Они с Кетилем проговорили чуть не до утра, сидя на поляне у догорающих углей. Время от времени Книжник оживлял костер, подкидывая сухой лесины или лапника. Когда отблески пламени выхватывали из темноты лицо Кельды, она казалась похожей на Мерет. Только не было в ней – Кетиль сразу это понял – горделивой уверенности в собственном превосходстве. Юная красота Кельды казалась раненой, надломленной. Чуткое на чужую беду сердце Кетиль унаследовал от матери: у хозяйки Фьорда по сей день каждый мог найти место у очага и ночлег. Прижимистый Хродмар ворчал, вздыхал, но в открытую не спорил. Старшая сестра Кетиля, Сванхвит Колючка, полностью поддерживала мать. Колючкой ее прозвали за острый и резкий язык. И еще за то, что всех женихов отвадила, а ведь дочери Хродмара уже перевалило за двадцать.

Кельда говорила долго и тяжело. Она молчала долгих двенадцать лет – соловьем, что ли, петь? Временами хмурила гладкий лоб, мучительно подыскивая слово, помогала себе руками. Кетиль ее не торопил. С тем, что он услышал, не так просто было примириться. И пережить.

Кельда начала сразу со смерти Гуннхильд и с того, что ребенок – ее. Сын Рагнара, брат Торвейг, Виглафа и Вигмарра. Дальше рассказ стал путаным, но Кетиль все равно слушал затаив дыхание. Ей непременно надо попасть к ярлу Оттару, а Иде погибла, но Торвейг, говорят, живая, Рунольв ее ищет. Мерет сказала, что она убила брата. Мерет добрая и красивая, заступилась за Кельду перед Рунольвом и подарила серьги, а Сигрит с Уной – злые жабы. Про Рунольва говорят, что он колдун, его все боятся, но она, Кельда, тайком прокралась в его дом и похитила – посмотри-ка, Кетиль! – его железные когти.

Дочь Сигвата понимала, что этот юноша, которого за ученость прозвали Книжником, мало радости находит в беседе с ней, косноязычной дурнушкой, вон аж в лице поменялся три раза. Так пусть видит, что она хотя бы смелая – не испугалась полубрата-колдуна. Сигрид с Уной лишний раз и посмотреть в сторону его дома боятся.

Кетиль вертел в руках стальную вещицу. Порезал палец, по-мальчишески сунул в рот. Можно такими разодрать живот человеку и выпустить кишки? Да, если ты достаточно силен. Или если человек уже мертв. Или пьян до потери сознания и не может сопротивляться. Со стороны это будет выглядеть как встреча с медведем-шатуном…

Кто в Винтерхейме напал на Виглафа и Гуннхильд, уж не Рунольв ли? Одного из убийц так и не поймали, ушел через подкоп. Кто сделал этот подкоп? Мерет помогла? У Кетиля голова пошла кругом: может ли человеческое сердце вместить столько коварства и лютой злобы? Но теперь хотя бы ясна причина: на путь предательства Сигвата толкнула зависть к Рагнару, удачливому сопернику, – и он решил расправиться со всем его родом. Теперь ясно, почему Мерет оклеветала Торвейг. Дочь Сигвата столкнула влюбленных в нее близнецов, горячий и вспыльчивый Вигмарр напал на брата – но сестра встала у него на пути.

Надо поворачивать назад. Он расскажет отцу все, что узнал сейчас. Потом выйдет на тинг. Если не найдет справедливости, отправится к самому конунгу. Олафу, правда, сейчас не до того – у него вышло немирье с конунгом свеев, тоже Олафом, прозванным Шетконунгом, Рёнгвальд писал. Один раз Кетилю случилось оказать родственнику двух королей – свеев и норвегов – важную услугу. Рёнгвальд Ульфссон, властитель обширного Вестергётланда, умел помнить добро. Так и вышло, что могущественный ярл-христианин завел дружбу с мальчишкой из Фьорда. В последнем письме Рёнгвальд сообщал, что едет в Гардрики послом к конунгу Ярицлейву, и приглашал Кетиля присоединиться к нему.

Сын Хродмара решил, что приглашение примет. Ему очень нравился гардский Хольмгард, да и на конунга поглядеть интересно. Ярицлейв, возможно, станет когда-нибудь королем русов. Опять же, заручиться поддержкой Рёнгвальда Ульфссона против Сигвата уж точно не будет лишним. Предыдущий конунг, Олаф Трюгвассон, Сигвату благоволил…

Перед самым рассветом Кельда внезапно провалилась в тяжелый сон: закрыла глаза на полуслове и начала клониться набок, не выпуская, впрочем, ребенка. Силы оставили ее. А Кетиль уже начал было полагать, что девчонка сделана из железа и сыромятных ремней. Кетиль подложил ей под голову свою куртку, укрыл одеялом, осторожно взял мальчика. Торвард Рагнарссон требовательно смотрел на него синими глазами, взгляд был полон недетской серьезности.

