– Чего ради мне тебе помогать? – Иде глядела исподлобья на лежащую в постели женщину. – Аль ты не знаешь, что с беглыми трэлями делают, когда поймают?
– Если поймают, – возразила Гуннхильд.
– Рунольв кого угодно из-под земли достанет, – мрачно сказала Иде и с неприязнью покосилась на Кельду. Вертится тут, слушает. Добро, хоть не говорит.
– У тебя будет золото, Иде. Выкупишься и станешь свободной женщиной. Купишь домик на берегу, найдешь мужа. Родишь еще детей, ты молодая.
– Лучше в горах, – вздохнула рабыня, колыхнув полными грудями, туго обтянутыми домотканым платьем. – Ты складно говоришь, госпожа. Но я не знаю, можно ли тебе верить.
– Гуннхильд из Винтерхейма никто еще не называл лгуньей. – Тетка так сверкнула очами, что Кельда поежилась, сидя на холодном полу. – Ярл Оттар щедро одарит тебя за помощь. И возьмет к себе моего сына, пока не вернется Торвейг. А когда вернется… – Гуннхильд мстительно усмехнулась, – то не оставит здесь камня на камне, я клянусь тебе. Ее гнев будет подобен шторму, что губит драккары.
Пастушка колебалась. Легко ей тут обещать. Прожила себе всю жизнь спокойно и сыто за спиной мужа, родила детей, которые не умирали во младенчестве. Даже этот, рожденный в плену, крепкий и сильный. И то сказать – что это за плен, когда ярловы дочки вокруг тебя пляшут, а ты лежишь под теплым пуховым одеялом? Не сидела ты, госпожа, в холодном тесном трюме, не продавали тебя на торгу, не таскали на сеновал все, кому взволится. Правда, с рябой грузной Иде такое случалось нечасто.
Двадцатилетнюю Иде, родившуюся в крошечной датской деревушке, диковатую и угрюмую, никто не назвал бы доброй. Но детей она любила. Собственный дом, семья. Свобода.
– Куда я с дитем на титьке, – буркнула Иде, сдаваясь. – Недалече уйду ведь.
– Кельда поможет. Ее ты тоже возьмешь с собой. Ярл Оттар знает ее в лицо и поверит тебе.
– Что-о?! – взвилась Иде. – Еще и эту с собой тащить. Да ты из ума выжила!
Младенец заревел.
– Доберетесь до Оттара – и вы спасены. Сигват и его прихвостни не сунутся. Ярл предпочтет забыть, что у него пропала рабыня. И дочь. Расскажи ему обо всем, что видела здесь, Иде. Обо мне.
Гуннхильд легко сняла с пальцев золотые перстни, взвесила на ладони, протянула Иде.
– Держи. Больше у меня ничего нет.
Кельда тревожно оглянулась на дверь. Сигрид она подбила глаз, а Уне расцарапала шею, сестрицы убрались, но вдруг охранники слышали разговор? Кельда потрогала собственную распухшую губу – это того стоило. Ныли ушибленные ребра, на коленке расползался здоровенный синяк, а левую руку было больно сгибать. Не в первый раз ей достается, но впервые Кельда сама полезла в драку. И впервые ей не было досадно и горько. Может, Иде возьмет ее с собой… но как?
Сигрид ворвалась внутрь вместе со здоровяком Стюром, тот схватил Кельду за шиворот, как нашкодившего котенка, и выкинул за порог. Сестра, злобно глядя одним глазом, не упустила случая дать ей крепкого пинка. Кельда проехалась щекой по утоптанной земле, заревела было от боли, но тут же вытерла покрасневшие глаза. Время слез кончилось. Она будет сильной и свободной. Нужно только найти способ выбраться. Как незамеченной проскользнуть мимо воинов на воротах? Вместе с Иде и малышом?
А еще им нужно оружие. Кельда с Иде не воины, но рабыня толстая и сильная, уж верно, сумеет натянуть лук. Ярлова дочка видела лук в доме Рунольва, висел на стене. Значит, придется вернуться туда еще раз, хоть и страшно до одури. Кельда прислушалась к себе: смертельный ужас потихоньку отступал, потому что появилась цель.
