Началось на Софийской стороне в Неревском конце. Первая кровь пролилась, когда в гурьбу возвращавшейся с вечерок молодежи с хохотом врезались три урманина – изрядно навеселе. Завопила девка, которой задрали подол, парни ринулись в драку. В общей свалке кто-то из урман схватился за нож, а Дарко, боярский сын, выпустил из рукава кистень. Владел он им изрядно – и вот уже на бревна мостовой брызнуло из расквашенной губы. Со двора мельника примчались два брата-тестомеса, ражие молодцы с могучими руками. На помощь урманам поспешал еще десяток, все при оружии. Взмахом секиры кто-то из воинов раскроил голову Дарко, парень рухнул, как скошенный сноп.

В то же самое время на соседней улице Арнульф и его верный друг Уни пришли к девке-холопке, что помогала в лавке у купца Хожаты. Девка собой видная, телом пышная, с ласковыми карими очами. Приглянулась она Арнульфу, подарил ей расписной платок, прямо в руки сунул: носи, мол, красавица, меня добрым словом вспоминай. За крепким тыном во дворе купца стоял его терем с каменным нижним этажом, в лабазах сохранялись товары. Здесь же и челядь жила.

Уни тоже участвовал в набеге на деревню и плыл связанным на корабле, ожидая суда. Но карающая десница гардского конунга его не коснулась – и воин уверовал в собственную безнаказанность. Правильно говорит ярл Эймунд: его хирд нужен конунгу, грядет большое немирье. Они, северные воители, защищают Хольмгард, а значит, жители перед ними в долгу. Пусть жирные купцы дают урманам честную цену за товары, а красавицы не прячутся по высоким теремам!

В голове мутилось и шумело: Уни выпил больше, чем следовало. А чего не пить, коли Рунольв Сигватссон угощает. Хорошо иметь в друзьях такого щедрого человека! Арнульф заколотил в ворота. Ему тоже море было по колено.

– Чего надо? – долетело из-за тына. Ну да, у торгового гостя, конечно, есть кому охранять добро.

– Отворяй, трэль! – крикнул Арнульф.

– Шли бы вы своей дорогой, – посоветовал охранник. – Время позднее.

Тогда урмане принялись ломать ворота, Арнульф – топором, а Уни – шестопером. Встревоженный Хожата вышел на высокое крыльцо. Челядинцы уже снарядили луки, ожидая лишь знака хозяина.

Купец пересек двор.

– Вы, добрые люди, какого рожна здесь потеряли? – обратился он к друзьям.

Спокойный голос Хожаты не охладил урманский пыл.

– Девку давай, – рявкнул Арнульф в ответ, – которая в лавке у тебя служит. Да поживей, у меня уже в штанах тесно! И пусть подружек пригожих с собой возьмет!

– Это все? – ровно спросил Хожата. – Или еще чего желаете?

– Живее, тебе говорят! Пошевеливайся, пес!

Первая стрела попала Арнульфу в руку, вторая – в ногу. Он растянулся на мостовой, крича от боли и ругаясь самыми черными словами. Уни бестолково заметался, но тут, на его счастье, в конце улицы показались его друзья. Похоже, гулянка, что шла почти сутки, подошла к концу. У Рунольва воистину бездонная мошна, верно, хорошо идут дела у его почтенного отца. Арнульфа подхватили на руки, понесли. Но с купцом следовало поквитаться за обиду, спускать такое нельзя. Уни, охваченный жаждой мести, готов был хоть сейчас лезть через тын.

В глухой полночный час Рансу-финка села на постели. Выбралась из-под теплого одеяла, спустила босые ноги на пол. Она так и не насмелилась рассказать Торвейг о смерти матери, но сказала Рагнару. Он сам спросил, она ответила. Ярл не изменился в лице, только навеки зажмуренные глаза будто запали еще глубже. Финка лежала без сна и прислушивалась к шагам Рагнара наверху: ярл без устали ходил по комнате, половицы негромко поскрипывали. Рансу казалось, будто зловещая черная птица распростерла крылья над крышей их общего дома. Прав ходил в город искать Эрну, но вернулся ни с чем.

