День клонился к закату, но Торвейг этого не знала. Она сидела, прислонившись к столбу, и гадала, что еще выдумает Сигват. Дочь Рагнара переживала жесточайший внутренний разлад.

Торвейг было страшно. И она ненавидела себя за это.

Привыкнув быть самой сильной, нелегко вдруг стать такой, как все. Ей случалось терпеть поражения, как и любому воину, отступать тоже случалось. Но Торвейг Рагнарсдоттир всегда знала про себя, что она берсерка и медведица, сильная, яростная, опасная.

В темной яме под землей берсерка закончилась. Торвейг с горечью смотрела на свои руки, способные некогда ломать кости и крушить щиты. Даже оружия нет. Что она будет делать, если завтра придется снова драться?

По растрескавшимся сухим губам скользнула улыбка: девушка вдруг вспомнила ночь на Купалу. Затхлый воздух подземелья наполнился колдовскими ароматами разогретых солнцем трав: горькая полынь, любисток, земляника. Вот потянуло костром – и могучие медвежьи лапы вкогтились в землю. Яблоневый цвет, лесная малина, орешник. В волосах Торгрима запутался морской ветер, синие глаза – будто глубокие озера, хранящие тайну. Как вышло, что кузнецов парнишка, которого Торвейг знала ребенком, стал таким красивым и сильным мужчиной? На других теперь и глядеть-то зазорно. Ярлова дочь многое отдала бы, чтобы вновь оказаться в его объятиях, да только не было у нее ничего. Торвейг вздохнула и жестоко выругала себя: могла бы и поласковее поглядеть на сына Эгиля. Или не Эгиля? Да какая теперь разница. Мерет… а что Мерет? Дочь Сигвата обладала, верно, лисьей хитростью, раз сумела провести их всех. Отца, матушку, братьев. И Торгрима.

Он один мог ее одолеть. Торвейг вспомнила, как кузнец скрутил ее на той жуткой поляне. Берсерку тогда впервые назвали братоубийцей, гадина Мерет и назвала, а отец ей поверил. Но кромешный ужас и дикая ярость смешались… ну да, с возбуждением, стоило лишь Торвейг оказаться в его руках. Медовая утренняя роса на шелковой траве…

Торвейг не хотела умирать. Подождет Один, подождут еще славные воины за его столом. Высоки и светлы чертоги Асгарда, но есть ли там такие, как Торгрим-кузнец?

Торвейг облизала пересохшие губы, ее мучила жажда. А Рансу? Что с ней будет? Их ждут бедняжка Эрна, которой отрезали язык, калека Прав. Разве может случиться так, что подруги больше не вернутся домой?

Торвейг снова зажала в кулаке крестик, потом положила его в рот. Пить хотелось по-прежнему нестерпимо, но стало немного легче.

Когда тяжелая дверь с железными скобами распахнулась вновь, Торвейг еще спала. Два охранника вытолкнули на песок бородатого мужчину. Судя по росту и мускулистым рукам, силой он обладал недюжинной. Загрубевшие ладони, спутанные волосы, свежая рана на лбу. Серо-голубые глаза угрюмо взирали на мир из-под густых бровей. Последние несколько дней стали для него затяжным кошмаром.

Торвейг приподнялась на локте, отвела волосы с лица, потянулась, разминая затекшее тело.

– Нелюб! О-о-ох…

Кожемяка повесил голову. Два дня назад он убил человека. Защищая свою жизнь – потому что тот несчастный бросился на него с тяжелым камнем, хотел проломить голову. На потеху тем, кто смотрел сверху, сидя на мягких коврах с подушками. Равнодушные слуги уволокли тело и, должно быть, сбросили в Волхов или зарыли неподалеку. Этого паренька никогда не дождутся дома. И никогда не найдут.

А теперь Торвейг. Ее он не тронет, пусть убивают.

– Вставай, Торвейг, – донеслось сверху. – И бейся, как ты умеешь. Победишь – получишь вдоволь еды и питья. Новую одежду и мягкую постель.

Девушка встала, подмигнула Нелюбу. Голова была легкой и кружилась, должно быть, от жажды.

– Я не буду с ним драться, – негромко сказала она. – Так что хрен тебе, Сигват.

– И я не буду, – прогудел кожемяка. – Хоть режьте!

– Была охота, – засмеялся Сигват. – Посмотри туда, берсерка!

