Торгрим дошел до помоста, спустил с могучих плеч мешок. Неловко придерживая его одной рукой, распутал завязки – и швырнул на помост отрубленную голову. Мотнулась по доскам грива белых волос, широко открытые янтарные глаза уставились в небо.

Окровавленный меч Торгрим бросил к ногам берсерки. Одинаково синие взгляды их встретились – глаза в глаза. У Торвейг заалели щеки, это было видно даже через загар, она закусила губу.

– Пойдешь за меня, Торвейг Рагнарсдоттир?

Ответа девушки никто не услышал – он потонул в жутком нечеловеческом вопле. Красавица Мерет рухнула на струганый помост, затряслась, забилась, как в падучей.

– Рунольв, о, Рунольв! – заходилась криком дочь Сигвата. – Мой единственный! Мой любимый!

Девушка вцепилась в свои пушистые косы, будто стремясь выдрать их, потом принялась царапать ногтями лицо. Стоявшая ближе всех Алипия не выдержала – кинулась поднимать. Мерет отталкивала ее, рыдала и визжала, колотила ногами по доскам, потом дико, как безумная, захохотала.

Проняло всех. Сигват-ярл сокрушенно закрыл лицо ладонями, люди молчали. Мужчины смотрели на беснующуюся девицу с чем-то похожим на страх, у Зарева тряслась седая борода. Голова Рунольва скалила зубы в мертвой усмешке. Торвейг и Рансу не могли поверить своим глазам.

– А ну! – Князь Ярослав поднялся со своего кресла. От пронзительных воплей Мерет звенело в ушах. Два отрока двинулись было к девушке, но Отава их опередила. Крепко взяла Мерет за ворот и закатила ей оплеуху. Правая щека девушки немедленно возгорелась огнем, Отава добавила по левой. Дочь Сигвата мигом замолчала и только судорожно глотала воздух, хлопая глазами. Ее вздернули на ноги, подтащили к отцу. Мерет вцепилась в Алипию и не отводила взгляда от головы брата.

– Я ожидал всякого, – медленно проговорил Рёнгвальд, свейский гость, – но такого… – Он подвигал челюстью, будто подбирая слова, но так и не нашел нужных.

– Ты, – теперь Ярослав смотрел на Торгрима, – убил этого человека?

– Я дал ему поединок, конунг, – спокойно ответил кузнец и вдруг шатнулся. За его спиной словно случайно вырос могучий десятник Тур.

– Подтверждаю, – неожиданно разомкнул уста ярл Эймунд. – Это был хольмганг, и все мы, – он повел рукой, – его видели. Честный и славный бой. Рунольв заплатил виру своей жизнью. Об этом когда-нибудь сложат песню.

– Подтверждаю, – эхом откликнулся сотник Буслай, дернул себя за чуб и виновато посмотрел на воеводу. Он пообещал Торгриму молчать и сдержал слово.

Торгрим начал валиться навзничь, его подхватили. Берсерка сорвалась с места, растолкала народ, устроила голову кузнеца у себя на коленях, отерла холодный пот с его чела. Маленькая финка вынырнула сбоку, зашептала что-то успокаивающее, раскрыла свою суму. Торгрим так спешил на суд, что не дал толком перевязать глубокую рану в боку, и теперь она сочилась кровью. Кузнец был силен, как медведь, но бой с Рунольвом дался ему нелегко.

Он долго искал неуловимого сына Сигвата. Торгрим был чужаком в Хольмгарде, но у него появились здесь друзья. Отсидеться в логове, как дикому зверю, Рунольву не удалось, его выследили. Торгрим пришел и встал на пороге, как сама судьба. Сын лесной колдуньи и богатого ярла не стал бежать от боя. Рунольв крепко верил в свою удачу и сам хотел скрестить мечи с воином, что раз за разом вставал на его пути. Мир большой, а им двоим в нем тесно.

– Хольмганг так хольмганг. – Рунольв опасно блеснул своими кошачьими глазами. Повесил на шею кожаный мешочек, опоясался мечом.

Ярл Эймунд, зевая, дружески кивнул Рунольву. Когда сотник Буслай позвал его в свидетели, урманин не стал отказываться. Сигват, судя по всему, крепко запутался. Долг ярла Эймунда, может статься, скоро обратится в пыль. Кто бы ни победил на хольмганге, он, Эймунд, все равно не внакладе.

