На богато убранном ложе тяжко застонала женщина, обхватив обеими руками выпуклый живот: ее время подходило. Младенец хотел явить себя миру, не ведая еще, что его рождение станет для матери не счастьем, а мукой. Три бледные девушки, как три норны, замерли в углу комнаты, будто готовя жребий ребенку. Засуетилась повитуха, отвела со лба роженицы взмокшие темные волосы, тронула живот внимательными руками.

Женщина закричала протяжно, страшно. Невыносимая боль пронзила ей нутро. Самая младшая из сестер, девочка четырнадцати лет, не выдержала. Зажала уши руками и бросилась вон. Уна и Сигрид обидно засмеялись: чего взять с малявки. Кельде бы сидеть да в куклы играть, а она за старшими потянулась.

Как только резвые ноги вынесли девушку за порог, бежать она раздумала. Наоборот, шмыгнула за угол, затаилась в тени, внимательно слушая. Дождалась первого писка ребенка, услышала звонкий шлепок, которым наградила его повитуха, – тут уж младенец заорал во все горло. Измученная женщина затихла.

Кельде было очень страшно с того самого дня, как пал Винтерхейм. Она ни разу не была там, только слушала рассказы Мерет. Про доблестного ярла Рагнара, про его красавцев-сыновей, про дочь Торвейг, дикую и необузданную, как лесной зверь. Рассказы старшей сестры, прекрасной, как небесная дева, для ушей Кельды не предназначались, но девочка рано выучилась быть незаметной. Она могла сколько угодно сидеть под лавкой, тихо, как мышь. Рано или поздно сестры, конечно, находили ее, вытаскивали за волосы и гнали прочь. Могли и прибить, если были в дурном настроении. Кельда не обижалась. Она с самого детства знала, что легко на белом свете жить не будет, – через нее матушка умерла родами. Может, поэтому справедливые норны не дали ей ни красоты, ни ума, ни даже человеческого голоса, как у всех. Поначалу малышка пыталась говорить, шлепала губами, потом перестала. Чужую речь понимала – и все на этом.

Больше всего на свете Кельда мечтала стать такой же красавицей, как Мерет. Тогда, может, она встретила бы жениха, что увезет ее подальше от холодного отчего дома, где она не видела ни любви, ни ласки. Ну или хотя бы как Сигрид с Уной. Не такие изящные, как старшая, не с такой белой кожей. Зеленые глаза Мерет будто бы светились, манили, очаровывали. Зеленоглазые Сигрид и Уна со своими широкими ртами и толстыми щеками напоминали лягушек. Они явно пошли в отца, в то время как Мерет унаследовала красоту матери и тетки.

О собственной внешности Кельда имела весьма смутное представление, но сестры говорили, что она дурнушка. А еще неумеха, разиня и дармоедка, скорбная умом. Кельда приучилась прятаться по углам и оттуда смотреть на мир, силясь понять – что же ей делать? Как жить?

Кельда слушала, как Мерет рассказывает о женихах Торвейг, что приехали в Винтерхейм свататься к дочери Рагнара. Здоровяк и выпивоха Атли, рыжие братья, калека с сухой рукой. И Кетиль Книжник, сын Хродмара, что к своим семнадцати годам чуть ли не весь мир объехал. Девочка решила: если получилось у этого неведомого Кетиля, получится и у нее. Весь мир ей не нужен, только бы выбраться с отцовского хутора, пересечь границу владений Сигвата и убежать подальше, где ее вовек не сыщут ни отец, ни сестры. Мерет была лучше остальных: она никогда не била Кельду и не ругала ее обидными словами. Один раз, когда Кельда поздним вечером явилась на конюшню, даже подарила серьги из золотой проволоки. Сняла, положила на ладошку младшей сестры: носи, мол, на здоровье, это тебе подарок. Кельде тогда показалось, что Мерет была в конюшне не одна, да и лошади беспокоились: фыркали, прядали ушами. Завороженная блеском витых колец, девочка разом позабыла обо всем на свете. Будто частичка волшебной красоты Мерет теперь принадлежала ей, Кельде. Сережки были спрятаны в надежном месте. Кельда решила, что наденет их, когда найдет способ сбежать из дома.