Торвейг повернулась. Вторая дверь тоже открыта, земляной коридор освещен факелами. Рансу-финку тащили за волосы по грязи, она упиралась ногами.

– Будешь упрямиться, Торвейг? Ты ведь неглупая девка, а?

Торвейг зажмурила глаза. Вот сейчас, сейчас ее накроет берсерочье бешенство. В груди пекло, сердце стучало, чуть не выламывая ребра.

– Торвейг… – еле слышно позвала подруга. Бледное личико Рансу было спокойным, на губах улыбка. – Стой на своем сейчас. Не заботься обо мне.

– Как это? Тебя же убьют, – шепнула в ответ берсерка.

– Просто поверь. Не убьют…

Дочь Рагнара взволнованно покосилась на подругу: Рансу повредилась в уме? Но все же осторожно кивнула. Она верила своей фюльгю.

Торвейг развернулась, уперла руки в бока. Так, помнится, делала стряпуха Фрита, готовясь ругаться с другими служанками.

– Я не буду с ним драться, – раздельно выговорила она.

Сигват-ярл склонился над деревянной решеткой.

– Тогда финка умрет. Прямо сейчас, на твоих глазах.

– Все мы когда-то умрем, – сказала Торвейг. Голос ее не дрожал.

– Он тоже. – Сигват кивнул на Нелюба.

Торвейг пожала плечами и села на песок.

– Что, Сигват, не идет дело? – засмеялся кто-то из гостей.

– Девка-то с норовом!

– Ладно, время терпит. Аль мы торопимся куда?

Сигват, бледный от бешенства, метнул взгляд на своего сына. Рунольв сидел в углу с мечом на коленях и полировал блестящий клинок. Казалось, что происходящее внизу его совсем не занимает.

– Ты слышал? – Ярл был вне себя от злости.

Рунольв прищурил свои удивительные глаза:

– Я тебя предупреждал. Она растеряла свою силу и не хочет драться, так?

– Боится за свою жалкую жизнь!

– Непохоже. – Рунольв щелкнул ногтем по лезвию меча. – Это не страх, а что-то другое.

– Даже за финку не зацепилась. А что, если…

Янтарный взгляд в упор. Кривая усмешка.

– Нет. Ты сам хотел сохранить тайну.

– Мало ли что я хотел. – Сигват досадливо пожал пухлыми плечами. – Мои гости недовольны. Торчин сейчас приведет еще одного, говорит, денег не считает.

– Ты слышал. – Воин вновь склонился над клинком, протер его куском мягкой замши, полюбовался холодным блеском стали. Добрый меч у Рунольва.

Сигват-ярл круто развернулся.

– Алчность еще никого не доводила до добра, – полетело ему в спину.

Временами Сигват побаивался Рунольва. Несмотря на молодость, сын и внук колдуньи видел людей насквозь.

Рунольв проводил массивную фигуру купца задумчивым взглядом. Что-то тревожило его, как глубокая заноза. Навряд ли Торвейг притворяется – ее действительно чуть не порвали собаки. Рунольв чуял ложь за версту. Сигват-ярл напоминал кабана, что прет в ловчую яму, соблазнившись сочной приманкой. Но это был его отец. Его род. Его дом, где ждала верная Сигюн.

Воздух сгустился, как перед грозой. Что оставалось Рунольву? Только быть начеку. Какого там еще гостя приведет старый дурак Торчин…

Отава-бортница, подлечив рану, засобиралась в Новгород. Двадцать лет просидела сиднем в деревне, кроме ярмарки в двадцати верстах пути никуда носу не казала, а тут будто кто-то нашептывал на ухо: поезжай, давай, пора… Пригода всплеснула руками от удивления, а Калина бросила на Отаву взгляд, исполненный такой горячей мольбы, что бортница помимо воли позвала подругу дочери с собой. Если, конечно, матушка отпустит. Ну, можно и Булгака до кучи взять, а то совсем одичает в глуши. Они с Чеславом спят и видят, как в княжескую дружину попроситься. Тут, правда, Белояр вмешался.

– Шиш ему, а не дружина, – хмуро сказал кузнец. – В Чеславе твоя воля, а своего сына я не отпущу.

Отава сложила руки на груди.

– Зря, – скупо уронила она. – Меня отец и то не неволил.