Еще ярлу хотелось поглядеть, что за смельчак бросил вызов Рунольву. Эймунд провел в походах и сражениях тридцать лет, но не видел никого, кто мог бы сравниться с сыном Сигвата в мастерстве… и жестокости.

Поплыли на остров. Рассветные лучи серебрили воду Ильмень-озера, стояла тишина, только тяжелые капли падали с весел. Рунольв перегнулся через борт, зачерпнул ковшом воды. Развязал свой мешочек, отсыпал на ладонь серого порошка – растертых в труху грибов, весело подмигнул гребцам-урманам. Они, конечно, его не выдадут. А хоть бы и проболтались – назад дороги все одно нет. Торгрим, что ли, откажется биться? Да он упрям, как бык, что упрется рогом – не своротишь. Мерет рассказывала. От Рунольва у нее не было секретов, он прозревал ее душу до самого донышка. Рунольв и Мерет вышли из чрева разных матерей, но все же были сделаны из одного теста. Силой Мерет была ее несравненная красота, в придачу к которой боги наградили дочь Сигвата изворотливым умом и смелостью, какой у обычных девушек не бывает. Когда Мерет впервые разделила с Рунольвом ложе, он понял, что они связаны навек. И еще почуял в золотоволосой красавице знакомое презрение к миру и его законам. Когда Мерет просватали за Виглафа Рагнарссона, ночью с ней был Рунольв. Мерет смогла сделать из ярловых сыновей непримиримых соперников. Они убили бы друг друга, не вмешайся проклятая оборотница. Да, а когда Рунольв поведал сестре, что Торвейг превращается в медведицу, она не испугалась, даже бровью не повела, наоборот, обрадовалась неизвестно чему. Он ведь был среди тех, кто пытался выкрасть финку Рансу ненастной осенней ночью. И уцелел – один из всех. Затаился, видел, как медведица схватилась с кузнецом, как финка саданула его по голове рукоятью меча, а Торвейг осталась нагой в холодном сумраке.

Рунольв до скрипа зубов жалел лишь об одном – что не добил оглушенного Торгрима тогда, ушел, растворился в ночи. Когда Мерет очаровала Вигмарра, брат только посмеялся. Когда она провела ночь с Торгримом, рассердился, сам не зная почему, – и ударил Мерет по лицу. А она взяла его руку, поцеловала и положила себе на грудь.

Он видел, как горела кузня – и тут Мерет не подвела, – но великан Торгрим снова выжил. Даже отрава его не взяла.

А сейчас они плывут на остров биться до смерти. Рунольв прищелкнул языком, бросил в рот еще щепотку порошка, тщательно растер по нёбу. Серое утро быстро наполнилось красками и звуками, обострились чувства, мышцы налились беспощадной силой. Сначала Торгрим, потом Торвейг. И не забыть еще про эту мерзкую финку, пусть отправляется следом. В полночь сын Сигвата раскинул руны – и вещие камни сказали, что Торгрим и Торвейг умрут в один день.

Кузнец ни о чем таком не думал. Он будто взбирался на крутой горный перевал, за которым стоял родной дом. Одолеть последний хребет – и дорога сама ляжет под ноги шелковым платом. Рунольва заждалась старуха Хель в своих мокрых и холодных палатах. За Торгримом сейчас и сила, и правда. Вершить священную месть выпало ему, простому кузнецу, ставшему воином, и Торгрим был горд и счастлив.

Торвейг Рагнарсдоттир, синеглазая берсерка, ждет его.

Кузнецу казалось, что он всегда любил дочь Рагнара, только запрещал себе мечтать о ней. И когда боролись на поясах, от взаимных касаний, ох как далеких от любовных утех, Торгриму будто сыпало горячих углей за ворот.

Короткая купальская ночь разделила его жизнь невидимым рубежом. Торгрим знал, что после жарких объятий Рагнаровой дочери он вовек не пожелает иной женщины, будь она хоть трижды красавица.

Ярость и жажда мести больше не владели его сердцем. Ненависть к Рунольву стала чем-то вроде точильного камня для стального клинка.

Сотник Буслай, глядя на Торгрима, подумал вдруг, что их с Торвейг дети – коли таковые народятся – будут голыми руками сворачивать турьи шеи. Шепотом поделился своей мыслью с десятником и тут же охнул от мощного тычка в ребра.

– Что происходит? – требовательно спросил Рагнар. Он напряженно прислушивался, но за людским гомоном толком ничего было не разобрать. Воевода Радомир подал ему руку и усадил на скамью.