Рагнар остановился у окна, распахнул ставни, вдыхая ветер. Здесь он не пах соленым северным морем, как в Рогаланде, но это был тот самый ветер, что наполняет паруса кораблей. Совсем скоро он станет для них попутным.

У воеводы Радомира тоже не спали. Отец и сын сидели за столом, на котором догорала большая свеча в кованом светце: Белоярова работа, подарок воеводе.

– Если этот Сигват и впрямь виновен во всем, что ты сказал, – в который раз повторил Радомир, – то пусть князь его судит. У вас разве не так заведено?

– Не веришь мне? – сверкнул глазами Торгрим.

Воевода верил. Но право судить и рядить здесь у князя Ярослава Владимировича. Встретит Торгрим этого Сигвата на улице и пронзит мечом – судить будут его самого. Урманин, конечно, постарается незаметно выбраться из города, но этого сделать ему не дадут: молодцы Радомира исправно несут стражу, не то что купец, мышь не проскочит. Буслай, расдосадованный, что не поспел к бойцовой яме, без устали объезжает все дозоры.

– Пойду. – Молодой кузнец поднялся, пламя свечи заколыхалось.

– Остался бы, – молвил Радомир. – Ночь на дворе.

– Торвейг.

Радомир усмехнулся. Он еще не позабыл, как это – когда любишь девушку и хочешь ее защитить. Будь его воля, он Милаву всю жизнь на руках бы носил, по земле ходить не дозволял. Теперь у него есть взрослый сын, а у сына – невеста. Велика Господня милость к многогрешному Георгию.

Торгрим шагнул за порог и растворился в кромешной темноте. Радомир потянул носом: никак дымом пахнуло? Как раз ветер с Софийской стороны. Неужто пожар? Воевода еще не успел дойти до крыльца, как в ворота заколотили.

Буслай вытер лицо шапкой, свесился с седла.

– Урмане лиходейничают, дворы жгут!

Сотник и воевода помчались в детинец: поднимать дружину.

Прав тоже не спал, сидел в нижней горнице. Увидев Рансу, поспешно отвернулся. Если бы финка видела в темноте, заметила бы две мокрые дорожки на бледных щеках мальчика. Она не стала спрашивать, чего, мол, не спишь. А то не ясно.

Человек с измазанным углем лицом – чтобы не белело в темноте – крадучись пробирался по улице с тяжелой ношей на плечах. Безлунной ночью такого не вдруг рассмотришь и в двух саженях. Торгрим, впрочем, разглядел. Замер на месте, осторожно пошел за ним, как охотник, тропящий зверя. Когда человек свернул ко двору, где раньше жил боярин Твердислав, кузнец отбросил сомнения.

– А ну стой!

Человек сбросил с плеч куль и бросился бежать длинными скачками, будто напуганный заяц. Торгрим помчался вдогонку.

– Слышишь? – одними губами шепнул Прав. Рансу кивнула. Хунд тоже услышал шум за воротами, подал голос, хриплый со сна.

Показалась встрепанная Торвейг, она отчаянно зевала, но в деснице сжимала свой верный топор.

– Тут всегда так неспокойно по ночам? – Рагнар спустился, приволакивая левую ногу, прислонился к перилам.

Пес внезапно успокоился.

За воротами стоял Торгрим. Он не смог поймать ночного татя, тот нырнул в какую-то щель между домами, уж верно, каждый закоулок здесь знал. У ног кузнеца лежало человеческое тело, завернутое в грубую рогожу. Торвейг потянулась было посмотреть, но Торгрим не дал.

– Эрна? – скорбно выдохнул Прав. Рансу прижала его голову к своей груди, обняла. Худенькие плечи паренька вздрагивали от рыданий.

– Она. – Торгрим смотрел в сторону.

Кто-то перерезал бедной девушке горло от уха до уха, завернул в мешок и подкинул к воротам Торвейг. Это значило: берегись, медведица!

Берсерка трудно дышала через стиснутые зубы, потом бросилась к конюшне, Торгрим за ней. Ударили в «сполошный» колокол у Параскевы Пятницы. Поднимайтесь, вольные новгородцы, беда пришла!

Эту ночь в городе долго не забудут. От запылавшего терема купца Хожаты ветер перенес искры на соседний двор, там занялся крытый соломой птичник. Пожар кинулись тушить всем миром, соседи высыпали на улицу от мала до велика. Упустишь огонь сейчас – выгорит дотла полгорода.