– Так ты из дома сбежала. Аль позабыла уже? – Белояр умехнулся. – Разговоров тогда до снега было.

– И Булгак сбежит, если держать будешь.

– А ты чего обрадовалась? – Кузнец погрозил дочери пальцем. – Тоже в дружину собралась?

– Нет, – пискнула Калина. – Я так… – и покраснела маковым цветом.

Калина ни на что особенно не надеялась, как брат, что мечтал о ратных подвигах. Ей просто хотелось еще раз посмотреть на витязя, что посадил ее на своего коня в ту страшную ночь. На чудо-богатыря с отчаянными глазами и веселой мальчишеской улыбкой. Ну как они встретятся? Жаль только, имени она не насмелилась спросить.

В общем, сына Белояр так и не отпустил. Зато собрался сам, к вящему удивлению жены. Какой леший понес деревенского кузнеца в Новгород, он и сам не мог понять. Стоял на пороге Отавы, мял в больших ладонях шапку. За плечом отца маячила Калина, изо всех сил скрывая бьющую ключом радость. Чеслава оставалась на хозяйстве, как брат ее ни уговаривал. Девушка только строптиво передергивала плечами: чего, мол, я в том Новгороде не видала? Кому дома не сидится, тот пусть едет, а ей зачем? На урманина, сына воеводы, любоваться? Калька тоже хороша, будто шлея под хвост попала.

Посмотрев, как подруга неуверенно садится в седло, Чеслава скрепя сердце ободряюще улыбнулась. Староста не поскупился, дал всем четверым путникам своих лошадей. После страшной ночи урманского набега Отаву-бортницу в деревне крепко зауважали, перестали дичиться. Она, впрочем, вела себя, как прежде, ровно. Жалела, что убила всего двоих урман.

Что-то поменялось, но Отава пока не поняла что. Воспоминания о поединке с Рагнаром не приносили прежней режущей боли. Младший брат остался неотомщенным, но зато приснился Отаве: веселый, кудрявый, как в жизни. Помахал рукой, светло улыбнулся, стоя на цветущем летнем лугу. Бортница проснулась с колотящимся сердцем и залитым слезами лицом. Но на душе стало ощутимо легче. Той же ночью приснилась ей рыжая медведица с синими глазами, бегущая по лесу. Сколько могла понять Отава, опытная полесовница, медведица кого-то гнала. Ну и дочка родилась у Рагнара! А ведь убей его тогда Отава, никакой Торвейг бы не случилось. И Торгрим, сын Милавы и воеводы Радомира, не нашел бы дороги в дом своих родичей.

В сырой яме с засыпанным песком полом утро было неотличимо от вечера. Нелюб и Торвейг смотрели друг на друга. Кожемяка был свободен, девушка прикована. Рансу утащили обратно в подземелье, дверь захлопнулась. На душе у Торвейг было муторно. Будто она предала Рансу, которая за нее полезла доставать горящие угли из костра.

– Как ты попал сюда? – спросила Торвейг. Молчать было невыносимо.

– Стыдно сказать. – Нелюб побагровел, сжал кулаки. – Шел по берегу, вижу, в воде барахтается кто-то, вроде как тонет. Полез вытаскивать, а уже темно было. Только он плавал лучше меня. – Кожемяка невесело усмехнулся. – Поднырнул, да как дернет за ноги. А потом по голове ударили. – Нелюб пощупал рану под волосами. – Очнулся уже тут.

– Били, да? – Девушка сочувственно кивнула на его исполосованные плечи.

– А то. Кнутом. Есть у них тут один, волосья белые, а глаза…

– Желтые, как у кота, – докончила Торвейг.

– Знаешь его? – вскинулся парень. – Что за люди? И зачем…

Сверху снова зазвучали голоса.

– А ну, Торвейг! Финки своей не пожалела? Оно и правильно, что проку в никчемной рабыне, кому она нужна.

Девушка стиснула кулаки, но сдержалась, промолчала. Рансу сказала, что так нужно. Рансу-фюльгю, Рансу-шаманка, Рансу-ведунья.

– Но я пообещал своим гостям, что они увидят настоящую берсерку из северных земель. И я сдержу свое слово. – Сигват сделал значительную паузу. – Ты будешь биться сегодня. Это так же верно, как то, что Винтерхейма больше нет. Посмотри туда, Торвейг!