– Твоя дочь любит моего сына, ярл. Но это долгая баснь.

Мерет снова заплакала, но тихо, без криков и заламывания рук. Растрепанные волосы, согбенные плечи, опухшее расцарапанное лицо поубавили ей красоты, но мокрые глаза сверкали не хуже самоцветов.

– Я все расскажу, – без выражения произнесла Мерет, глядя поверх голов, – но только если мне отдадут тело Рунольва и позволят достойно его похоронить.

Алипия осторожно высвободила свою руку, на которой остались синяки от пальцев Мерет, отряхнула запачканную поневу.

Тиун Зарев взглянул на князя, тот – на Рёнгвальда, тот – на Кетиля. Сын Хродмара обратился к Рагнару:

– Дозволишь, ярл?

Рагнар махнул рукой.

Торвейг вскинула было голову, но тут же отвернулась – что там интересного может сказать Мерет? Торгрим открыл невозможно синие глаза, берсерка поспешно вытерла слезы.

– Пойдешь за меня?

– Пойду, Торгрим, да, да… я согласна. Только не умирай, я не могу тебя потерять…

Торвейг вспомнила, как погиб Олаф. Здесь, в гардской земле, в нелепой стычке с проклятыми эстами. Она так же держала его голову и смотрела в глаза.

– Тогда кольцо… – прошептал кузнец.

Торвейг ошалело уставилась на Рансу. Кольцо? То, что она оставила в деревне?

Финка сунула измазанную в крови руку в вырез платья, дернула с шеи плетеный шнурок. В него было ввязано колечко, то самое. Калина тогда его прибрала, а потом, смущаясь, сунула в руки Рансу.

Мерет Сигватсдоттир тем временем остановилась перед князем Ярославом и свейским послом. Плечи ее расправились, сорванный от рыданий голос окреп. Она поведала о лютой ненависти своего отца к Рагнару Рагнарссону, отнявшему некогда у него невесту, Гуннхильд, ее тетку. Сигват забрал себе в голову не просто убить Рагнара, но истребить его род, уничтожить память о ярле из Винтерхейма, лишить соседа и родича всего, что дорого. Трое детей было у Рагнара Рагнарссона, два сына – молодых волка, дочь – отважная валькирия. Гордость и радость.

Сигват и Мерет уничтожили все: дочь стала послушным оружием в отцовских руках. С малолетства живущая в Винтерхейме, Мерет сумела втереться в доверие к Гуннхильд и Рагнару, а когда расцвела – смогла свести с ума обоих близнецов Рагнарссонов. Да и не их одних…

– А Рунольв? – спросил князь.

Мерет взглянула на капли крови на помосте. Голову унес один из отроков.

– Я любила его, – просто сказала она. – И хотела прожить с ним всю жизнь, сколь бы ни отмерили нам норны.

– С братом? – не выдержал Рёнгвальд.

– Лишь по отцу. – Мерет не опустила жгучих глаз. Ей теперь было все равно.

Отава досадливо поморщилась: она почти ничего не понимала. Чего это вдруг у важного урманина сделался такой обалдевший вид? Она протолкалась к воеводе, встала у него за спиной, чтобы лучше слышать, принялась выуживать из памяти слова чужой речи.

Тем же спокойным голосом Мерет рассказала, как похищали Рансу: девушка усыпила собак полученным от брата зельем и открыла ворота, а уж Рунольв с двумя верными людьми утащили связанную финку в лес, но Торвейг проснулась и бросилась в погоню. Да не просто так, а превратившись в медведицу.

Все, кто понял Мерет, посмотрели на Торвейг. Берсерка, стоявшая на коленях рядом с Торгримом, даже бровью не повела.

– Эй, Рагнарсдоттир! – звонко крикнула вдруг Мерет. – Рунольв смазывает свой меч смертельным ядом! Он все равно не выживет, а ты будешь страдать так же, как и я!

– Выживет, – пробасил в бороду Эймунд. – Рунольв сломал свой меч и дрался моим…

– Это чистая рана, в ней нет отравы, – подтвердила Рансу.

– Далее, – кивнул Мерет тиун Зарев. Это ж надо было такое придумать, в медведицу девка превращается!

В историю с Рансу ввязался еще и Торгрим-кузнец, поэтому его тоже следовало наказать. Или просто отвадить от юной берсерки. Однажды Мерет поднялась на рассвете, легкими шагами прошла на морской берег вслед за Торвейг и похитила ее одежду. Подкинула в кузницу и с удовольствием слушала, как ярлова дочь орала, что выпустит кузнецу кишки. Но у Торгрима умер отец этой ночью… и это Мерет принесла на погребальный костер охапку сучьев, не боясь испортить нежных рук.