В душную безлунную ночь она снова залезла в дом брата. Кельда подготовилась: стащила у стряпух длинный нож. Если чудовище набросится, ей найдется чем его встретить. Ребенок госпожи Гуннхильд приходится ей двоюродным братом. Дочь Сигвата сделает для него то, чего не сделали для нее собственные сестры, – защитит.
Ворон Рунольва беспокойно шевельнулся на насесте: кто-то снова нарушил его покой. Он хрипло каркнул, сверкнув глазом во тьме. Кельда наугад отмахнулась ножом. Огромная птица расправила крылья, готовясь пустить в дело крепкий клюв. Кельда бросилась ничком на пол, выронила нож, он отлетел в угол. Унимая бешеный стук сердца, девушка поползла по утоптанному земляному полу. Это просто ворон. Огромный, черный, как ночь, зловещий… но живой, из плоти. Не упырь, жаждущий крови, не злобный мстительный дух, призванный колдуном Рунольвом.
Худенькая Кельда ввинтилась под лавку, принялась нашаривать нож. Но вместо рукояти из рога нашарила железное кольцо, врезанное в деревянную крышку, и железные же петли. Да это лаз! Вот как Рунольву удается незаметно появляться и исчезать! Женщины на кухне шепчутся, будто он скидывается нетопырем, а тетка Халлота готова биться об заклад, что филином. На душе у Кельды стало светлее. Жаль, что она не может всем рассказать о своей находке. Но зато теперь они спасены. Подземный ход Рунольва, уж конечно, выведет их на свободу.
Рагнар Рагнарссон стоял неподвижно, когда Торгрим сбивал с него цепи. Он слышал знакомые голоса, но разум и душа ярла были словно в оцепенении. Можно ли поверить? Или это злобная шутка, что затеял Сигват? Рагнар тяжело оперся на Торгрима, кузнец вывел его во двор. И только ощутив на своем слепом лице тепло солнечных лучей и дуновение ветра, пленник понял, что его мытарства кончились. Он выпрямился, не отпуская, впрочем, плеча кузнеца.
– Торвейг…
Растрепанная голова дочери, ее мокрые от слез щеки. Он успел позабыть, какая Торвейг высокая. Его дочь, отважная воительница, берсерка. Страдая от голода и холода, погруженный во мрак слепоты, Рагнар жил лишь надеждой на эту встречу. Он каждый день шептал родные имена: Гуннхильд, Виглаф, Торвейг. Все, что осталось у него в этом мире. Шептал, как молитву, как заклятие. Эти имена спасли его от черного отчаяния и уберегли от безумия.
Сигват-ярл сказал, что Виглафа и Торвейг нет в живых.
– Ты лжешь, будто у тебя десять языков, паршивый пес! – вскипел Рагнар. – Не поверю, пока сам не увижу!
– А ты больше ничего не увидишь, – улыбаясь ответил Сигват.
Раскаленное железо, выворачивающая нутро боль. Рагнар прокусил себе губы, но удержал крик. Его мир погрузился во тьму, но сегодня в нем взошло солнце.
Десятник Тур и его молодцы между тем выгребли из погребов съестное, выставили на столы. Рагнару поднесли кружку доброго ячменного пива, он сделал большой глоток.
– Утри глаза, Рансу. – У Торвейг дрогнул голос. – Хватит нам плакать. Радоваться надо.
Маленькая финка смахнула слезы ладошкой. Она знала, что Сигват не убьет ее, вынуждая Торвейг принять бой. Она чаяла, что Рагнар жив, только боялась говорить Торвейг – вдруг она ошибается? Опять же, увидеть ярла Рансу не удавалось, теперь ясно почему – это Рагнар не мог смотреть на мир.
Берсерка вдруг улыбнулась: широко, радостно.
– Сигват не соврал своим гостям, – сообщила она Торгриму. – Я билась сегодня, как он и хотел.
И громко захохотала.