Когда небо стало золотым, сын Хродмара принял решение. Привыкший быть честным с собой и другими, Кетиль умел смотреть в лицо правде, даже если эта правда была ему не очень по нутру.

Торвейг Рагнарсдоттир вряд ли сможет его полюбить. Кетиль не воин и не герой, каким был Рагнар, с Торвейг они сделаны из разного теста. В лучшем случае он сможет стать берсерке добрым другом.

А Кельде он пообещал спасение и защиту.

Кетиль представил лицо отца, когда он привезет во Фьорд Кельду и назовет своей невестой. Послушный сын исполнил отцовскую волю и посватался к дочери Сигвата-ярла. Кетиль звонко расхохотался, но спящая девушка даже не шевельнулась.

Если Кельда согласится, то пару лет она поживет во Фьорде под опекой Сванхвит и матушки, а потом можно будет и свадьбу играть. Она ведь девчонка совсем. А если откажется? Или пойдет за него, потому что ей деваться некуда и в родном доме страшнее, чем в чужом?

Отец часто с неодобрением говорил Кетилю, что он слишком много думает. Да еще и берется решать за других.

– У моего отца большой и богатый двор, – так Книжник начал трудный разговор, когда Кельда проснулась, – не такой, как у ярла Сигвата, но там живут хорошие люди.

Кельда смотрела на него ясными зелеными глазами.

– Я буду рад, если ты согласишься стать моей женой… не сейчас, конечно же. Через два или три года, когда подрастешь. Но ты должна знать, что на суде я буду свидетельствовать против ярла Сигвата, твоего отца. Он сотворил черное дело и должен ответить за это! Потому что хуже предательства нет ничего.

Девушка улыбнулась.

– Я согласна, – просто сказала она. – У нас даже имена похожие, Кельда и Кетиль. Только ты ученый, а я совсем глупая. Я нигде не была, ничего не видела. Тебе будет очень скучно со мной.

– Еще побываешь, – Кетиль махнул рукой, – не беда. И знаешь, глупец обычно считает себя умнее всех прочих. У моей сестры есть книги. Если захочешь, она научит тебя читать и писать. А еще ты смелая и красивая!

У Кельды из глаз брызнули слезы: никто еще не называл ее красивой. Боги явили великую милость к младшей дочери Сигвата, ее мечты начали сбываться, стоило только выйти за порог. Она обретала новый дом взамен оставленного.

– У меня нет приданого, – продолжала Кельда. И вздохнула, припомнив тяжелые сундуки, куда сестры складывали нарядные платья.

– Тогда, наверное, самое время сделать тебе подарок, – улыбнулся Кетиль. – Я ведь свататься ехал не с пустыми руками.

Этот молодой ярл и правда хочет взять ее в жены! Не красавицу Мерет, не Сигрид или Уну, а ее, дурнушку Кельду. И сын госпожи Гуннхильд, ее маленький племянник, теперь не умрет.

– А Торвард? – выплывая из сладких грез, требовательно спросила девушка.

– Никто его у тебя не отнимет, – уверенно сказал Кетиль. – До тех пор, пока не вернется Торвейг.

– А если не вернется?

– Вырастим как собственного сына. Он нам не чужая кровь.

Торгрим не возвращался, берсерка мрачнела день ото дня. Эрну похоронили на высоком берегу Волхова, поросшем редким лесом, уложили под раскидистой старой березой. Справили тризну: по ней и по Нелюбу разом (тело кожемяки воины из дружины передали родне). Вход в тот проклятый двор, где творились непотребства, заколотили, навесили княжескую печать. Ждали обещанного суда.

Ефросинья так и осталась у Торвейг. С ней тоже заключили ряд, и теперь девушка осваивалась в небольшом хозяйстве берсерки. Рансу обещала научить ее готовить скир, как это делали в Винтерхейме.

Торвейг избывала свою тоску как могла: до полусмерти выматывала себя на дружинном дворе, без устали махала мечом и топором, пропадала на конюшне. Она похудела, щеки запали, глаза блестели от непролитых слез. Вечером финка Рансу расчесывала ей волосы. Почти каждую ночь Торвейг тянуло в лес – и она убегала из города, облачалась в звериную шкуру и до рассвета носилась по лесу, оставляя отметины вершковых когтей на древесных стволах. Где ты, Торгрим-кузнец?