А потом пришла к Торгриму. Очарованный кузнец рассказал ей о чудесной мази, привезенной отцом из дальних стран. Намазал ладонь и взялся за раскаленный прут. Мерет в восторге всплеснула руками и захлопала в ладоши.

На пиру, куда съехались женихи, Мерет не было – но было крепкое вино, которое она передала Эрне для гостей. Случившееся за праздничным столом превзошло все ее ожидания: набравшийся здоровяк Атли затеял драку. Торвейг, успевшая к тому времени опрокинуть две полные чаши, в нее ввязалась и покалечила Камнелома…

Кетиль уже понял, что будет дальше. С Торвейг нельзя сладить так легко, как с ее братьями, а из всех троих она была для Мерет самой опасной. Девушка-медведица с по-звериному острым взглядом и нюхом да ворожея-финка за ее плечом. Следовало опорочить Торвейг, поселить в людских сердцах недоверие и страх. Тогда-то и пропал Атли Камнелом, а люди потом нашли его разодранное медвежьими когтями тело.

– Это было нетрудно, – улыбнулась Мерет. – Для Рунольва, конечно. Он надел на ноги медвежьи лапы, а на пальцах у него были железные когти. Мой любимый сумел обхитрить всех, и даже судью Гудреда.

Бьярни-охотника ему провести не удалось, но старик сам решил, что ему мерещится, ослаб глазами. В его-то лета…

Тогда в первый раз Торвейг обвинили в колдовстве.

У Кетиля по спине прошел холодок. Нежные уста Мерет складно говорили о чудовищных деяниях, но даже тени раскаяния не было на ее светлом челе. Как такое возможно?

Дальше тоже все сложилось само собой. Роковая охота, смертный бой близнецов Рагнарссонов. Мерет была уверена, что потрясенный предательством невесты Виглаф не выстоит против брата… но тут проклятая финка призвала на помощь подругу: и рыжая медведица явилась будто из ниоткуда. И вот уже Вигмарр, чуть не убивший Виглафа, лежит с проломленной головой, а у нагой оборотницы на руках братнина кровь. А там уже примчались и охотники во главе с Рагнаром.

К суду богов Мерет подготовилась загодя. Она давеча приметила, куда Торгрим убрал склянку с мазью, проскользнула в кузницу, забрала. Несколько шагов она пронесет уголь, не почувствовав боли. Совсем как Рунольв, ее возлюбленный брат, отмеченный богами.

Когда Эрна собиралась нести еду кузнецу, Мерет удалось всыпать туда отравы. Для верности они с Рунольвом, который воистину умел исчезать и появляться подобно бесплотному духу, подожгли кузницу, но Торгриму и тут удалось избежать смерти.

Когда Рунольв пришел забрать жизнь Виглафа, его постигла неудача. Рансу, ведунья-финка, ставшая Торвейг живым щитом, почуяла беду.

А вот у Мерет все получилось, как она задумала. И скоро Торвейг Рагнарсдоттир была объявлена вне закона, стала нидингом, никем.

Берсерка больше не встанет на защиту родного дома, Винтерхейму не выстоять.

И тогда Рунольв нанес свой удар.

– Что еще вы хотите знать? – Голос девушки зазвучал глухо, надтреснуто. Мерет держалась долго, но силы ее были на исходе. Рунольва нет, а значит, солнце в высоких небесах будет светить всем, кроме старшей дочери Сигвата из Рогаланда. Она хотела лишь одного – дышать дыханием любимого и вовек не размыкать рук. Кто же знал, что им будет отпущено так мало?

Мерет села на помост, обхватила колени руками, занавесила волосами заплаканное лицо. Зато заговорил Сигват-ярл, будто ворон закаркал.

– О моей мести, – сказал купец, – люди будут говорить долго. Скальды сложат песни и споют их ярлам и конунгам.

– Песни складывают о достойных и славных деяниях, – немедленно ответил Кетиль Книжник. – Вероломных предателей в них не чествуют!

– Тебя, щенка мокроносого, забыли спросить!

– Я женюсь на твоей дочери, ярл, – негромко сказал сын Хродмара. – На Кельде. Наверное, тебе стоит знать.

Сигват замолк.

Князь Ярослав поднял руку, народ притих. Солнце стояло не по-осеннему высоко.