Сигват-ярл, глядя на младшую дочь, хмурился и вздыхал. Он не любил Эльверу, дочь ярла Торварда, младшую сестру Гуннхильд, которую предложили ему в жены. Она бесконечно раздражала его своей робостью и молчаливой покорностью судьбе, слезами, слабым здоровьем и хрупкостью. Даже сына не смогла принести, четырех девок выродила, да и то одна не говорит. Эльвера была бледным призраком своей сестры, смелой, страстной и яростной. Каждый раз, глядя на жену, Сигват чувствовал себя обманутым. В сердце будто поворачивали острый заржавленный нож.

Когда во двор отца привезли пленников, даже Кельда поняла: случилось непоправимое. Не все были обычными невольниками, назначенными к продаже на рабском торгу или к работе на полях да пастбищах. Девочка влезла на высокое дерево, обхватила ногами ветку, прижалась к стволу и смотрела, смотрела… Высокий воин с залитым кровью лицом и слипшимися в грязный комок волосами, крепко стянутый веревками по рукам и ногам. Госпожа в дорогом платье из тонкой шерсти, украшенном брошами с цепочками. Она тоже была ранена, наряд испортили кровавые пятна, лицо распухло от слез. Женщина безотрывно глядела на связанного, а тот лежал не шевелясь, будто умер.

Кельда принялась подслушивать и подглядывать за сестрами, ведь богатую госпожу поручили заботам Сигрид и Уны. Насколько могла понять младшая дочь Сигвата, жестокой обиды пленнице не чинили. Поселили чисто, в маленьком доме с очагом, приставили служанку, которая таскала воду и разжигала огонь. Охраняли ее всерьез: пятеро воинов не спускали глаз с домика ни днем ни ночью.

Госпожа оказалась красавицей, хоть и немолодой. Не такой, конечно, как Мерет, и волосы у нее были темные, и глаза умели метать яростные молнии. Как она в первый же день надавала сестрицам крепких затрещин! Сигрид с Уной подняли визг и крик, прибежали мужчины, скрутили пленницу. С величайшим удивлением Кельда узнала, что незнакомая госпожа – это матушкина сестра, родная тетка. Тогда почему с ней так обходятся?

Загадка разъяснилась, когда пришел отец. Кельде повезло: сгустились сумерки, и она, ловкая и гибкая, как куница, сумела незамеченной взобраться на земляную крышу домика, затаилась в густой траве, навострила уши. Девочка загодя сумела проковырять маленькую дырочку и теперь ловила каждое слово.

– Будь ты проклят, Сигват, – тихо сказала тетка, не глядя на него. – Тебе не сойдет с рук это предательство.

– Гуннхильд…

– Кровью умоешься досыта! – Голос сорвался на крик. – Попомни меня!

– Гуннхильд… – Кельда давно не слышала, чтобы отец говорил с такой мягкостью. – Я люблю тебя. И любил все эти годы. Но ты выбрала Рагнара и…

– Я выбрала, – теперь в голосе пленницы звучало торжество, – лучшего мужчину на свете. Я желала принадлежать ему, как только увидела. Таких, как Рагнар, больше нет. А ты перед ним – как барсук перед соколом. Жирный, слабый. И подлый, как оказалось. А ведь я тебе верила, Сигват, и Рагнар верил. Считал своим другом.

– Другом? – Отец задохнулся от ярости. – Он всю жизнь смотрел на меня свысока. Он отнял мою женщину…

– Я никогда не была твоей!

– Твой отец пообещал тебя мне!

– С него и спрашивай! – отчеканила Гуннхильд. – Только вот мой отец, Торвард, сидит за столом у Одина. А ты, предатель и трус, будешь вечно скитаться по мокрым палатам старухи Хель. Не будет тебе прощения.

– Мне не нужно прощение. Мне нужна ты. Я мог бы взять тебя силой, но…

– Силой? – Женщина обидно расхохоталась. – Где тебе, убогому бурдюку с дерьмом!

– Смотри, Гуннхильд. – Отец, похоже, пропустил сказанное мимо ушей. – Рагнар жив. Пока еще. Язык у тебя острый, ум должен быть ему под стать. Вот и поразмысли.

Сигват ушел, хлопнув дверью так, что с крыши посыпалась земля. Кельда услышала сдавленные рыдания. Она не очень поняла, в чем дело, но тетку было жаль. Девочка давно знала, что у ее отца две личины, как и у сестрицы Мерет. Ей очень хотелось помочь Гуннхильд, но что она могла? Больше, чем отца, Кельда боялась только Рунольва. В его янтарных глазах постоянно горел жестокий звериный огонек. Кельда видела, как он сломал шею рабыне, что не дочиста отстирала платье Мерет. И смеясь, бросил на стол перед отцом горсть золотых монет: вот, мол, тебе вира. Мерет тоже смеялась тогда и все смотрела на Рунольва.