Рагнар Рагнарссон сидел во главе стола, как было всегда заведено. Он первый брался за ложку, первый поднимал чашу. В доме дочери ярл нашел любовь и почет, рядовичи кланялись ему, как самому знатному боярину, но измученная душа его рвалась в Рогаланд, на знакомые с детства скалистые берега, изрезанные бесчисленными фьордами. Засыпал Рагнар лишь после нескольких кружек темного хмельного пива: Ефросинья нацеживала из бочонка, не смея ослушаться.

Князь Ярослав же начисто забыл о данном воеводе слове: его одолевали иные заботы. Высокий киевский престол опустел, кто займет его? У Владимира Святославича осталось двенадцать взрослых сыновей, из них половина готовы немедля ввязаться в борьбу за власть. Первым из них будет, конечно, опальный Святополк. За его спиной непомерное властолюбие и войско новоявленного родича – польского короля. А он, Ярослав, что же? Новгород – второй после Киева град. Буйная урманская дружина недаром ест здесь хлеб и пьет пиво.

Смерть отца освободила Святополка из узилища, куда он был брошен крутым на расправу Владимиром, развязала ему руки. Скоро-скоро заплещутся на ветру польские стяги, застучат копыта польских коней по киевской земле. Помешать брату занять киевский престол он уже не успеет, время упущено. А вот сбросить Святополка – вполне. Исполчаться на брата? Да полно, единокровный ли брат ему Святополк? Или, как говорит Будый, всего лишь двоюродный? А хоть бы и родной – Ярослав готов был встретить в чистом поле отцовскую дружину, так неужто здесь отступит? Прав на киевский престол у него не меньше прочих.

Так долго нет ответа от Бориса. Окопался в своем Ростове, да только остаться в стороне не выйдет. Ярослав припомнил, что Борис был любимцем отца. Может, они с братом Глебом тоже сейчас собирают рать?

Со дня на день придет свейское посольство: ярл Эймунд устроил, о чем не устает напоминать. Свейский король Олаф посылает своего набольшего боярина, чтобы сговорить старшую дочь за Ярослава. Юная Ингигерд, говорят, умна не по годам и хороша собой. Недаром взять ее в жены жаждет Олаф Толстый, норвежский правитель. У урман что ни король, то Олаф.

Будый прав: рано или поздно князю надобно подумать о женитьбе, не будешь же ходить вечным вдовцом. Ярослав поймал себя на том, что даже лица своей жены не помнит, кануло в глубины памяти. Любил он ее? Наверное, да. Но роду нужно продление, а у Ярослава только один сын, и тот слаб здоровьем. Ингигерд, свейская принцесса, станет его женой и залогом дружбы с могущественным северным конунгом. Правда, норвежскому Олафу эта женитьба станет занозой в боку, ну да у свейского короля есть еще одна дочь, договорятся как-нибудь. Из урманских девушек знатного происхождения выходят хорошие княгини: вот и отец первой женой взял ярлову дочь Олаву.

Свейские гости прибыли, когда на деревьях уже покраснели листья. В ненастный ветреный день батюшка-Волхов принес и поставил у берега три длинные ладьи. Первым по сходням спустился осанистый краснолицый муж в собольей шапке: ярл Рёнгвальд, посол.

Кетилю Хродмарссону тоже выпала честь преломлять хлеб с гардским конунгом: ярл взял его с собой на пир. Молодой урманин держал себя просто, но с достоинством, был способен поддержать беседу на любую тему. Когда один из гардских ярлов предложил сыграть в шахматы – здесь тоже любили диковинную заморскую игру, – Рёнгвальд вытолкнул вперед Кетиля, да еще дружески пихнул в бок, смотри не оплошай! Кетиль выиграл три раза из четырех – и снискал тем самым глубокое уважение новгородского боярина Лесоты.

Дождавшись, когда у Рёнгвальда сладилось дело – иначе и быть не могло, – Кетиль заговорил о своем. Рассказ парня свейского ярла потряс, он даже не сразу поверил сыну Хродмара (и это Кетиль еще умолчал о том, что Торвейг оборотница). В то, что Торвейг берсерка и может помериться силой с любым воином, во всяком случае, не поверил. Кетиль, конечно, приврал для красного словца, ладно, с кем не бывает.

Встретился с ярлом Эймундом на Поромоновом дворе, они были старые знакомцы. Долго обнимались, хлопали друг друга по плечам, мочили усы в хмельном меде. Рёнгвальд, пребывая в прекрасном расположении духа, думал распотешить приятеля и передал ему выдумку Кетиля про девку-валькирию, что еще двадцати лет не отсчитала. Эймунд, против ожидания, смеяться не стал.

– Парень не соврал. Эта рыжая валькирия всем нам поперек горла, – помрачнев, сказал ярл. – Такое творит!

– Она что же, здесь? – моргнул посол.

– Здесь, чтоб ее тролли забрали. Конунгу служит.