– Ярла Сигвата… – Князь откашлялся, с досадой вытер губы рукавом. Собственный голос вдруг показался ему ломким, как у отрока. – Ярла Сигвата выдать головой Торвейг Медведице. И ее отцу, ярлу Рагнару. Со всем добром, что при оном ярле сыщется. Что до этой девицы… – Мерет подняла голову, сверкнула зелеными очами, – пусть посидит пока в порубе. До погребения этого… как его… – Ярослав небрежно указал на то место, где лежала голова Рунольва. – Потом пусть тоже Рагнар с Торвейг решают, они в своем праве.

Ругая саму себя, Алипия потянула Мерет за рукав, подняла на ноги, та тяжело оперлась на ее плечо. Алипия стояла, пока красавице не стянули руки за спиной. Мерет выглядела успокоенной, слезы ее высохли, лицо просветлело. Гардский конунг не обманул, Мерет дадут достойно похоронить любимого, а потом пусть Торвейг хоть на куски разрежет, если ей надо.

Сигвата никто не связывал, он так и сидел на помосте. Молодцы Буслая подняли Торгрима, уложили на подвернувшуюся телегу, кто-то взял лошадь под узцы. Народ потянулся по домам. Добрым новгородцам разговоров теперь хватит не на одну седмицу.

Алипия спохватилась: нужно бежать на помощь Ефросинье, вон сколько народа во двор валит, а она стоит, ворона, по сторонам зевает. Потерла синяки на запястье, опустила пониже вышитый рукав – принарядилась на службу, как всегда. Нагнулась отряхнуть подол, выпрямилась – и чуть было не ткнулась лбом в плечо десятника Тура.

– Давно таких смелых девок не видел. – Он усмехнулся в усы. – Пойдем, провожу, что ли…

Алипия чуть было не оглянулась через плечо: кому он это говорит, неужели ей, нескладехе? И взаправду ощутила себя смелой, почти как Торвейг. Покраснела маковым цветом, кивнула.

Ярл Сигват шел, еле переставляя ноги, уперев глаза в землю. Все кончилось так быстро… был у него сын, была дочь. Мерет было жаль, и Рунольва тоже, но больше всех Сигват жалел себя… и еще Гуннхильд. Она покинула этот мир, и последний взгляд ее, брошенный на Сигвата, был полон ярости и презрения. Какой лютой смертью казнит его Рагнар? Наверное, тоже захочет выколоть глаза. Или врежет «кровавого орла», как своему первому врагу, убийце сестры. Рагнар и Освальд искали его десять лет, и про них, кажется, сложили песнь.

Человек милосерднее Рагнара и то не простил бы, а ярла Винтерхейма милосердным никто не называл.

На мосту Сигват споткнулся, упал, больно ушибив колено. Сзади засмеялись. Они все шли за ним: Рагнар, Кетиль, гардский ярл, высокий, как ясень, еще воины. Торвейг вместе с неразлучной финкой было не видно. А что, если…

Сигват побежал. Не выждав удобного момента, а спасаясь от смерти – как бежит зверь в лесу, нутром чуя идущего по следу охотника. Купец сроду не бегал быстро, но, к его великому удивлению, в ногах появилась невиданная ранее прыть.

Кетиль Книжник и сам потом не мог ответить, как в руках Рагнара оказался топорик, с которым Кетиль не расставался. Сын Хродмара попадал в цель хорошо если три раза из пяти, но оружие было подарком от ярла Рёнгвальда, вот Кетиль и заказал у местного усмаря крепкую петлю на пояс.

Говорили, что Рагнар Рагнарссон в молодости мог бросить топор так, что он срежет с головы прядь волос, не коснувшись кожи. Ярл был слеп, но тело и руки все помнили. Сигват бежал задыхаясь, его подошвы тяжело шлепали по доскам.

– Повернись лицом к смерти! – грянул голос Рагнара.

Купец, конечно, и не подумал остановиться. Свистнул в воздухе топор, пущенный рукой, не знавшей доселе промаха. Отточенное лезвие с силой ударило Сигвата под лопатку, раскололо кость. Беглец упал, изо рта его хлынула темная кровь, вымочила ухоженную бороду. Схватить его не успели – Сигват приподнялся, сделав последнее усилие, и с криком рухнул вниз. Серые волны Волхова сомкнулись над его головой.