Скрип несмазанных петель, шаги, голоса охранников. Нелюб заинтересовался, подошел ближе к двери. Первыми вышли два стрелка со снаряженными луками, встали справа и слева. Потом показался могучего сложения урманин, Торвейг помнила его лицо: этот воин каждый раз сопровождал Сигвата, случись тому бывать в Винтерхейме. Он же приезжал за Мерет, когда она собиралась проведать родных.

Доверенный человек Сигвата вывел еще одного пленника. Не бойца – он шел тяжело и медленно, при каждом шаге на ногах звякали цепи. Руки тоже были скованы за спиной. Он был высок ростом, но горбился, как старик. Длинные спутанные волосы скрывали опущенное лицо, но Торвейг одним прыжком взлетела на ноги, позабыв про собственные оковы. Из ее груди вырвался полувсхип-полукрик:

– Отец!

Нелюб растерянно оглянулся на нее, потом уставился на человека в цепях. Один лучник целился в грудь кожемяке, другой – в Торвейг. Только дернись – и получишь стрелу с нескольких шагов.

Узнать Рагнара было мудрено. Он страшно исхудал, грязное тело покрывала полуистлевшая рубаха, ноги были босы. Торвейг крикнула еще раз или два, и только тогда он поднял голову. Медленно, будто отказываясь верить. Рагнар Рагнарссон, бывший некогда ярлом Винтерхейма, отдал бы жизнь, чтобы посмотреть на Торвейг сейчас. Только не было больше глаз у Рагнара – их выбили раскаленным прутом.

Увидев изувеченное лицо отца, Торвейг позабыла дышать. Стояла и смотрела, не в силах стронуться с места. Она, глупая, после того, как услышала о разгроме Винтерхейма, думала, что больнее уже не будет.

Что ничего страшнее с ней не случится.

Сухие, бескровные губы Рагнара дрогнули в улыбке. Он повел плечами, будто желая заключить дочь в объятия, один из охранников небрежно ткнул его древком копья в грудь, заставляя отступить назад. Рядом со скованным Рагнаром толклось не меньше десятка воинов Сигвата, все с оружием. Так собаки щелкают зубами на ослабевшего в капкане волка. Сила и численный перевес наконец-то на их стороне, но впитанное с молоком матери древнее знание шепчет: берегись! Матерый зверь опасен всегда.

– Ну так что, Торвейг? Хорош подарок? – Сигват вместе со всеми смотрел в яму. Гости затаили дыхание: урманин не соврал, тут действительно было на что поглядеть.

Они с Нелюбом сорвались с места одновременно. Кожемяка бросился на землю и перекатился через голову, пытаясь добраться до ближайшего лучника. Тот выстрелил, но смазал прицел, стрела пробила Нелюбу руку. Торвейг раньше не приходилось рвать цепи, она вообще позабыла, что прикована, стремясь пробиться к отцу. Хоть бы коснуться его руки, ощутить ответное пожатие, убедиться, что это не морок, не наваждение вроде тех, что умеет творить Рансу.

Потом не страшно и умирать.

Кованые звенья лопнули сразу в двух местах, Торвейг рванулась вперед. В горло ей уже неслась стрела, но Нелюб бросился наперерез – и опрокинулся на спину, хрипя и заливая алым грязный песок.

Наверху заволновались, зашумели. Рунольв вскочил на ноги, не забыв, впрочем, взять клинок. Он предупреждал отца! Что могло пойти не так?

В яме началась свалка. Рагнара оттащили, безоружную Торвейг воины Сигвата взяли в кольцо. Приказа убивать девушку не было, поэтому они медлили. Лучники держали ее на прицеле. Сам ярл колебался: кожемяка его удивил. Кто бы мог подумать, что он погибнет так быстро и глупо. Вместо боя сильного мужчины и берсерки выходило иное: десяток оружных мужей против девчонки. На что тут любоваться?