Сигват затаился. В Хольмгарде у него был свой двор, правда, хозяином значился угрюмый кривич Руслав, тоже купец. Сейчас Руслав отбыл за море с товаром. Сигват-ярл планировал отсидеться, как сом под корягой, и корил себя лишь за то, что привез с собой Мерет. Дочь одолела просьбами, очень уж хотелось ей поглядеть на гардскую землю. А он, Сигват, временами думал, как устроить встречу Мерет с гардским конунгом. Жениться Ярицлейв на ней, конечно, не сможет. И даже не потому, что, несмотря на всю свою красоту, богатая урманская невеста все же ему не ровня. Эймунд говорил, что молодой гардский конунг умен и осторожен. Он возьмет в жены дочь правителя, чтобы заключить с ним военный союз, Эймунд взялся устроить это дело. Скоро в Хольмгард явятся послы от свейского короля. А вот взять Мерет в наложницы Ярицлейву никто не помешает. А если она сумеет родить сына и конунг его признает?..
Пораскинув умом, Сигват простил долг ярлу Эймунду. Обрадованный вождь поклялся ему в вечной дружбе и обещал всемерную поддержку и защиту, буде таковая понадобится Сигвату. С Поромонова двора купец возвращался радехонек. Безмерно жаль разоренной бойцовской ямы, да и прежние друзья теперь будут стороной обходить, кто-то и вовсе знаться не захочет. Сигват не о дружбе сокрушался: из кошельков местных богачей, любителей кровавых зрелищ, в его мошну тек настоящий золотой поток. Куда как выгоднее торговли, корабли с товарами отправлять еще и рискованнее выходит. Теперь все, лавочка прикрылась.
Гнева конунга Ярицлейва Сигват не очень боялся. Были у Рунольва в детинце верные людишки, один даже в дружине состоял. Если судилище затеется – донесут немедля. Сигват сумеет отстоять свою правоту. Да и к ответу его сможет призвать одна лишь Торвейг. Ну, или Рагнар, да только его здесь никто не знает. Таких, как Рагнар, морских разбойников, в Хольмгарде сроду не привечали, только если стрелами калеными да доброй сталью.
В отсутствие Рунольва Сигват поделился сомнениями с дочерью. Разумница Мерет внимательно выслушала, встала. Прошлась по мягкому ковру, утопая в длинном ворсе маленькими ножками, зябко обхватила себя за плечи.
– Торвейг могла выжить. – Она с тревогой посмотрела на отца. – Ты уж проверь.
– Да брось. – Сигват махнул рукой. – Она не стала драться за свою финку. И даже когда привели Рагнара…
– Он тоже, вероятно, жив!
– Мерет…
– Послушай меня, отец, – серьезно сказала девушка. Сигват с нескрываемым удовольствием любовался ее нежным раскрасневшимся лицом. Прекраснее его дочери не найти ни в одной стране, хоть семь лет ищи. И не найти мужчины, чье сердце не дрогнет под взглядом этих зеленых очей.
– В Торвейг две крови и две жизни – так говорит Рунольв. Даже он не смог ее убить в бою.
– Рунольв, – ворчливо сказал ярл. – Ты поменьше бы его сказки слушала. Он и с кузнецом не смог справиться. И Виглафа упустил.
– Рунольв славный воин, – возразила дочь. – И ты это знаешь. Просто волку не так просто одолеть медведя. Или медведицу.
– Вместо руки он должен был отрезать Рагнарову отродью голову.
– Рунольв делает только то, что хочет. – На лице Мерет появилось восторженное выражение. – И этим отличается от всех прочих людей.
– Я тоже делаю что хочу!
Мерет обидно усмехнулась:
– Да, отец. Только над твоей волей есть чужая воля. Конунга. А над волей конунга, я слышала, стоит его новый бог.
– С Рунольвом не так? – Разговор все меньше нравился Сигвату.
– Не так. – Мерет отбросила за спину пушистые косы. – Рунольв не верит в богов и не служит им, не надеется ни на чью помощь. Ему никто не нужен – и потому мой брат сильнее всех.
– Я ввел его в род. – Ярл почувствовал себя уязвленным.
– Разве без этого, – на щеках Мерет заиграли ямочки, – Рунольв не был бы Рунольвом? О нет, отец!
– Где он, твой Рунольв, сейчас? – Сигват даже не пытался скрыть досаду.
– Он вернется, – убежденно сказала Мерет и прижала руки к груди. – Он всегда возвращается.
Буслай люто запретил своим воинам рассказывать о том, что увидели в яме, но слухи все равно просочились, таковы уж новгородцы. Воевода отправился в Ракому к князю, но поговорить смог только с Будым: Ярослав принимал свейских послов. Боярин вытаращил глаза, узнав о злодейском замысле, перекрестился и выразил надежду, что лиходеям не удастся скрыться.