Рёнгвальд не мешкая распрощался. Конунг Ярицлейв позволил ему поехать в детинец, в провожатые нарочно дал Радомира. Воевода за последние дни надоел хуже горькой редьки со своим судом, так пусть делом займется, покажет своих молодцев урманскому боярину.

Кетиль не то чтобы горел желанием любоваться гардскими воинами, но Рёнгвальду отчего-то взволилось, разве откажешься сопровождать ярла? Выдвинулись вместе с воеводой Радимейлом, в чьем облике Кетиль нет-нет да и угадывал черты… хм, великана Торгрима, кузнеца из Винтерхейма. Книжник тер глаза и смеялся над собой: эк у тебя, Кетиль, воображение разыгралось – в каждом встречном мерещится привет из прошлого.

Нарядно одетые гости привлекали внимание, народ на улицах кланялся. Рёнгвальд лукаво поглядывал на Кетиля, прятал усмешку в густых усах. Сын Хродмара беспокойно оглядывался. Но вот зазвонили к празднику колокола у Святой Параскевы, веселый перезвон наполнил прохладный воздух, а солнце рассиялось совсем по-летнему. И тревога оставила Кетиля, испарилась, как роса поутру, а душа наполнилась радостным ожиданием. Шумный и пестрый Хольмгард очень нравился сыну Хродмара. Завтра он пойдет на торг, купит что-нибудь для Кельды. Теперь у Кетиля есть невеста. И, кажется, названый сын. Услышав историю Кельды и Торварда, отец будто онемел, только двигал туда-сюда густыми бровями. А вот матушка прослезилась, прижала дочь Сигвата к своей пышной груди. Даже Сванхвит, что прозывалась Колючкой, утерла глаза и протянула Кельде руку.

Рёнгвальд чаял удивить своего юного друга, но Торвейг справилась сама. Она была первой, кого Кетиль увидел во дворе дружинного дома. Берсерка только что разогнала по углам двоих молодых воинов, небрежно бросила на землю затупленный меч, стащила с головы шлем, вытряхнула полураспущенную косу. Убрала волосы со взмокшего лба… и уставилась прямо на Кетиля.

Сын Хродмара чуть не свалился с коня.

Рёнгвальд, не выдержав, захохотал и стукнул Радомира по спине: какова встреча, а?

Воевода хмуро и невпопад ответил, что если князь не даст им справедливого суда, то новгородский двор ярла Сигвата Торвейг возьмет приступом – и права выйдет по всем законам. А он, Радомир, ей поможет. Да и помимо него сыщутся охотники.

Рёнгвальд снова удивился безмерно: как, и Сигват здесь? Уж верно, неспроста судьба свела их всех в Хольмгарде.

Торвейг отправила шустрого отрока предупредить Рансу и Права. Дорогой гость на пороге, встречайте!

Рёнгвальд тоже не отказался от приглашения, ему было любопытно посмотреть, как живет дева-воин. И вновь Радомиру пришлось преломлять хлеб с урманами. Буслай тоже был зван, но отказался с загадочным видом. Радомир подозрительно глянул на сотника.

– Тебя куда понесло на ночь глядя?

– Так это… – Буслай в замешательстве дернул себя за чуб.

– Никак, зазнобу новую нашел?

– Ага. – Сотник широко улыбнулся. – Уж такая ласковая, а собой красна…

Радомир махнул рукой: сгинь, мол, с глаз моих, Буслаище.

Воевода тревожился за вновь обретенного сына, но спросить того же Буслая – не знает ли чего? – было выше его сил.

– Здравствуй, ярл. – Кетиль почтительно наклонил голову, хотя Рагнар этого и не увидит. Ярл носил плотную повязку на глазах и голову держал неестественно высоко, а тяжелая резная палка в его руке говорила не о телесной немощи.

Рагнар узнал его, но ответил не сразу.

– Свататься, что ли, приехал, Кетиль Хродмарссон? Так опоздал ты, дочери моей другой по сердцу!

Кетиль прислушался к себе: царапнуло, но не сильно. Торвейг усмехнулась, Рансу опустила глаза. Прав любопытно выглянул из горницы – они с Ефросиньей накрывали на стол.

– Я привез тебе две вести, ярл, злую и добрую.

– Я знаю, – Рагнар еще выше задрал подбородок, крепче сжал палку, – что моей Гуннхильд нет в живых. Какие тут могут быть добрые вести?

– У тебя родился сын. Гуннхильд нарекла его Торвардом, в честь своего славного отца.

