисы, жаждали узнать, не возьмет ли их Рагнар в свой хирд. Может, Виглаф с Вигмарром попросят отца, когда тот вернется? Ему не придется стыдиться сыновей Уни! Нарядно одетый Кетиль вежливо заговорил с Торвейг и Рансу, стал рассказывать о своей поездке в Хольмгард. У Кетиля была хорошая улыбка и ровные белые зубы.

– А Валдамара-конунга ты видел? – спросила Торвейг.

– Не довелось, – развел руками Кетиль. – Он, говорят, там и не бывает почти. С тех пор, как принял веру в Белого Бога.

– Какую-какую веру?!

– Ну, ромейскую. Говорят, был некогда славный вождь, именем Крист… Кристас… как-то так. И было у него в дружине всего двенадцать воинов, но все они были отчаянные храбрецы. Люди охотно шли за Кристасом, но как-то раз один из его воинов предал своего вождя и обрек на тяжелую и мучительную казнь. Однако Кристас вел себя мужественно, не просил пощады и не молил о быстрой смерти. За то и был взят на небо.

– Кем взят?

– Ну, я точно не знаю, – смутился Кетиль, – я же не жрец. Одином, наверное, кем же еще. Хоть и погиб он не с оружием в руках. А его последователи носят на шее крест, вот.

Торвейг недоверчиво покрутила головой, но спорить не стала. Обе девушки вспомнили медный крестик на шее убитого Торвейг ночного похитителя. Переглянулись. Финка вздохнула, припомнив события той ночи.