Воины вполголоса переговаривались, обсуждая бросок. Некогда на пиру богов слепой Хед дротиком из омелы поразил прямо в сердце светлого Бальдра – но его руку направил злобный Локи. Как бы то ни было, месть свершилась. Давящая на плечи тяжесть стала чуточку легче. Теперь ярла Сигвата будут судить боги.

К вечеру во дворе Торвейг было не протолкнуться. На деревянные козлы уложили длинные доски, поставили лавки. Откуда ни возьмись появился бочонок пива. Жарилось мясо, в печи подходили пироги. Прав развел большой костер, рядом с ним сидели воины из сотни Буслая, передавая друг другу ковш.

Воевода Радомир разыскал Отаву, и теперь бортница скупо рассказывала о своем житье-бытье.

– Сын с дочерью? – Радомир указал взглядом на Чеслава. Калина по собственному почину пошла помогать Ефросинье с Алипией и теперь несла на стол огромную миску с солеными груздями.

– Сын. И твоя племянница, Белоярова дочка, Калина. Моя Чеська дома осталась на хозяйстве.

Отава лопатками ощущала просящий взгляд сына. Ладно, уговор ведь дороже денег.

– Славку в отроки возьмешь? Думаю, будет не самым худшим.

Парень справный, чего не взять. Ишь, глаза-то загорелись.

– У меня, – Белояр сам себе удивился, – тоже есть сын.

– Приводи. – Радомир кивнул. – Вдвоем веселее будет.

Вот Булгак-то обрадуется! Чеслав немедленно утонул в мечтах о том, какими ратными подвигами они с другом прославятся. И с каким восхищением посмотрит на него красавица Лазоря.

Торгрим очнулся, приподнялся на локтях. Жар от раны кружил ему голову, но не так сильно, как близость Торвейг: берсерка сидела на полу, уложив буйную голову на руку кузнеца. В горнице было темно, но Торгрим разглядел колечко на ее мизинце. Рансу-финка дремала у порога, свернувшись клубком на коврике, как кошка.

Гуннару, сыну Свена, уже минуло восемнадцать лет, он считал себя взрослым мужчиной и опытным воином: в двух сражениях побывал. Охранять Мерет Сигватсдоттир по жребию выпало ему. Гуннар глядел на полную луну в косматых облаках и пытался сложить вису о поединке Рунольва и Торгрима. Эймунд-ярл недаром взял его с собой.

Их всех поразила нечеловеческая быстрота Рунольва, но Торгрим стоял, как могучий утес, о который разбиваются самые яростные волны. Гуннар стоял близко и видел, как в янтарных кошачьих глазах Рунольва заплескался страх. Это случилось, когда клинок в руках сына Сигвата сломался пополам, в очередной раз встретившись с мечом Торгрима. Как ни странно, кузнец не бросился на безоружного противника. Ярл Эймунд дал ему свой, и Рунольв замолчал – а до этого бесконечно сыпал насмешками и оскорблениями, надеясь вывести Торгрима из себя. Кузнец из Винтерхейма с самого начала не сказал Рунольву ни слова. Он вынес сыну Сигвата приговор и пришел забрать его жизнь.

Они кружились по утоптанной траве, клинки высекали искры. Гуннар не заметил, как Торгрим получил рану, только увидел довольную усмешку на бледном лице Рунольва. Вслед за этим голова с динными белыми волосами слетела с плеч. Гуннар только потом понял, что Торгрим глубже напоролся на меч, чтобы уж достать Рунольва наверняка…

Виса не складывалась, слова разлетались стайкой вспугнутых птиц. Гуннар услышал тихий стук, заглянул в маленькое оконце под крышей. Что ему эта девка сделает?

– Тебе чего?

– Воды, – шепнула Мерет.

Гуннар поневоле засмотрелся на водопад ее волос: распустив шелковые косы, Мерет проводила по ним серебряным гребнем. Заметив его взгляд, красавица лукаво улыбнулась, протянула гребешок.

– Хочешь, возьми. Невесте подаришь.

Гуннар нахмурился. Шутки шутить она, что ли, вздумала?

– Воды принесу, – сказал он мрачно.

Мерет приняла из рук Гуннара кружку с ледяной колодезной водой. Утолив жажду, поклонилась. Снова протянула гребень.

– Возьми.

– Не надо. – Гуннар отвернулся.

Невесты у него не было. Вот зазвенит в мошне серебро, тогда можно свататься, а голодранец вроде него кому нужен? Та же Мерет, ярлова дочь, в его сторону и не посмотрела бы.