– Каким таким лиходеям? – хмуро вопросил воевода. – Живьем никого не взяли, а мертвецы нам с тобой ничего не расскажут. И снова урмане, Будый. Все, кого мои молодцы там положили. Хитро было придумано, ничего не скажешь: харчевня за городскими стенами на широком тракте. Приезжает гость, его кормят и поят, провожают с поклонами да улыбками. А по особым дням, видать, приезжают иные гости, да не ради сытной еды и хмельного питья: будто вороны слетаются, почуяв свежую кровь.
– Харчевню тоже урмане держали?
Воевода пожал плечами:
– Все никак не можешь позабыть свою обиду, Радомир?
– Обида – это когда один другому разбавленное молоко продал. У меня не обида.
Будый повесил голову, скорбно завздыхал, затряс морщинистыми щеками. А потом хитро сощурился:
– А верно бают, воевода, что у тебя сынок объявился? Богатырь, говорят, косая сажень в плечах?
– Всякое болтают, – нехотя сказал Радомир. Вот, даже в Ракому докатилась новость.
Рагнар Рагнарссон, бывший некогда ярлом Винтерхейма, сидел за широким столом в доме своей дочери. После бани Торвейг сама подстригла отцу волосы и бороду, принесла чистую одежду. Рагнар гладил ладонью добрую тканину, и последние полгода казались ему дурным сном. Только вот открыть глаза, чтобы наваждение развеялось, ярл не мог.
Торвейг, конечно, сразу спросила о главном. О том, что болело и рвалось у самого Рагнарова сердца, причиняя ему самую страшную боль. Куда там выколотым глазам.
– Что с матушкой?
Ровным голосом он поведал, как увидел Гуннхильд во дворе Сигвата, как ярл сказал, что сделает ее своей наложницей. Сразу же, как Гуннхильд опростается – родит ребенка. Тот подрастет и станет трэлем Сигвата. Будет делать самую черную и грязную работу, спать в свинарнике и питаться объедками. Такую судьбу уготовил Сигват сыну своего врага.
Торвейг в ярости сжала кулаки. Рансу сидела с отсутствующим видом, закрыв глаза. Из-под век по смуглым щекам покатились слезы, финка утерла их ладонью. Больше в горнице никого не было.
Торгрим-кузнец сидел на крыльце. Он тоже напарился в жарко натопленной бане, смыл кровь и усталость. Эрна выстирала и зашила его одежду, постелила постель. Торгрима клонило в сон, он потер лоб. Завтра он пойдет к ярлу Радомейлу, своему отцу. Но допрежь того поговорит с Торвейг.
Ефросинья так и жила у Торвейг, боясь возвращаться к себе. Помогала Эрне стряпать, ходила за птицей, хваталась за всякую работу, горя желанием быть полезной. Верная Алипия приходила каждый день, стучала в ворота, тихонько рассказывала новости. Сама Ефросинья носу со двора не казала. Торвейг и Рансу, похоже, даже не заметили ее присутствия.
Прав озабоченно ворочался под своим теплым одеялом. Надо с утра услать Эрну за свежей рыбой для боярина, батюшки Торвейг. Раздобыть ему новую одежду, пояс, сапоги. Мал Кривой, усмарь, должно быть, возьмется за срочную работу. Может, от Нелюба какая весточка? Мальчику никто не сказал о гибели кожемяки, и Прав ждал возвращения друга.
А на Варецкой улице шла гульба, пиво и мед лились рекой. Рунольв был там – в хирде Эймунда у него имелось немало знакомцев. Его уважали за воинское мастерство и щедрость: вот как сейчас. Это ведь Рунольв выставил два бочонка хмельного вина, в мясе и хлебе недостатка тоже не было. Сын Сигвата пил наравне со всеми, но взгляд его не туманился, как у прочих, ум тоже оставался острым. Он уже знал, что Торвейг жива и, что хуже, жив ярл Рагнар. Надо было спасать отца и Мерет. К утру Рунольв понял, что надо делать.