И тут все заговорили разом, окружив Кетиля. Радомир и Рёнгвальд уселись рядом у высокого крыльца, переглянулись. Из дома прихромал Прав, взялся распрягать коней, рыжим вихрем примчалась радостная Торвейг, отняла у него тяжелое седло, потрепала по волосам. Ефросинья в очередь поднесла всем чаши с дорогим ромейским вином, что пахло сладкими ягодами, вызревающими в далеком солнечном краю, где никогда не бывает снега. Рагнар, впрочем, был пьян и без вина. Сын родился, сын! Гуннхильд, конечно, знала, но не говорила ему, боясь спугнуть удачу.

Рансу тоже ведала, что Гуннхильд носила под сердцем дитя, но не пытала духов о его судьбе, скорбя сердцем о смерти матери Торвейг. Только Гуннхильд Торвардсдоттир обманула смерть – оставила в этом мире темноволосого сына, частичку себя.

Торвейг чуть не задушила Кетиля в объятиях, благодаря, насилу высвободился.

Уже сидя за столом, он рассказал про Кельду. Рагнар с трудом припомнил младшую дочь Сигвата, сосед не любил говорить о ней.

Ранним утром воевода Радомир снова явился пред светлые княжьи очи. На этот раз вместе со свейским боярином.

– Пойдем, что ли. – Отава расталкивала Белояра. – Ты зачем в Новгород приехал? Спать и дома на полатях можно.

Кузнец разлепил глаза. Бортница с сыном и Калина, все умытые, свежие и бодрые, будто не они этой ночью ввалились на постоялый двор, разбудив хозяина с хозяйкой. Чеслав аж приплясывал от нетерпения: так хотелось ему мчаться в детинец, проситься в отроки. С отцом он уже говорил. Эйнари Финн сказал без обиняков: мне, мол, решение такое не по душе, но неволить тебя не буду. Матушка, конечно, могла упереться – но тогда Чеслав напомнит ей про девчонку, что сама сбежала в дружину из родительского дома.

Хозяйский сын Звяга вбежал в сени, хватанул со стола еще теплую краюшку хлеба и нацелился снова мчаться на улицу.

– А ну-ка, сядь! – Материна рука схватила его за ворот. – Куда разлетелся?

– Так суд, матушка. – Вихрастый паренек силился освободиться. – Князь наш урманского боярина судит! Я только на Медведицу посмотрю, с Третьяком обещался сходить, а?

Хозяйка махнула рукой: беги уже, постреленок.

– Стой! – это уже Отава. – Куда идти, покажешь?

Звяга с достоинством пригладил волосы, выпрямился:

– Только вы уж поспешайте, добрые люди.

Князь Ярослав Владимирович оглядел собравшихся, поднялся с легкого складного кресла, покрытого волчьими шкурами. На помосте рядом с ним сидел ярл Рёнгвальд, свейский посол. Случайно так вышло или нет, но рядом с рыжей Медведицей и воеводой Радомиром встали его дружинники, а за спиной ярла Сигвата маячили хирдманны Эймунда. Тут же была и дочь ярла, красавица Мерет. Ярослав задержал на ней взгляд, и зеленые очи девушки – в пол-лица очи! – заблестели от непролитых слез. Князь мельком подумал, что Господь, уж верно, знал, что делал, когда создавал такую красоту. На урманке было зеленое шелковое платье и плащ, отороченный соболем. Сам купец здорово спал с лица, побледнел и стал как будто выше ростом. Весь вид Сигвата говорил об оскорбленном достоинстве и готовности это достоинство защищать.

Народу собралось сотни полторы, шустрые лоточники уже торговали пирожками и квасом. Отец Спиридон с сокрушением отметил в своей проповеди, что многие прихожане в этот воскресный день предпочли судилище на торгу церковной службе… На этом месте Алипия звонко хлопнула себя по лбу: как она могла забыть про суд, условились ведь с Ефросиньей! Виновато покосившись на священника, долговязая девица бочком двинулась к двери.

Князь произнес короткую речь, пообещав судить по ряду и по праву, честно и нелицемерно, снял шапку, перекрестился на купола Святой Софии. Толпа поддержала его нестройным гулом. Белояр, Калина и Отава плечом к плечу стояли на краю площади, кузнец, отвыкший от шума и многолюдья, бесконечно оглядывался по сторонам. Чеслав вскарабкался на забор вместе с мальчишками и жадно разглядывал дружинников, Калина вставала на носочки и выглядывала из-за плеча высокой Отавы. В перекинутой на грудь косе переливалась новая шелковая лента. Бортница и не подумала одеться понаряднее, но зато опоясалась мечом. Люди косились, но вязаться никто не решался.

Начался заклич. Торвейг Рагнарсдоттир, прозванная Медведицей, обвиняла ярла Сигвата Эйрикссона из Рогаланда в великой обиде: оный Сигват, ставший некогда ее отцу родичем и другом, вероломно напал на родной двор Торвейг со своими людьми, перебил всех жителей, а отца с матерью взял в плен. Мать умерла, а отца, ярла Рагнара, по приказу Сигвата изувечили – ослепили. Саму же Торвейг и ее подругу-финку тоже держали в плену, обманом заманив на корабль, заставляли драться на потеху зевакам – и это тоже дело рук ярла Сигвата.