Рунольв тоже смотрел вниз и потому не увидел, как Торчин с поклоном отворил дверь. Высокий молодой мужчина, одетый как знатный ярл, шагнул через порог. За его спиной маячил телохранитель с мрачной рожей. Во дворе их, как было заведено у Сигвата, разоружили. Один из телохранителей остался присматривать за оружием, второй сопровождал ярла. Опасность он почувствовал звериным наитием, опущенным ему в колыбель колдуньей-матерью и колдуньей-бабкой. Уловил проблеск чужой ярости и жажды мести еще раньше, чем взглянул в лицо вошедшему. Этот человек явился сюда по его, Рунольва, душу. Сын Сигвата быстро повернулся, одним мягким движением вспрыгнул на широкую дубовую лавку, застланную ковром, оттолкнулся обеими ногами и взмыл вверх в упругом прыжке, замахиваясь мечом. Так в морском бою викинги атакуют чужой драккар, не дожидаясь, когда корабли сойдутся борт в борт.

Рунольв был и ловок, и нечеловечески быстр, но удар, призванный снести голову с плеч, пришелся в пустоту. Враг был начеку: он знал, на что способен сын Сигвата, и встретил его таранным ударом сбоку. Даже без оружия Торгрим-кузнец, скрывавшийся сейчас под чужим обличьем, мог изувечить кого угодно. Ошалевший Торчин накинулся было сзади с вершковым ножом в руке, но хмурый телохранитель, прозывавшийся в обычной жизни десятником Туром, обхватил его своими лапищами и без большой натуги вывернул кисть. Беловолосый рухнул на пол, как сбитый влет ястреб, его отнесло в угол. Однако он быстро вскочил на ноги и пронзительно свистнул в два пальца… Сигват-ярл повелительно махнул рукой – и его воины в яме сомкнули кольцо теснее. Сигнал, поданный Рунольвом, означал, что медлить нельзя. Надо уходить или принимать бой – но и в том и в другом случае Торвейг, рыжая берсерка, не должна остаться в живых. Довольно она попортила всем крови, Рагнарово отродье, порченая, оборотница, чудовище…

Госпожа уходила. Кельда это сразу поняла, а сёстры нет: бестолково метались туда-сюда, искали знахарок, каждый день давали ей настои и отвары. Женщина покорно глотала зелья, она была слишком слаба, чтобы сопротивляться, так и не оправилась после родов. Молоко у нее так и не появилось – и новорожденного выкармливала пастушка Иде, на время перебравшаяся из своей хижины в горах. Иде, рабыня, купленная Сигватом на торгу, недавно родила мертвого младенца, но молока у нее было вдоволь.

В темных очах тетки Гуннхильд, глядевшихся на истончившемся лице двумя провалами в Нифльхейм, горел мрачный огонь. Она знала, что умирает, и надеялась этим досадить Сигвату. Все помыслы женщины были сосредоточены на маленьком сыне. Каково ему будет расти в рабстве у погубителя его родных? Гуннхильд вся извелась от тяжких дум и горьких слез.

Кельда подолгу и часто сидела у теткиного изголовья, вытирала пот со лба, накрывала ее одеялом, подкладывала дрова в маленький очаг и поддерживала в нем огонь. Гуннхильд дрожала от холода, потому что жизнь покидала ее. Иногда девочка ночевала рядом, прямо на полу, расстелив старое одеяло. Сестры сначала гнали ее, потом махнули рукой – что с немой дурочки взять? Да и двери запирались снаружи. Они даже думать боялись, что будет, если пленница умрет до возвращения отца. И Мерет, такой умной и знающей, не было рядом, чтобы подсказать и вразумить.

Кельда знала, что на нее тетка зла не держит. Когда сестер не было рядом, Гуннхильд укачивала маленького и напевала детские песенки. Кельде было доверено забирать ребенка от Иде и нести его матери. На руках сестер младенец заходился плачем, прямо-таки синел от крика, но стоило Кельде взять его – тут же умолкал и совал палец в рот, глядя на нее удивительно синими глазами. Держа на руках хрупкое тельце, девушка чувствовала себя взрослой и сильной. Как та белокрылая чайка, что может спорить с ветром.

Когда тетка пела сыну грустные колыбельные, Кельда садилась на пол, обхватив колени руками, и тоже слушала, закрыв глаза. Она представляла, что этот негромкий, будто надтреснутый голос принадлежит ее матери, а поет мама ей, Кельде. Про корабль, который плывет по морю сотню лет, а где-то за солнцем на крутой утес сотню лет выходит рыбацкая дочь, что поклялась не умирать, пока не дождется любимого. До рези в глазах всматривается в горизонт, а глаза у нее синие, как море, и собой рыбачка, уж верно, красавица. Про горные цветы, что умирают, когда наступает долгая суровая зима, а с первыми лучами солнца вновь распускают белые лепестки. Про бедного юношу, что отправился за море искать для матери лекарство от неведомой болезни, а ветер стучит в окошко старухи и приносит вести от сына. Северные женщины умеют ждать, как никто другой. Такую судьбу посулили им суровые норны, ждать и любить.