Эрна собралась на рынок. Взяла корзину, повязала платок, стараясь прикрыть косой шрам на щеке. Церковные колокола весело звонили, служба «у Параскевы» закончилась, принаряженные горожане потянулись со двора. Алипия вышла первая, сохраняя в узелке еще теплую просфору для Ефросиньи. Заметив немую холопку Торвейг, помахала ей рукой, урманка кивнула в ответ. Алипия восприняла это как приглашение и пошла рядом с Эрной, без труда приноравливаясь к ее быстрому шагу.
– Ты на Торговую идешь?
Эрна кивнула. А то не видно. К торговым рядам одна дорога.
Торвейг и Рансу были для Алипии настоящей диковиной, она еще ни разу не видела, чтобы девки (да хоть и бабы) жили так, как они: своим двором и челядью. Нет, были, конечно, вдовы, что вели хозяйство после смерти мужа, но у тех, как правило, оставались сыновья, братья, другие родичи. Хотя Торвейг вот обрела отца. Истинное чудо Божье! Должно быть, потому что без оглядки бросилась спасать Ефросинью, потому Господь и помог. Этой глубокой мыслью Алипия решила поделиться со спутницей, урманка спорить точно не будет. Даже рот уже открыла, набрала воздуха в грудь, а Эрна как толкнет ее в бок!
– Ты что творишь?!
Урманка застыла на месте, как громом пораженная. Алипию поразило выражение ее лица: на нем высветилась лютая ненависть пополам со страхом. Кивком головы Эрна указала на высокую девицу в зеленом платье. За ее спиной скучали два вооруженных урманина. Девка перебирала тонкими пальцами золотые височные кольца, что разложил на прилавке торговец.
Ничего угрожающего или отталкивающего в девице Алипия не нашла, вздохнула завистливо: урманская боярышня была редкой красавицей. Кожа белая, волосы – мед, зеленые очи под тонкими полукружиями бровей, губы как дикий шиповник. Гибкий стан, гордая осанка. Белая лебедушка из северных стран.
Холопка сжала ее руку, точно клещами, дернула к себе. Девушки поспешно отступили за угол. Эрна бестолково замычала, снова затрясла руку Алипии, показывая куда-то себе за спину.
– Бежать к вам на двор? – сообразила та.
Нетерпеливый кивок.
– Привести кого-нибудь? Кого? Торвейг?
Эрна мотнула головой.
– Рансу?
Бешеный взгляд.
– Урманина?
Эрна толкнула ее в спину. Долговязая Алипия бегом припустила по улице, время от времени оглядываясь. Чудные дела творятся, Господи. Немая холопка перепугалась, похоже, до судорог. Кто эта красавица в зеленом? Похоже, Эрна ее знает, и великан-урманин тоже. Он собой тоже куда как хорош, и ничего-то с таким не страшно. Жаль только, что не крещен.
Уловив себя на мыслях о чужом женихе (Алипия видела, как урманин смотрит на Торвейг), девушка устыдилась и побежала быстрее. Может статься, она вообще не выйдет замуж – небогата, собой нехороша. Тогда Алипия уговорит родителей отпустить ее в монастырь. Господу можно служить и с рябым лицом.
С Торгримом девушка столкнулась у ворот, чуть не налетела на него впопыхах. Хватая ртом воздух, путано передала просьбу Эрны. Урманин сосредоточенно кивнул.
– Показывай дорогу.
Теперь Алипия, хватаясь за бок, бежала в обратную сторону. Она хорошо помнила, где оставила Эрну: за домом мельника. Только холопки там не было. Торгрим и Алипия побродили по рядам, выглядывая Эрну, но все без толку. Торговки в рыбном пожимали плечами в ответ: нет, мол, не видали. Торгрим мрачнел на глазах, не могла же Эрна сквозь землю провалиться. Он был уверен, что девушка видела Мерет. И пошла за ней? Куда?
Словоохотливый старик, что торговал золотыми украшениями, Эрну тоже не видел. Девицу-красу да, запомнил – она купила литое обручье. Совсем недавно тут была.
К воеводе Торгрим отправился несолоно хлебавши. И Алипия побрела домой, неся на сердце тревогу. Где Эрна?