От глубокого взгляда зеленых глаз красавицы ему стало не по себе.

– Ты что-то говорил там, за дверью…

– Вису хотел сложить, – буркнул Гуннар. – Про бой твоего брата с его кровником.

– Так ты скальд? – Мерет взглянула с интересом.

– Хочу им стать. Когда-нибудь.

Мечом махать кто хочешь может, а вот даром складывать песни боги награждают не каждого. Скальд станет желанным гостем на пирах, к его словам прислушаются и знатные ярлы, и прекрасные девы.

– Рунольв заслуживает, чтобы о нем помнили, – серьезно сказала Мерет.

Гуннар переступил с ноги на ногу. Кружка с водой опустела, но уходить молодой воин не спешил. Зеленый взгляд Мерет очаровывал, притягивал. В эти очи хотелось смотреть не отрываясь. Выражение бледного и грустного лица девушки задевало в душе какие-то тайные струны. Гуннар видел суд, но тут подумал, что уж не так сильно Мерет и виновата: просто стала оружием в руках отца. А любовь… за нее ведь не судят.

– А ты? – внезапно охрипнувшим голосом спросил Гуннар. – Кто будет помнить о тебе?

Мерет поежилась от холода, плотнее запахнулась в темный плащ.

– Может, кто и вспомнит. Особенно если ты поможешь мне, скальд.

Гуннар протестующе взмахнул рукой. За кого эта красавица его принимает?

– Я не попрошу свободы, идти мне все равно некуда. И ничего постыдного делать тебе тоже не придется. Слушай…

* * *

До рассвета было далеко. Траву уже обметало изморозью, год поворачивал на зиму. Скоро и снег ляжет. Здесь, у гардов, конечно, зима не такая суровая, как в земле фьордов. Во дворе протяжно завыла собака. Гуннар решился.

Арнульф вознамерился во что бы то ни стало оправдать доверие своего родича-ярла, а потому взялся за порученное ему погребение Белого Рунольва с небывалым запалом. Рана в ноге никак не хотела заживать, и воин хромал, опираясь на палку. Эймунд сказал, что нужно похоронить Рунольва как подобает. Сын он Сигвату или не сын, Один его ведает, а что колдун – так это наверняка. Ну как зачнет являться к живым и грозить бедой? А то и за собой кого-нибудь утянет. Того же Арнульфа, если он не справится должным образом.

Урмане из хирда вырыли на острове, где погиб Рунольв, глубокую – в пять локтей – ямину. На дно установили наскоро слаженный киль корабля, нос смотрел в сторону Ильмень-озера. Постелили доски, поставили маленький шатер, что станет беловолосому воину последним домом. Скегги сказал, мол, совсем неплохо, что Торгрим отрубил Рунольву голову: авось колдун не встанет из кургана. И еще хорошо, что могила на острове посреди могучей быстрой реки. Арнульф осек болтуна, но у него самого на сердце было неспокойно.

Они принесли в дар мертвецу нарядную одежду и новые сапоги, положили оружие: собственный Рунольвов лук и полный тул стрел, нож, короткое копье. Выставили кувшины с пивом и скиром, добавили свежий хлеб. Арнульф самолично вынул из мешка с солью отрубленную голову, приложил ее к телу, а рану прикрыл широкой серебряной гривной. Рунольв лежал как живой, только выглядел старше своих лет. Родич Эйольва стиснул во влажной ладони оберег-молоточек.

Для тризны тоже все было готово, ярл Эймунд не поскупился. Если мстительный дух Белого Рунольва и вернется тревожить живых, то уж точно не потому, что пир был бедным. Арнульф же переговорил с Буслаем, которого на дух не переносил: с почтением, как самого знатного ярла, позвал на тризну. Рассчитывал, конечно, что гардский сотник откажется. Неугомонный Буслай подергал себя за чуб:

– Отчего же не прийти, придем. За вами, урманами, глаз да глаз. Хоть за живыми, хоть за мертвыми.

Красавицу Мерет привели на пристань, исполняя данное обещание. Путы с нее сняли – бежать девице некуда, люди вокруг. Зеваки потом скажут, что дочь Сигвата выглядела как невеста, ждущая встречи с горячо любимым женихом, радостная и гордая. Мерет умыла лицо, заплела волосы, на щеках ее играл румянец. Гуннар думал, говорить ли девушке про смерть отца, и решил промолчать, если сама не спросит. Мерет заметила в толпе высокую Алипию, кивнула, узнавая, чуть склонила голову. Алипия махнула рукой, будто на прощанье, зарделась. Великан Тур вчера пришел к святой Параскеве и долго беседовал с отцом Спиридоном на ступенях храма. Прав сказал, будто бы про нее, Алипию, спрашивал: чьих, мол, девка да откуда родом. Голова и по сию пору сладко кружилась, как вспомнишь. Если бы не поведение Мерет на суде, витязь из дружины и не взглянул бы на такую, как Алипия.