Потом говорил сам Сигват. О том, что славный отец Торвейг много лет дарил его своей дружбой, а его дочь, Мерет, должна была стать женой брата Торвейг. О разгроме Винтерхейма Сигват сам скорбит до сей поры. Он купец, а не хёвдинг, он возит товар, а не командует хирдом – где бы он взял войско, чтобы напасть на соседа, да еще тайно? Торвейг же повредилась в уме от горя… и надо бы еще знать гардскому конунгу, что ее саму год назад поставили вне закона как братоубийцу. Это Мерет обвинила Торвейг в убийстве брата. Суд во дворе Винтерхейма закончился испытанием – и Торвейг вышла виновной. С тех пор дочь Рагнара возненавидела и самого Сигвата, и Мерет.

Князь Ярослав вздохнул – история выходила еще запутанней, чем он думал. А ну как правда невиновен купец? Поди разберись. Слово против слова.

Кетиль не выдержал, протолкался к самому помосту, попросил говорить. Сигват снова думает обелить себя, не гнушаясь самой мерзкой ложью. Не выйдет!

Тщательно подбирая слова, он пересказал услышанное от Кельды. Народ загудел.

Но встала красавица Мерет, сложила на груди тонкие руки.

– Моя сестра Кельда, – начала она ясным и чистым голосом, – скорбна умом. А самое главное – она немая, с самого рождения так. И едва ли могла хоть что-нибудь рассказать. Ты лжешь, Кетиль. Или ошибаешься – и это значит, что какая-то девица выдает себя за мою сестру.

– Кельда заговорила!

Ярл Сигват хрипло рассмеялся.

– Я не знаю, чем так досадил тебе, Кетиль Хродмарссон, – сказал он, – что ты тщишься меня опорочить. Моя младшая дочь действительно не умеет говорить, и она правда не в себе.

– А ребенок? – подал голос Рёнгвальд. – Чей он и откуда взялся?

– Я не знаю, – развела руками Мерет. – Кельда могла его выкрасть. Она неразумна, но ловка и сильна… если, конечно, речь действительно идет о моей бедной сестре.

У Кетиля запылали щеки. Надо, надо было взять с собой Кельду. Эх, кабы знать, что так будет!

…и что, пусть свидетельствует против родного отца и сестры, хоть они сто раз заслужили кару? Сможет ли его невеста потом спокойно спать? Нет уж, Кетиль Книжник, справляйся сам.

Парень полез за пазуху и положил у ног князя малый сверток. Княжеский тиун Зарев поднял, развернул. Народ вытянул шеи – что там за диковина? Зарев вертел в руках острые железные когти.

– Это еще что за пакость?

– Кельда вынесла это из дома своего брата Рунольва… полагаю, что сводного.

Ярослав мрачно покосился на посла: зачем Рёнгвальд притащил с собой этого юнца? И так ни хрена не ясно, так еще Кетиль со своими россказнями. При чем тут еще какой-то Рунольв?

– Этими когтями некогда вспороли живот Атли Камнелому, что был гостем в Винтерхейме, – бухнул Кетиль. – И обвинили Торвейг. Я утверждаю, что это сделал Рунольв, сын Сигвата! Разумеется, по сговору с отцом – или по прямому его приказу.

– А ты, Кетиль, никак это своими глазами видел? – вкрадчиво спросил Сигват. – Складную песню ты сложил, любому скальду на зависть. Только отчего не сказал, что на тинге Торвейг оказалась потому, что изувечила Атли, который приехал на пир в Винтерхейм?

– Есть у тебя сын по имени Рунольв? – обратился тиун к Сигвату.

– Нет, – не задержался с ответом купец. – Может, кто и зовет себя моим сыном, мне про то неведомо. Так что зря ты, Книжник, принес сюда эту безделицу.

Кетиль не сводил глаз с Мерет. Когда Сигват сказал, что у него нет сына, Мерет зябко передернула плечами, будто на стылом ветру, да плотнее сжала губы.

На лице князя отчетливо читалась досада: урмане сейчас погрязнут в своих прошлых обидах. Ясно как божий день, что Торвейг изгнали не просто так. Могла она из ненависти возвести такой дикий поклеп на боярина?

Если бы князь знал Медведицу лучше, он смог бы ответить на этот вопрос. Ярослав сделал знак Зареву. Они не будут сейчас ворошить прошлое, с настоящим бы разобраться.