Кельде тоже хотелось бы кого-то ждать. Лучше всего жениха, доброго и сильного. Или старшего брата. Как Мерет вечерами ждет Рунольва с охоты, все бродит по двору в темноте, не находит себе места, Кельда видела. Или сидит в его жутком доме, жжет огонь. И как только не боится? Впрочем, Мерет – это не Кельда, она очень смелая.

– Его будут звать Торвардом, как моего отца, – сказала раз Гуннхильд, глядя в потолок.

Кельда кивнула. Хорошее имя для мальчика, будущего воина. Рыжебородый Тор помогает тем, кто носит такие имена.

– Он будет сильным, как сестра. Как моя дочь, Торвейг-медведица.

Кельда навострила уши. Про медведицу она слышала от Мерет, та пугала Сигрид и Уну историями про двоюродную сестрицу, способную оборачиваться диким зверем. Ее изгнали из рода и поставили вне закона за страшное преступление: Торвейг убила собственного брата. Кельда верила Мерет, но, может, у этой Торвейг не осталось выбора? Или брат был… ну, вроде Рунольва.

– Сигват сказал, она замерзла в лесу вместе со своей финкой, – продолжила Гуннхильд слабым голосом. Кельда подобралась ближе. Тетка вроде не к ней обращалась, но рядом больше никого не было.

Девочка замычала и замотала головой. Торвейг выбралась из леса, ушла от Рунольва и поехала за море. Так Мерет сказала.

Тетка скосила на нее глаза, довольно усмехнулась.

– Вот и я не верю. Рансу-финка родом из краев, где еще холоднее, чем у нас, она зароется в снег и выживет в самую лютую стужу. А Торвейг сбережет медвежья шерсть. Моя дочь жива. Однажды она придет сюда… – Гуннхильд набрала воздуха в грудь и надсадно закашляла. – Мои дети живы, ясно тебе? Торвейг и Виглаф.

Да Кельда и не спорила.

Вечером тетка захотела видеть Иде. Сестры посоветовались и разрешили – Гуннхильд нечасто выражала какие-либо желания, а с ними вообще не разговаривала, смотрела как на пустое место. Кельда цепко взяла кормилицу за руку, повела. Было обидно, что ребенка в этот раз ей не дали, рослая крепкогрудая Иде несла его сама и мрачно сопела. Нелюдимая пастушка добрым нравом сроду не отличалась, а после смерти собственного ребенка возненавидела весь мир. Кельда ее побаивалась.

Младенец спал на материнских руках, тонких до прозрачности. Гуннхильд ласково подула на крутой лобик, коснулась щекой пушистой головенки. Сын вышел из ее чрева с шелковистыми темно-русыми волосами, а сейчас стало видно, что они вьются. Иде и Гуннхильд смотрели друг на друга, рабыня – с неприязнью, пленница – требовательно, пристально. Уна и Сигрид стояли у порога, Кельда устроилась, по обыкновению, на полу. Но вот Гуннхильд вперила горящий взгляд в нее, девочке стало неуютно. В глазах тетки читалась отчаянная мольба, крик о помощи. Но что она могла сделать?

Кельда едва заметно пожала плечами, в ответ Гуннхильд движением подбородка указала на стоящих у двери сестер. Кельду осенило: хозяйка Винтерхейма хотела поговорить с Иде. Что ж… девочка поднялась, сделала три мягких шага, а потом внезапно и резко нагнулась – и что было сил дернула Уну за ногу. Сестра завопила и шлепнулась на спину, Сигрид кинулась с кулаками, но Кельда вцепилась ей в волосы. Один из охранников открыл дверь и принялся растаскивать дочерей ярла. Младшая точно не в себе, совсем дикарка.

Торвейг оглянулась через плечо. Нелюб уже не дышал, просто лежал, раскинув мозолистые, натруженные руки. Дверь за Рагнаром захлопнулась. Один из воинов Сигвата выступил вперед, взяв в одну руку меч, в другую топор. Должно быть, уже сговорились о ее голове. Значит, Торвейг умирать сейчас? Вот здесь, на этом грязном песке. Торвейг одна, руки ее пусты. Отец тоже погибнет, и Рансу-финка. Им никто не поможет.