Торвейг вывела храпящего коня, пошла за седлом. Торгрим догнал ее, взял за руку.

– Куда спешишь?

Торвейг мотнула подбородком. А то не ясно! Злые слезы жгли глаза.

– Я найду его, – сказал Торгрим.

– Обещаешь?

– Да. И тогда приду к тебе. За тобой.

Берсерка склонила голову к плечу.

– Я подожду, Торгрим. – Синие очи Торвейг таинственно замерцали в лунном свете.

Он осторожно взял ее лицо в ладони, коснулся губами губ, будто подтверждая обещание. Нестерпимо хотелось остаться, быть рядом с Торвейг. Но кузнец давно поклялся о мести. Может ли считать себя мужчиной тот, кто не выполняет клятв, предпочитая сидеть у женской юбки? И нужен ли такой берсерке Торвейг, ярловой дочери?

Она молча протянула Торгриму седло и отшагнула в глубь конюшни. Не хотела смотреть, как он уходит.

На Торговой стороне было спокойно, дрались за рекой. Но они все равно все вышли во двор: Рагнар, Торвейг, Рансу, Прав с Ефросиньей. Мальчик притащил самострел, Торвейг держала под рукой топор. Тело Эрны лежало у крыльца. Никто, кроме Рансу, не осмелился заглянуть под набрякшую кровью мешковину. Финка перевязала разрезанное горло Эрны своим платком, закрыла ей глаза и омыла лицо.

– Как у вас хоронят мертвых? – тихо спросил Прав.

– Мы насыпем для Эрны курган, – сказала Торвейг. – Как будто она была свободной женщиной.

Рагнар согласно кивнул. Эрна родилась в Винтерхейме.

Княжеская дружина гонялась за урманами, то тут, то там вспыхивали стычки. Торгрим носился по улицам, конские копыта грохали по деревянной мостовой. Наскочив на три десятка из сотни Буслая, остался с ними.

К утру люди воеводы Радомира сумели усмирить воинов из хирда. Сам он, едва развиднелось, отправился на Торговую сторону, но ярла Эймунда не застал – тот отбыл в княжеское имение Ракому. Радомир поехал следом, кипя от гнева. Что эти урмане о себе возомнили?! По какому праву ведут себя как в захваченном городе? Грабят дворы, бесчестят девиц и мужатых жен, убивают тех, кто пытается отстоять свое добро.

Узнав о смерти госпожи Гуннхильд, Сигрид и Уна дружно разревелись. Не сносить им теперь головы! Вернется отец, что они ему скажут? Не уберегли… Проплакавшись, Сигрид велела принести младенца, решив отныне не спускать с него глаз… но кормилицы Иде тоже нигде не было. Вместе с ней пропала Кельда, будто сквозь землю провалилась. Сигрид и Уна о сестре беспокоились не сильно, хоть бы ее тролли унесли безвозвратно. Но ребенок Гуннхильд!

Два десятка воинов вышли из ворот и рассыпались по округе. Иде и Кельда сидели под землей, спали по очереди. Это Иде придумала.

– Нас будут искать. Незамеченными мы не пройдем, поэтому давай ждать.

Кельда согласилась. Рабыня знает жизнь куда лучше, чем она. Теплая волна благодарности к умершей тетке наполнила сердце Кельды до краев. Гуннхильд сделала для племянницы больше, чем отец и сестры. Разве только Мерет была к ней добра, не в пример этим жабам Уне и Сигрид. Впервые в жизни Кельда была не одна. Она посмотрела на толстую Иде, покрепче прижала к себе младенца, поцеловала в лобик. Если потребуется отдать жизнь, чтобы защитить ребенка, Кельда это сделает без раздумий. Не больно дорого она и стоит, ее жизнь.