– Видоки есть? – зычно вопросил княжеский тиун Зарев. Зареву верили – он в Новгороде лет сорок уже судил да рядил. Посулов не слушал, мзды не брал. Случалось Зареву и князьям с боярами перечить, стоя за правду.

– Есть! – тут же откликнулась Торвейг.

Стукнула о бревна палка. Рагнар Рагнарссон, расправив плечи, шел к помосту. Торвейг только сейчас заметила, сколько седины набилось в светлые волосы отца – будто снегом запорошило пшеничное поле.

– Меня зовут Рагнар. Некогда я был ярлом Винтерхейма…

Все взгляды были прикованы к Сигвату с дочерью. Оба были спокойны.

– Это не так, – возразил купец. – Я прожил бок о бок с Рагнаром двадцать лет, наши жены родные сестры. Ты самозванец. Эдак я могу себя конунгом Олафом назвать.

Терпение Торвейг лопнуло, как натянутая до предела тетива. Она вскочила на ноги и без натуги расшвыряла молодцев из десятка Тура, вздумавших заступить ей дорогу. Остановил берсерку властный окрик князя.

– Может, кто еще из вас, добрые люди, – возвысил голос Зарев, – знает ярла Рагнара?

Запруженная народом площадь молчала. Торвейг знали многие, но этого человека, назвавшего себя ее отцом, здесь видели впервые.

– Знает, – послышался уверенный голос. – Пропустите меня!

Отаве даже не пришлось прокладывать себе дорогу через плотную толпу. Бортница шла свободно, не глядя ни вправо, ни влево, люди сами убирались с ее пути. Белояр чуть отстал, за ним тянулась Калина, Чеслав догонял, уже предвкушая, как будет рассказывать о судилище сестре. Чеська небось жалеет, что не поехала. И что за упрямство на нее вдруг нашло? А матушка-то какова!

Отчаянная баба взобралась на помост, пристально вгляделась в Рагнара. Да, это он. Рагнар Рагнарссон часто снился бортнице Отаве, и в каждом сне они сходились в смертельном поединке на острове. Ишь, постарел, разбойник, но это не годы давят, а горе. У нее, Отавы, седых волос и то больше.

Тиун Зарев переглянулся с нахмурившимся князем. Сигват с дочерью уставились на Отаву с одинаковым недоумением, та смерила их тяжелым взглядом, криво усмехнулась.

– Ты кто ж такая будешь? – вопросил Зарев.

В толпе засвистели, засмеялись. Светлые прищуренные глаза Отавы пробежали по лицам, рука сама легла на пояс с ножнами.

– Бортница я. – От волнения голос прозвучал хрипло. – Двадцать лет назад Рагнар Рагнарссон напал на нашу деревню и убил моего брата.

– Ты, стало быть, мести ищешь? Хочешь спросить за брата?

– За брата я уже спросила. – Отава выровняла дыхание. – Я билась в поединке. С ним вот. – Она указала на ослепленного ярла. – С Рагнаром Рагнарссоном.

– И выжила? – насмешливо спросил Сигват. Он неплохо понимал гардскую речь. – Говорю же, это самозванец. Рагнар Рагнарссон из Винтерхейма не проиграл ни одного хольмганга. Тем более девке.

Рагнар напряг память. Этот низкий уверенный голос он уже слышал, давно. Что она говорит?

– Ты, верно, хочешь сказать, что я лгу? – В голосе Отавы прорезалась угроза. Она не разумела урманскую речь, но суть поняла.

Воевода Радомир улыбнулся, узнавая прежнюю Отаву. Она была не из тех, что кидаются дерзкими словами и берут горлом, не грозила попусту. Но если уж чего решила – беречь или мстить, – то шла до конца. Воевода хорошо помнил, как Отава, никому не сказав, отбыла за море биться с Рагнаром и как они каждый вечер вспоминали о ней, сидя в гриднице за столом. Белояра-кузнеца, ставшего ему родичем через жену, Радомир тоже узнал. Невысокий парень, схожий с Отавой лицом, держал за руку девицу. Славные дети у нее выросли.

– Этот человек Рагнар Рагнарссон, урманский ярл, – стояла на своем Отава. – Я готова поклясться чем угодно.

Пока не запахло новым поединком, вмешался Зарев. Пусть Рагнар скажет свое слово. Ярл расправил плечи и заговорил. Взволнованные и скорбные слова полетели над площадью. Голос слепца поначалу звучал надтреснуто и глухо, потом набрал силу, окреп. Рагнар говорил о том, как погибал Винтерхейм. Как его воины сражались и умирали в неравном бою, а сам он, израненный, попал в плен.