Спустившийся на город вечер был душным и серым. Небо весь день грозилось пролиться дождем, но вместо этого все ниже опускало свинцовые облака, за которыми пряталось солнце. Рагнар стоял у окна в просторной светлой горнице, куда вела деревянная лестница. Он почти сразу навык подниматься, не касаясь резных перил, и широкие ступени не скрипели под его шагами. Мягкое ложе с пуховой периной и подушками, мягкий ковер на полу, искусный резной орнамент на деревянных столбах, подпирающих кровлю… нужно ли ему все это? В доме Торвейг, нежданно-негаданно обретенной дочери, ему было едва ли не хуже, чем в плену. Человек мудрый вроде Оттара сказал бы, отчего Рагнару так тяжко. Он до смерти не простит себе страданий и унижения Гуннхильд. Может ли называться мужчиной и воином тот, кто не смог защитить свою жену от позора и рабства? Опираясь ладонями на подоконник, Рагнар думал: не броситься ли вниз? Он, наверное, сломает себе шею. Скрипя зубами ярл отвернулся. Нет. Он не бросит Торвейг. И разыщет сына, Виглафа.
О мести Рагнар почти не думал, так велико было его горе. Ярл знал, что даже самая лютая кара для обидчика не изменит прошлого, не исправит ошибок. Когда погибла его сестра Осхильд, невеста Оттара, они отомстили жестоко и страшно. Сам Рагнар был мальчишкой тогда и мало что понимал, а Оттар… Оттар так и не взял себе супруги, навеки остался женихом Осхильд. Крепко ее любил.
Кельда до смерти боялась, что Иде передумает брать ее с собой, мало ли что она пообещала Гуннхильд. Открытый девочкой лаз рабыня одобрила, криво усмехнувшись, потрепала Кельду по растрепанным косам.
– Ты, похоже, не совсем дурная, – скупо обронила Иде.
Чтобы ее задобрить, Кельда принесла золотые серьги, дар Мерет. С замиранием сердца протянула пастушке: бери. Иде взвесила их на ладони и равнодушно сунула за пазуху. А вот железные когти, которые Кельда тоже вытащила из своего тайника (вырытая в углу под широкой лавкой ямка), ее заинтересовали.
– Вот диковина! – Иде натянула их на свои толстые пальцы и хищно оскалилась, изображая зверя.
Сама Кельда старалась больше времени проводить с теткой, безотлучно находилась у ее ложа. Сестры сначала пытались вытолкать ее взашей, но Кельда складывала руки на груди и валилась на пол. Сигрид махнула рукой, а Уна сказала, что, если сестра позволит себе еще одну дикую выходку, они изобьют ее до синяков.
Гуннхильд умерла на рассвете, едва только занялась заря. Чуткая Кельда вскочила на ноги, услышав, что дыхание тетки стало прерывистым, метнулась было к двери – звать на помощь, но пленница остановила ее слабым жестом. С расширенными от страха глазами девочка подошла, взяла Гуннхильд за ледяную руку, та слабо улыбнулась.
Лицо Гуннхильд было спокойным и светлым. Она сделала все, что могла, для своего ребенка. Сил больше жить у нее не осталось, Торвейг она не дождется. Старуха-норна уже занесла острый нож, чтобы обрезать нить ее жизни.
– Торвард, ты помнишь? Мой сын…
Кельда наклонила голову, стараясь удержать слезы.
– Придвинься поближе, – попросила Гуннхильд.
Кельда встала на колени, и тетка поцеловала ее в щеку.
– Будь счастлива, если сможешь, племянница. Ты очень похожа на Эльверу, мою сестру.
Слезы все же пролились, хлынули водопадом из глаз. Под всхлипывания Кельды Гуннхильд Торвардсдоттир, госпожа Винтерхейма, испустила свой последний вздох. Она и мертвая была красивой. Кельда погладила женщину по мягким волосам, зачем-то поправила одеяло, будто живой. Это была вторая горькая потеря в ее жизни.
Они с Иде ушли сразу же. Будто им в помощь на землю лег густой туман, белый, как молоко. Беглянки проскользнули в дом Рунольва, заперли дверь. Закутанный в старое одеяло младенец спал на руках у Кельды. Иде тащила котомку с припасами.
Торвейг и Рансу сидели обнявшись на полу. В печи тлели догорающие угли, из открытого устья шел мягкий добрый жар. Торвейг думала об отце, прислушиваясь к его шагам наверху. А финка думала, как сказать подруге, что ее матери больше нет в живых.