Дочери Сигвата готовились к погребению Гуннхильд. Это Радорм посоветовал – отец доверял старику как самому себе. Пленницу не вернешь, но пусть ярл знает, что похоронили ее достойно. Тело Гуннхильд сожгут на высоком костре, а над прахом насыплют курган. И положат в землю все, что может понадобиться знатной женщине в загробном мире. Оружие тоже положат, потому что двадцать лет назад Гуннхильд сражалась наравне с храбрыми мужами. Сестры принесли свои самые нарядные платья и лучшие украшения. Радорм расскажет об этом отцу, и, может, его гнев не будет слишком сильным. Может, воины отыщут ребенка, вряд ли Иде успела далеко уйти. Если сестрица окажется при ней, Сигрид прикажет наказать ее плетьми, как последнюю рабыню. Как они выбрались за ворота?

Подземный ход из дома Рунольва вел на берег, но девушки свернули в лес, идти по фьорду забоялись. Кельда оглядывалась вокруг, примечая то белку, то птицу, то цветок, которого не видела раньше. Блаженно жмурясь, подставляла лицо пробивающимся через листву солнечным лучам. Теперь все будет хорошо. Этот ярл, к которому они идут, уж точно не даст их в обиду.

Замечтавшаяся Кельда не услышала, как Иде шепотом выругалась. Остановилась, чуть не врезавшись в мясистую спину рабыни. Иде встала за деревом, широко расставив ноги, сдернула с плеча лук, спустила котомку.

– Держи. Только тихо.

Она забыла, что Кельда не говорит.

Ярлова дочка похолодела от ужаса. Ребенок на ее руках, похоже, тоже испугался и немедленно заревел.

– Уходи, Кельда! Беги в лес!

Не рассуждая и не думая ни о чем, девочка побежала, спотыкаясь о коряги. Младенец заходился криком.

Подпустив мужчин поближе, Иде отпустила тетиву. Метилась в молодого, с красной рожей – он три раза брал ее силой и выбил ей передний зуб, когда она в отчаянии укусила его за руку.

Рано-ранешенько десятник Тур заколотил в ворота воеводы. Радомир, конечно, не вернулся, но бабка Агафья впустила молодца. Тур был до крайности доволен собой: он привез воеводе радостную весть. На дружинном дворе в порубе под крепким замком и охраной двух отроков сидит не кто иной, как ярл Сигват, торговый гость. Это он, едва развиднелось, одетый в простую одежду и дырявые сапоги, чуть было не утек из города, сидя на плохонькой лошаденке. Еще и лицо вымазал, и бороду растрепал да шапку надвинул на самые глаза. Тур мотнул было головой: проезжай. Сам хлопнул по крупу животину, усмехнулся: уж больно неловко сидел в седле дородный всадник. По виду холоп, а брюхо наел – впору княжескому тиуну. Взгляд десятника упал на поводья, и Тур внутренне подобрался: руки у холопа были белые и нежные, как у девушки, на пухлых пальцах видны были следы от колец.

– А ну, стой! – Здоровенный десятник загородил путь. Два воина с копьями выросли за его спиной.

– Кто таков будешь? – сурово вопросил Тур, нутром чуя удачу. Это тот самый урманин, больше некому. Кто не таится, не будет вздевать на себя чужую личину.

Сигват полез за пазуху и достал кожаный мешочек, в котором сберегались монеты: полновесные арабские дирхемы из чистого серебра. Протянул его десятнику.

Все сомнения Тура отпали враз. Он радостно захохотал и сгреб купца за ворот.

На двор Торвейг эту весть принес один из отроков, очень гордый поручением от сотника. Торвейг полетела птицей. Сотник Буслай, блестя запавшими глазами, подвел ее к маленькому оконцу в порубе.

– Он, что ли, тебя на цепи держал, Медведица?

Сигват сидел в углу на охапке соломы, неловко привалившись к стене.

– Он, – сказала Торвейг. – Пусти меня!

– Нет. – Буслай заступил ей дорогу. – Если ты с него кожу спустишь, воевода с меня взыщет.

Торвейг не успела толком взъяриться, как ее окликнул Тур. Берсерка уже знала, что это он приволок Сигвата.

– Рада, Медведица?

– Еще как. – Она распрямила плечи, откинула волосы за спину, блеснула улыбкой. Теперь все люди узнают, что сделал Сигват. Она заставит его признаться!

Буслай протер глаза: не кажется ли? Медведица взвизгнула от радости и повисла на шее у здоровенного десятника, болтая ногами, как маленькая девочка.