Мерет устроилась на корме, запахнулась в плащ и устремила взгляд на реку. «Скоро увидимся, Рунольв, подожди немного». Свесила тонкую руку за борт, ощутила ладонью обжигающе холодную воду.

– Смотри, чтоб топиться не вздумала, – вполголоса приказал Арнульф Гуннару. – Глаз с нее не своди.

– Не сведу, – тихо ответил Гуннар. Поправил лук за плечом, подставил разгоряченное лицо осеннему ветру.

На Мерет, впрочем, смотрели все. Но только Гуннара, сына Свена, то колотило ознобом, то бросало в жар. Сколько бы зим ни отмерили ему справедливые норны, ночь с Мерет Сигватсдоттир, прекрасной, как сама Фрейя, он будет помнить до смертного часа. Будто уловив его мысли, красавица послала Гуннару улыбку. Потом провела рукой по лицу, будто стирая веселье. Взгляд зеленых глаз стал тяжелым, требовательным: ты обещал.

Гуннар помнил. Он сдержит слово, чего бы это ни стоило. У мужчины только один язык, и он не лжет. Только бы ветер не стал помехой.

Он подал Мерет руку, помог выйти из лодки. Дочь Сигвата оступилась второпях, вымочила платье и ноги, но даже бровью не повела. Первая подбежала к открытой могиле, замерла на краю. Не закричала, не заплакала. Долго смотрела в мертвое лицо полубрата.

– Ты уж дождись меня, Рунольв. Недолго осталось.

Затянутое облаками небо посыпало мелким косым дождем. Урмане Арнульфа вынесли пузатый бочонок, наполнили чаши. Поднесли и Буслаю с его воинами – сотник взял с собой пять человек. Все молча выпили.

Буслай знал, что на тризнах положено много говорить о том, кто умер, вспоминать его славные деяния, смеяться и петь песни. Тогда дорога из мира живых в мир мертвых будет легкой и веселой. Но о Рунольве молчали даже свои, урмане. Мерет до дна осушила свою чашу, щеки ее раскраснелись. Дочь Сигвата сидела наособицу, будто уже не принадлежала этому миру. Как Рунольв.

– Что с ней будет? – негромко спросил Арнульф.

– Медведица, верно, заберет, – ответил Буслай. – Может, в холопках оставит, может, шею сломает, ее право.

Арнульф засопел:

– Жалеешь?

– Красивая девка. И роду знатного.

«И с братом соложничала», – мысленно продолжил сотник. И подумал вдруг о скромной молчаливой девушке из лесной деревни, что приходилась воеводе Радомиру родной племянницей.

– С финкой сначала поговори, если замыслишь чего, – посоветовал он урманину. – К Медведице сразу не суйся, целее будешь.

Когда бочонок опустел наполовину, Мерет встала, снова подошла к могиле, встала в ногах у мертвеца. Сняла пояс, бросила наземь. Гуннар понял: пора. Он вскочил, схватил заранее приготовленный лук. Первая стрела лишь оцарапала шею Мерет, зато вторая вошла точно под сердце. Дочь Сигвата раскинула белые руки, будто для объятия – и повалилась в яму.

«Вот и я, любимый. Дальше пойдем вместе».

Буслай первый оказался у могилы. Голова Мерет лежала на груди Рунольва, ее кровь вымочила ему рубашку.

Побледневший Гуннар бросил лук, Арнульф ударил его в лицо, осыпая яростной бранью. По знаку сотника его воины растащили урман.

– А ну!

– Я поклялся, – просто сказал Гуннар, которого кое-кто называл скальдом. – Ей, Мерет Сигватсдоттир.

Буслай дернул себя за чуб: ну, дела. Говорят, у урман такое случается – иногда жены и наложницы добровольно следуют за своим умершим мужем и господином. Но Мерет? Если бы не видел собственными глазами, не поверил бы.

Дождь превратился в ливень. Оскальзываясь и ругаясь себе под нос, урмане насыпали над могилой невысокий курган. Вот и все.