Через него и Кельда раз была на волосок от смерти. Сидя, как обычно, на дереве за сараем, она глядела на море, представляя себя чайкой. Раскрыла белые крыла – и полетела. Это мир Кельды замкнулся в пределах отцова двора, откуда ее не выпускают, а тем, кто свободен, принадлежит весь свет. Как тому юноше, про которого рассказывала Мерет, Кетилю. У них даже имена похожи: Кельда и Кетиль.

Замечтавшись, она не заметила, как под деревом остановились Рунольв и Мерет. Сводный брат нес в руках раскаленную докрасна кочергу, обернув ее тряпками, сестра держала маленький глиняный кувшинчик.

Мерет с усилием вынула крышку, понюхала, сморщила точеный носик. Рунольв усмехнулся, зачерпнул немного серой мази, растер по ладони. А потом – р-раз – и схватился за раскаленное железо. Мерет испуганно ойкнула, а Кельда чуть не свалилась с ветки.

На широкой мужской ладони не было и следа ожога! Красавица счастливо засмеялась, провела тонким пальчиком по коже Рунольва, потом гибко наклонилась, прижалась к его ладони губами, он откинул голову… и увидел Кельду.

Девочка даже испугаться не успела, когда железная рука сдернула ее с дерева. Рунольв схватил ее за горло, приготовился ударить… но Мерет удержала его за локоть.

– Она не говорит, Рунольв. Ничего никому не скажет. И дурочка к тому же.

– Ты уверена?

Мерет кивнула. Хватка на горле ослабла, Кельда свалилась на землю, закашлялась, силясь протолкнуть в сплющенное горло холодный вечерний воздух. Рунольв поддал ее ногой, из глаз брызнули слезы. Ушибленный бок болел еще две недели. Сердобольная стряпуха Халлота туго перетянула ей ребра, одно оказалось сломанным. Свободно дышать Кельда смогла не скоро, а синяки на горле не сходили почти месяц. Девочка заматывала шею старым платком и стыдилась сама не зная чего.

Благодарение богам, Рунольв скоро отбыл восвояси. Такой уж он, Рунольв. Держится одиночкой, приезжает и уезжает, когда ему вздумается. Живет тоже наособицу, а не в общем доме. Когда ребро срослось, Кельда насмелилась заглянуть в окошко деревянного сруба, наполовину утопленного в землю. Внутри оказалось интересно: много оружия, сундуки. На грубо сколоченную лавку небрежно брошен красивый плащ, расшитый речным жемчугом. Роскошная вещь, такую впору жене самого конунга носить. Тонкое красное сукно притягивало, манило. Кельда спокойно донашивала за сестрами их старые платья и ни о каких нарядах не мечтала, но тут руки сами потянулись примерить. Искушение было слишком велико. Не зря, верно, говорят, что Рунольв знается с колдовством.

Воровато оглянувшись по сторонам, Кельда откинула ставни. Окошко было совсем маленьким, только что кошке пролезть, но худенькой девчонке удалось протиснуться. Завернулась в чудесный плащ, постояла в полумраке, воображая себя писаной красавицей, как Мерет. Потом надумала заглянуть в сундук – вдруг Рунольв хранит там несметные богатства? С трудом приподняв тяжелую крышку, Кельда сунула руку внутрь, вынула какие-то железки. И услышала движение у себя за спиной.

Пискнув, как придушенная мышь, она вскочила на лавку, метнулась к окну, одним движением ввинтилась в проем, не помня себя, шлепнулась на землю и дала деру. Сердце стучало как бешеное, Кельда летела через двор, как будто за ней гналась сама смерть. Ночевать с сестрами было страшно: вдруг Рунольв явится туда? Или злобное чудовище, что ему служит и охраняет дом колдуна? Дочь ярла, задыхаясь, побежала к стряпухе: Халлота ее никогда не прогоняла и всегда стремилась накормить, озабоченно вздыхая: ох и худая ты, девка, ох и бледная, все жилочки напросвет видать!

Добрая женщина еще не спала, сидела на лавке и вязала. Указала Кельде на пряжу: помогай, раз пришла, сматывай. Девочка с недоумением уставилась на утащенные из сундука Рунольва железки: она так и не выпустила их из рук.