Кетиль Книжник себя почитал человеком удачливым и счастливым. Особенно с того дня, как Рагнар Рагнарссон разрешил ему посвататься к дочери. Его собственный отец, Хродмар Фьорд (некогда Хродмар похвастался, что ему будет принадлежать весь фьорд, и добился своего) ожидаемо пришел в ужас и пригрозил выгнать упрямца-сына из дома. Не желаешь чтить отцовскую волю – отправляйся на все четыре стороны. Кетиль было взбрыкнул, но мольбы и слезы матушки сделали свое дело. Легко ли ей будет в разлуке с единственным сыном, горячо любимым первенцем?

– Если тебе так уж хочется взять в жены деву из Рогаланда, посватайся к дочери Сигвата. Я слышал, у него их три или четыре. Ярл, уж верно, даст за каждой хорошее приданое.

«Отцу бы зваться не Хродмаром Фьордом, а Хродмаром Жадным», – подумал тогда Кетиль. И отказался наотрез, вспомнив Мерет и суд богов в Винтерхейме.

Он разыскал старого охотника на медведей, еще раз потолковал с ним о давних событиях на тинге. Бьярни ничуть не удивился: он и сам не раз вспоминал гибель несчастного Атли. За прошедшие несколько месяцев в душе охотника окрепла уверенность, что медведя на той поляне и в помине не было.

Кетиль объявил отцу, что, пожалуй, поедет к Сигвату и посмотрит на его дочерей. Хродмар мысленно возблагодарил богов, наставивших наследника на путь послушания. Вручил ему подарки для Сигвата, наказал одеться в лучшее. Ярл богат, но и Кетиль Хродмарссон отнюдь не голодранец. Вместе с Кетилем поехали пять человек из Фьорда.

Сын Хродмара, прозванный Книжником, свататься, конечно, не собирался. Даже если остальные дочери Сигвата окажутся столь же прекрасны, как старшая, Мерет. Даже если их души будут чище горного ручья, в чем Кетиль, конечно, сомневался. Он ехал во двор Сигвата с надеждой разузнать хоть что-нибудь о Винтерхейме, судьбе Рагнара и его людей. Кому, как не ближайшему соседу и родичу, знать об этом? Сигват, конечно, может припомнить Кетилю его слова на суде: он тогда поддержал Рагнара и Торвейг. Но в гостеприимстве уж точно не откажет, со двора не прогонит и подарки примет. Хотя бы из уважения к отцу Кетиля.

Накануне отъезда во Фьорд прилетела горестная весть: умер ярл Оттар, что всю жизнь был другом Рагнара и заменил ему если не отца, так старшего брата точно. Кетиль гостил у Оттара в прошлом месяце: ярл тоже искал концы и не находил. Он еще сказал тогда, может статься, они ищут далеко то, что на самом деле лежит на расстоянии вытянутой руки. Ближе ярла Сигвата к Винтерхейму никто не жил.

Толстухе Иде удалось задержать преследователей, но ненадолго. Выпустив несколько стрел, она слишком сильно натянула тетиву – с жалобным тренканьем жилка лопнула, оставив на щеке Иде кровавую зарубку. Рабыня метнулась в лес, побежала между стволами, но не в ту сторону, где скрылась Кельда с ребенком. Она с самого начала знала, что ничего не получится, зря поверила госпоже Гуннхильд. Та, видно, дошла до самого края отчаяния, раз обратилась к рабыне.

Что ж, в любом случае Иде погибнет в бою, Рунольв если и получит ее, то мертвой. Мужчины из деревни Иде поколениями уходили в викинги, кое-кто оставался наемничать в дальних странах. В Иде, дочери бондаря, текла та же кровь. Когда бежать уже не осталось мочи, рабыня остановилась, вытерла красное распаренное лицо. В одной руке у нее был нож, в другой – тисовый лук без тетивы. Не худшая ей выходила доля. Если переведаются с Гуннхильд в загробном мире, Иде прямо посмотрит в лицо хозяйке Винтерхейма, стыдиться ей нечего.