Как Сигват ослепил его и держал в узилище. Злодейства, конечно, купец творил не своими руками – где уж ему, толстомясому. Всем заправлял Рунольв, неуловимый беловолосый убийца. Теперь Рагнар был уверен, что это Рунольв явился убивать Виглафа в тот несчастный день, когда осудили Торвейг. Он сбежал через вырытый загодя подкоп… уж не Мерет ли помогла брату?

И только про Гуннхильд Рагнар не сказал ни слова, будто сам себе замкнул уста. Слишком свежа была рана, слишком великое и неизбывное горе досталось в удел хозяину Винтерхейма, бывшему некогда славным воином. Целую вечность назад.

Рагнар не сомневался, что они отомстят, каков бы ни был исход этого суда. Но Гуннхильд все равно не воротишь.

– У меня нет и не было сына по имени Рунольв, – вновь сказал Сигват-ярл. – Я не знаю, почему этот человек, – он кивнул на Рагнара, – решил вдруг меня оболгать. Может, сговорился с Торвейг. Эта девушка родного брата не пожалела, что ей наговор на соседа? А ты, – обратился он к Отаве, – просто ошиблась, лет-то прошло сколько.

– Что он там бормочет? – повернулась к тиуну бортница.

– Говорит, что ты ошиблась, добрая женщина, – неохотно ответил Зарев. – Воды, чай, немало утекло.

– Я не добрая, – голос Отавы скрежетнул железом, – и мои глаза меня еще ни разу не подводили.

– Можно мне сказать? – раздался вдруг срывающийся девичий голос.

У князя Ярослава окончательно испортилось настроение. Чем дальше, тем путанее. Он хмуро кивнул Зареву: пускай, мол.

Алипия выбралась из толпы. Высокая, нескладная, она разрумянилась от всеобщего внимания. Никогда еще на Алипию не смотрело столько чужих глаз. Первым делом девка перекрестилась на купола, сцепила пальцы в замок, пытаясь унять волнение, покосилась на Сигвата с дочерью.

– У Торвейг холопка была, немая, тоже урманка, еще батюшке ее служила. Мы вместе пошли на торг, и там Эрна увидела ее. – Алипия показала на Мерет. – Велела мне бежать за помощью, а сама осталась…

– Немая? Велела бежать за помощью? – уточнил Зарев.

В толпе обидно засмеялись.

Алипия мотнула головой, как норовистая лошадь. Зеленый колдовской взгляд Мерет прожигал насквозь, ей стало неуютно. Будто по болоту идешь и не знаешь, куда поставить ногу.

– Я вернулась, но Эрны не было, мы так ее и не нашли. А потом…

Кто-то заливисто свистнул в два пальца, хохот стал громче.

– А потом, – прогремел воевода Радомир, – эту холопку подбросили ко двору Торвейг. С перерезанным горлом. Случайно так вышло?

– Ты почему молчишь, дубина? – набросилась Отава на Белояра. Она спустилась с помоста и стояла теперь в первом ряду. – Аль не признал?

Белояр еще раз взглянул на Рагнара. Он так старательно забывал лицо своего ворога, что помнил его едва ли не лучше Отавы.

– Я не буду ему помогать.

Бортница скривила губы.

– Так ты не ему помогаешь, а княжеской правде. Эх ты, кузнец…

Чеслав успокаивающе положил руку ей на плечо. Такая уж она была, Отава, скорая на гнев, щедрая на милость.

– Уж не я ли, ярл, рабыню вашу погубил? И за это виру потребуете? – У Сигвата аж губы побелели.

– Не ты, – ответствовал Радомир. – Рунольва бы спытать, чего скажет.

Рансу-финка потерла глаза: ей неотступно казалось, что их с Торвейг оплетают невидимые путы, навроде паучьих тенет.

Вот и Торвейг сникла, повесила голову, вот и Рагнар молчит. Будто повторяется дурной сон, и нет сил из него выбраться. В Винтерхейме родные стены не помогли, неужели здесь получится? Или снова Сигват с Мерет отопрутся? Рансу потерла глубокий шрам от ожога.

– Пусть боги будут мне свидетелями… – неожиданно начала Торвейг, глаза ее загорелись.

Берсерка, верно, хотела важное сказать. Но на площадь выкатились два десятка дружинных мужей из сотни Буслая пополам с урманами. Впереди – вот уж диво! – широко шагал Торгрим, за ним шествовали Буслай и ярл Эймунд.

Торгрим-кузнец превосходил всех богатырской статью. Он был бледен до синевы, но во взгляде светилось торжество.

Сердце Торвейг радостно стукнуло в ребра. Он вернулся, как и обещал.

Вернулся к ней.

На лице Сигвата отразилась ненависть, а тонкие черты Мерет на мгновение исказил страх. Заметила это одна Алипия. Она не сводила глаз с красавицы-урманки и уже дерзнула попросить у Господа частицу такой дивной красы для себя.