Господи, буди милостив к отцу и Рансу. Помоги им, убереги от чужой жестокости и страшной смерти.

Спаси и сохрани.

О себе Торвейг не думала. Из самой глубины ее сердца проросла горячая мольба к Тому, кого зовут, верно, у последней черты. Меч свистнул над ее головой, заставляя пригнуться. Торвейг шарахнулась в сторону, уходя от второго удара. Вот топор в левой руке противника начал чертить смертоносную дугу, другие воины грохнули мечами в щиты, девушка заметалась загнанным зверем, не зная, в какую сторону кинуться.

Наверху кипел бой. Вместе с Торгримом пришло всего четверо, но эти воины были лучшими в дружине Радомира, каждый из них в битве стоил полудюжины. Урмане Сигвата налетели, как стая бешеных псов. Торгрим схватил первого за руку с мечом, дернул на себя, заставляя просунуться вперед, потом поднял и швырнул оземь. Выдрал меч, срубил еще одного врага, расчищая путь к Рунольву. Вот и встретились снова! Торгриму застила глаза алая пелена ненависти, как в прошлый раз в деревне. Он доберется до этого убийцы и возьмет с него виру. Рунольв, впрочем, дожидаться не стал. Вскочил на стол, подтянулся, мощным ударом выбил широкую доску – и вот он уже на крыше! С ловкостью плясуна пробежал по коньку, мягко спрыгнул с другой стороны. Увидев это, кудрявый юноша-гонец, наблюдавший с расстояния в двадцать саженей, ударил пятками коня. Он приведет подмогу!

Рунольв птицей взлетел в седло, рванул из притороченного чехла лук, пустился вдогонку. Не в пример другим урманам, он был отличным наездником. Обученный конь послушался движения коленей и пошел быстрой ровной рысью. Рунольв задержал дыхание, прищурился – стрела ударила гонцу точно между лопаток.

Гости Сигвата поспешно убирались через заднюю дверь: в том доме было много дверей, но эту открыли впервые. Впервые хозяевам грозили чужие клинки, впервые кто-то явился требовать платы за пролитую кровь и отнятые жизни. Этих знатных и богатых людей толкал в спину страх. Если о делах Сигвата-ярла узнают люди, худо будет всем. Сам Сигват замешкался, обернулся, увидел, что его воины стоят крепко. Не удержался, подкатился к яме, бросил взгляд вниз. Он не особенно боялся, Сигват. Купец многое повидал на своем веку и был уверен, что ему ничего не грозит. Ну, ворвались в его трактир какие-то люди, затеяли драку в почтенном заведении, потревожили знатных гостей. Разбойники, не иначе, надумали поживиться. Яма с песком, железные клетки? Да, он, Сигват держит в них диковинных зверей с пятнистой шкурой, что привозят из дальних стран. Кто докажет иное? Живым из той ямы еще никто не выбирался, а среди друзей Сигвата дураков говорить против себя нет. Так чего бояться урманскому ярлу?

Удар топора Торвейг остановила легко, играючи. Перехватила, сжала пальцы – и они вошли в крепкое дерево, размолов его в щепки. Огненной волной понеслась по венам кровь, прежняя ярая берсерочья сила жарким пламенем опалила нутро. Торвейг откинула рыжую голову и испустила грозный боевой клич. У крыльца тревожно застригли ушами кони. Рагнар и Рансу должны были услышать – помощь близка!

Берегись, Сигват-ярл, рыжая медведица идет за тобой!

Ошеломленные люди Сигвата голову все же не потеряли, изготовились. У берсерков такая же красная кровь, как и у прочих людей, и еще не говорили про воина, что способен выжить, получив, скажем, рану в сердце. Но для этого с Торвейг следовало сойтись на длину клинка… Лучники согласно выстрелили, но Торвейг быстро шагнула за чужие спины, сорвала с одного викинга щит, прикрылась, потом отшвырнула его прочь со страшной силой – окованным краем одному из противников пришлось в горло, он упал со сломанной шеей. Торвейг снова закричала. Невероятно обострилось зрение, мышцы напряглись до предела. Девушка бросилась в атаку, разя направо и налево. Вот сломался чужой клинок в ее руке, вот второй косо врубился в шлем и расколол его вместе с черепом, как орех.