Кельда тоже выдохлась и тоже остановилась, глотая воздух. Младенец икал и захлебывался, его было жаль, но девочка все же затолкнула в ротик ребенку свой оторванный рукав. Идти вперед было очень страшно – и она повернула назад, чутко прислушиваясь настороженной важенкой. Добралась до того места, где Иде заметила преследователей. Вот и могучий раскидистый дуб, за которым они прятались. Котомка рабыни валялась под деревом.

Кельда повязала младенца за спину, повторив за Иде, и полезла наверх, легкая и цепкая, как белка. Забралась чуть ли не на самую вершину, прижалась к шершавому стволу, затаилась. Дуб укрыл ее ветвями с широкими резными листьями. Кельда слышала, как закричала Иде, потом крик оборвался, все стихло. Девочка покрепче прижалась к стволу, одной рукой ощупывая младенца. Сын Гуннхильд возился, сучил ручками и возмущенно пыхтел.

Что делать дальше, Кельда не представляла, на всякий случай решила отсидеться на дереве до темноты. Один из людей Сигвата вернулся, подхватил котомку Иде, пошарил в ней, вытряхнул себе на ладонь золотые серьги Мерет. Кельда проглотила слезы: серег было жалко, но Иде куда жальче.

Чуть погодя прихромал второй. Он болезненно кривился и держался за распоротый бок. У первого – Кельда вдруг обрела невероятно обострившееся зрение – не стало половины уха, кровь заливала шею. Сердце ярловой дочери затрепетало от мстительной радости: Иде недешево продала свою жизнь. А чуть позже Кельда поняла, что рабыня сделала еще больше. Эти двое не будут искать ее сейчас. Нужно просто выждать, и они уйдут. Кельда пойдет вдоль морского берега. А Иде, наверное, сейчас догоняет Гуннхильд на той тропе, где живые не ходят.

Кельда просидела на дереве день и ночь, боясь шелохнуться, вглядываясь в темноту расширенными от страха глазами. С первыми лучами утреннего солнца распрямила затекшее тело, спустилась. Добрела до родника, вволю напилась. Намочила платок, завязала в него нажеванный хлеб, сунула младенцу в рот, обтерла бледное личико. Торвард ослабел и больше не кричал, глядя на девочку запавшими синими глазами. Кельда тоже валилась с ног. Но солнце стало подниматься, нужно было идти.

Князь Ярослав, против ожидания, воеводу своего не выгнал. Откинулся на спинку резного кресла, устало провел рукой по глазам.

– Ты, значит, требуешь наказания для урман Эймунда?

– Я прошу справедливости, князь.

– Ярл тоже ее просил. Сказал, что его воев побили.

– Брешет ярл. Как паршивая собака. – Радомир сжал кулаки. – Я скажу ему это в лицо!

– Мне это не нужно. – Князь поднялся, прошел по устланному коврами полу. Мягкие красные сапожки почти утонули в длинном ворсе. – Мне не нужно, чтобы вы глотки друг другу перервали. Особенно сейчас. Лучше скажи, почто урманского боярина в порубе держишь?

Радомир ошеломленно моргнул.

– Какого такого боярина?

– Сигвата вроде, гостя торгового. Дочь его здесь была, в ноги падала. Тоже справедливости просила.

– Что ж, поговорим о Сигвате, княже. – У Радомира враз полегчало на душе. – Слушай…

Он поведал о том, как Торвейг оказалась в плену. Как ее принуждали драться в бойцовой яме. Поведал о выловленных в Волхове телах.

Ярослав несколько раз недоверчиво хмурил брови.

– Девка о том же толковала. Только твердила, что ее отец и знать не знал про то, что творится в ямах. Хотел, говорит, пятнистого зверя заморского торговать. А тут твои молодцы налетели. Ну, купчина испугался да решил убраться из города. А вы его в поруб, как татя.

– Тать и есть. – Радомир стоял на своем. – Медведица говорит, он ее дом разорил. Полонил отца с матерью.

– А дочь Сигвата говорит, что Медведица братоубийца и вне закона. И весь их род ненавидит люто. Кому верить?

– Ты уж, княже, сам решай, кому верить. Видит Бог, мне не за что любить урман. Но Торвейг, которую мы зовем Медведицей, верно служит тебе.

– Вот тебе мое слово, воевода. Будет суд. А допрежь того боярина выпускай. Облыжно винить его негоже.

Радомир склонил голову. Пусть так. За Сигватом и его двором будут следить день и ночь, не вывернется.

– А с Эймундом что? Его урмане этой ночью как с цепи сорвались.

– Тебе дай только палец… – Князь снова нахмурился. – Будто не помнишь про батюшку моего?

Радомир помнил, конечно. И про себя полагал, что ссориться со стольным Киевом новгородскому князю не след. А уж сходиться в чистом поле на рать с родным отцом и вовсе срам. Радомир сам почти всю жизнь служил Владимиру Святославичу и знал силу киевской дружины. Тут урмане не спасут, хотя, стоит признать, бьются они крепко.

– Ступай, воевода. – Ярослав отвернулся к окну.

– Князь Владимир не поступил бы так. – Радомир знал, что напарывается. – Люди видели от него заступу.

– Ступай, – повторил князь.

Сигвата выпустили, предварительно растолковав, чтобы из города ни ногой. Вздумает бежать – значит, точно виновен. Красавица Мерет, плача от радости, обнимала отца. Ни дать ни взять из похода вернулся.

Город успокоился, урмане тоже притихли. Если у Эймунда хватит наглости требовать виру за своих убитых, Радомир уж найдет, что ответить. Он отправил отрока на двор к Торвейг, узнать, что с сыном. Медведица ответила, мол, не объявлялся. Буслай тоже разводил руками: как в воду канул.

Вечером на княжеский двор примчался запыхавшийся гонец с вестью от сестры Ярослава Предславы. А наутро в вольном граде Новгороде скорбно звонили колокола: Владимир Святославич, стольный князь киевский, умер. Лег почивать и не проснулся.

Кетиль Книжник охотиться не любил, но втайне этого стеснялся. Мужчине и воину, каковым он себя понимал, такое было зазорно. Поэтому, когда Хельги, его молочный брат, блестя глазами, объявил о найденных следах матерого кабана и еще теплом помете, Кетиль решил устроить остановку. Возьмут секача, приедут к Сигвату с добычей, плохо ли? Юноша скрепя сердце снова уселся в седло. Его люди полукругом разошлись по лесу, загонять кабана. Кетиль отстал, задумался. С ним такое случалось: придет какая-нибудь мысль в голову, и окружающий мир будто отступает, звуки становятся тише, краски приглушенней. Вот и сейчас юноша прислонился спиной к корявой сосне, обратил лицо к небу. День был пасмурным, но из-за набежавших серых облаков нет-нет да и проглядывал лучик солнца. Кетиль подумал о Торвейг: улыбка на суровом лице дочери Рагнара тоже расцветала нечасто, оттого что берсерка улыбалась, лишь когда и кому хотела, не как прочие девицы, желающие привлечь жениха.

Ушей Кетиля достиг какой-то писк. Юноша заозирался, сжал в ладони рукоять меча. Звук повторился. Кетиль пошел, потом побежал. Места здесь были топкие, болотистые, под ногами противно хлюпало, нарядные башмаки быстро промокли. Наступив на мшанник, Кетиль провалился по колено, с трудом выпростал ногу, прислушался. Стояла тишина. На душе стало тревожно.

Сын Хродмара спешил не зря: кто-то угодил в ловушку. Вот обломанная ветка, а вот вспугнули птицу, широкое крыло мазнуло парня по лицу. Кетиль наступил на прогнившую корягу, она сломалась с гулким хрустом, ветка хлестнула по глазам. Парень остановился вовремя: прямо перед ним расстилалось болото, поросшее чахлым камышом.

В болоте молча тонула девочка: ее уже засосало по шею, темно-зеленая жижа плескалась у задранного подбородка. Внезапно провалившись по пояс, она не потеряла голову, сумела удержать младенца над водой. Поначалу пыталась выбраться, раздвигала дрягву плечами, всем телом, отчаянно пытаясь нащупать дно, потом обессилела. Будь Кельда одна, может, она бы спаслась. Но над головой девочка держала ребенка на вытянутых руках, до последнего борясь за его жизнь. Ослабевший от голода сын Гуннхильд время от времени жалобно пищал, кричать у него не было сил.

– Держись! – заорал Кетиль. – На помощь! Помогите!