Один из стрелков лежал на боку, залитый чужой кровью, и смотрел на Торвейг через прижмуренные веки. Он впервые видел перед собой берсерку. Его товарищ погиб быстро и страшно, но он поквитается. Парень не выпустил лук, пальцы держали охвостье стрелы. Осталось выждать момент, когда Торвейг повернется спиной.

Бросившись в погоню за Сигватом, последним, кто исчез на заднем дворе, Торгрим перемахнул было деревянную решетку одним прыжком, но после оглянулся – и замер как вкопанный. Там, внизу, Торвейг! Кузнец взялся за деревянную раму, рванул на себя – решетка затрещала под могучими руками.

Стрелок приподнялся на колено, осторожно поднял лук, задержал дыхание. Цена промаха будет непомерно высокой – Торвейг убьет его и всех остальных. Рыжая берсерка не давала пощады никому: эти люди служили Сигвату. Мучили ее отца, может быть, напали на Винтерхейм. Так пусть отправляются всем скопом в нижний мир, в мокрые и холодные палаты старухи Хель!

Торгрим спрыгнул на песок за его спиной за миг до того, как стрела, нацеленная точно под лопатку Торвейг, сорвалась с тетивы. Взмах меча – и голова лучника скатилась с плеч.

Он успел.

Торвейг обернулась. Растрепанная рыжая грива, сумасшедшие глаза, темные от расширенных зрачков. Сам кузнец, впрочем, выглядел не лучше. Тесноватая нарядная одежа, которой снабдил его воевода Радомир, кое-где разошлась по швам, лицо забрызгано кровью. Трое воинов Сигвата, оставшихся в живых, встали у двери, за которой исчез Рагнар. Никто не скажет, что они струсили. Когда скальды будут слагать песни о берсерке Торвейг и ее мести, для них тоже найдутся нехульные слова. Три воина шагнули вперед…

Когда последний враг свалился зарубленным на потемневший песок, Торгрим опустил меч. С лезвия сбегали тяжелые алые капли. Кузнец поднял секиру, взглядом указал на дверь. Торвейг, не сводя глаз с его лица, согласно кивнула. Торгрим принялся крушить твердое дерево, берсерка смотрела. Как и раньше, после боя навалилась свинцовая усталость.

– Торгрим!

Кузнец остановился, тяжело дыша. Упрямый взгляд синих глаз, маленький шрам перечеркнул бровь – это Торвейг рассадила во время одной из их схваток в Винтерхейме. Берсерка положила ладонь на грудь Торгриму, ощутила биение сердца. Он сжал ее в объятиях, притиснул к себе, не замечая, что железное кольцо на поясе девушки впилось ему в живот, нашел губы Торвейг. И берсерка, только что ломавшая кости недругам, стала в его руках мягким шелком, податливым воском. Она вмиг забыла обо всем на свете. Голова кружилась, должно быть, от счастья, колени слабели.

В дыру свесилась голова десятника Тура.

– Эй, урманин! А где… – начал он было громовым голосом. Разглядев, крякнул, покрутил головой. Ну, дела творятся. Он не держал обиды на Медведицу, пусть ее. Такому удальцу, как этот урманин, не грех и уступить. Ребята болтали, сын воеводы Радомира, давно пропавший.

– Чего там? – с любопытством спросил подошедший Уйка, белоголовый карел. Он болезненно кривился, затягивая повязку на руке.

– Жива наша Медведица. Ну, Буслай прям как знал. Где только их леший носит, а?

Уйка пожал плечами, глядя на лежащего у его ног рыжего урманина. Бронь какая добрая, вот уж повезло так повезло!

Тур вышел во двор. Трое убитых, остальные сбежали – вон и парус до сих пор виден. Живьем никого захватить не удалось, но дальше пусть сотник с воеводой думают.

Торвейг спрятала лицо на груди кузнеца, он провел загрубевшей ладонью по ее спутанным волосам.

– За этой дверью, – шепнула Торвейг, – мой отец. Его туда увели.

Торгрим вышиб остатки двери одним ударом, они влетели в проем, чуть не столкнувшись плечами. Длинный подземный ход, темнота.

– Торвейг, это ты? – слабый голос финки.

– Я. – У берсерки перехватило горло. – Мы…