Рванул из-за спины рог, дунул в него что было силы. Двумя взмахами топорика свалил молоденькую березку, что цеплялась корнями за болотистую почву, протянул девочке. Запоздало сообразил, что высвободить хоть одну руку она не сможет, иначе уронит младенца.

Кетиль полез в болото, нашаривая путь срубленным деревцем, медлить было нельзя. Болото обожгло холодом, мерзкий запах ударил в ноздри, ноги немедленно завязли. До девочки с ребенком оставался десяток шагов. Смрадная темная вода коснулась губ Кельды. Девочка стояла, боясь пошевельнуться, жили только огромные зеленые глаза на узком лице.

Кетиль добрался. Это были самые трудные шаги, что он сделал в жизни. Осторожно перенял ребенка – малыш снова жалобно запищал, – прижал к себе. Потянул Кельду за руку, она всем телом навалилась на березку – тонкий ствол хрустнул и сломался. Но тут с двух сторон одновременно затрещали ветки, это охотники спешили на зов. Обошлось.

– Почему ты не звала на помощь, когда завязла? – спросил Кетиль, лишь только почувствовал под ногами твердую землю.

Девушка была худа и мала ростом, и сын Хродмара сначала принял ее за ребенка, но скоро понял, что ошибся. Пожалуй, младенец мог бы быть ее сыном… если бы не темные волосы и ярко-синие глаза.

Кельда показала на свой рот и отрицательно покачала головой.

– Ты не говоришь, да? Откуда ты здесь?

Девушка неопределенно махнула рукой.

Боги наделили Кетиля Хродмарссона из Фьорда цепкой памятью и острым глазом. Черты лица девушки из леса были ему знакомы. Она напоминала… ну да, Мерет Сигватсдоттир. Такие же медовые волосы. И эти глаза, зеленые, как молодая трава, что показывается из-под снега по весне. На рабыню девочка не походила, одежда на ней была добротная, хоть и грязная. До двора Сигвата оставалось два, много три дня пути… Кетиля осенило.

– Ты, верно, дочь Сигвата-ярла?

Кельда осторожно оглянулась через плечо, будто опасаясь погони. Протянула руки, прижала ребенка к груди.

Когда пришли к лагерю, умница Хельги завернул ребенка в сухую рубашку, раздобыл кислого молока. Малыш скривился, но потом жадно зачмокал. Кетиль тем временем строил догадки. Он был почти уверен, что это младшая дочь Сигвата. Что-то говорили про нее, будто бы не в себе. Но в зеленых глазах девушки не было и признака той мутной наволочи, что видна у помешанных. Родила ребенка и сбежала с ним, боясь отцовского гнева? Вряд ли. Такая худенькая, а малыш крупный. Выкрала ребенка? Зачем бы это ярловой дочери? Бежать с дитем на руках куда глаза глядят можно лишь в одном случае: если спасаешься от верной гибели. Ну, или спасаешь. Так-так…

Как же ее зовут? Отец говорил. Мерет, Уна, Сигрид… нет, Сигрид старшая после Мерет. Хродмар еще смеялся: Сигват, мол, не смог сделать своей слабосильной женушке наследника, одни девки. Ну, зато невесты богатые, дома точно не засидятся.

Кельда, вот как звать младшую. Парень даже вспотел, вспоминая.

Спасенная девушка сидела у костра, баюкая младенца. К пирогу с рыбой и горячему питью она даже не притронулась, мокрую одежду не сняла. Или правда – сын? Надо узнать.

– Кельда?

Девушка дернулась, как от удара.

– Не бойся, я не сделаю тебе вреда. И мальчику не сделаю. – Кетиль дружелюбно улыбнулся, показал открытые ладони. – Хочешь, верну тебя в дом отца…

Девушка испуганно затрясла головой.

– …а хочешь, спрячу. Никто не найдет.

Застывшая маска превратилась в обычное лицо четырнадцатилетней девчонки. У Кетиля потеплело на сердце. Он может ее спасти. И спасет.

– Знаешь, что значит твое имя, Кельда?

Нужно, чтоб она перестала бояться. Ничего получше обычно речистому Кетилю не пришло в голову.

– Весна, – тихо сказала девушка.

Губы и язык, скованные немотой после смерти матери, вдруг ожили.