– Что это? – подслеповато сощурилась Халлота. – Ты это в кузне нашла?

Кельда на всякий случай кивнула. Вот, теперь она стала воровкой. Обратно точно не вернется, такого страха натерпелась. И впредь будет обходить дом Рунольва десятой дорогой, даже глядеть в ту сторону не будет. Может, тогда жуткое чудовище ее не отыщет.

– Вроде как когти медвежьи. – Стряпуха тронула пальцем острый край. – Ну и затейник кузнец. На ремне, глянь-ка. Это кому же такие распонадобились?

Кельда молча прибрала свою добычу. Она надежно спрячет железные когти в свой тайник, где уже лежат серьги, подаренные Мерет, и две серебряные монеты, которые перепали Кельде, когда к Сигвату приезжал другой богатый купец. Она тогда нахально выдвинулась из-за спин старших сестер, гость здорово удивился: он думал, что у Сигвата три дочери, а не четыре.

Черный, как безлунная ночь, ворон Рунольва, сидя на деревянном насесте, снова закрыл и открыл глаза, взмахнул крыльями. Дура-девчонка потревожила его сон, жди теперь, когда снова удастся заснуть. Вещая птица раздраженно щелкнула большим клювом. Надо было долбануть ее в темя, чтоб неповадно было.

Торвейг приковали к наглухо вделанному в деревянный столб толстому железному кольцу. Длина цепи позволяла сделать полтора десятка шагов. Опасливо косясь на девушку, сумрачный урманин освободил ей руки… и едва увернулся от удара в ухо. В ответ он с размаху хлестнул ее снятыми оковами, Торвейг закусила губы, удерживая крик. Она даже не постаралась запомнить как следует этого прихвостня Сигвата, чтобы непременно поквитаться потом.

Рансу уволокли за дверь. Обернувшись, она успокаивающе кивнула Торвейг: ничего, мол, выберемся. Маленькой финке было страшно, но она изо всех сил делала вид, что ничего ужасного не происходит. Мало, что ли, они прошли вместе? Из каких только передряг не выпутывались. Кто может сравниться с Торвейг, рыжей берсеркой из сурового скалистого Рогаланда? Она билась в морских сражениях на скользкой палубе, она одолела драугра, попадала в ловушки, так неужто здесь не сдюжит?

На решетку сверху опустили деревянную крышку, стало темно. Торвейг по-звериному свернулась клубком, утерла порванным рукавом горькие слезы. Сколько раз за последний день она взывала к богам, прося помощи и защиты, но жестокая берсерочья сила не возвращалась. Тело Торвейг осталось крепким, но это было обычное тело сильной и рослой девушки, привычной к оружию. Их немало на севере, да и здесь, в Гардарике, встречаются лихие воительницы, ту же Отаву взять. Будто огонь, пылавший внутри, догорел дотла, остались только стылые черные угли. Попробовала – в который уже раз – представить себя могучим зверем, вольно бегущим по лесу. И тут ничего не вышло, только уныло звякнула длинная цепь.

Торвейг поддела пальцем крестик из желтой меди. Странно, что верящие в Белого Бога носят на себе символ его смерти. Хотела было сорвать крест с шеи, но прорезалось привычное упрямство: что же вы, светлые боги-асы, позволили случиться непоправимому? Да еще отказались от Торвейг Рагнарсдоттир – за что? Она не принимала чужую веру, она просто помогает бедной девушке. Слово, данное умирающему, нельзя нарушать, это все знают! Нет за Торвейг никакой вины!

…а может, это не символ смерти, а наоборот? Ведь бог ромеев победил смерть, потому что без колебаний принес себя в жертву ради тех, кого любил. Один отдал глаз, чтобы обрести мудрость, а Христос отдал жизнь, чтобы спасти тех, кто шел за ним. Так должен поступать хёвдинг: первым встречать удар, не прячась за спинами своих воинов. Так поступал ее отец, Рагнар Рагнарссон. Он выходил победителем изо всех своих битв, но не смог разглядеть черного сердца в том, кого считал другом и родичем.

Рагнара тоже погубило предательство. Как ромейского бога.

Необъяснимым образом эта мысль успокоила измученную Торвейг.

Девушка покрепче зажала теплый крестик в кулаке. И сама не заметила, как провалилась в глубокий сон.

Рансу закинули в сырую и темную клетушку, освещенную лучиной. Финка забилась в самый темный угол, подальше от двери. Неверного света хватало, чтобы рассмотреть железную клетку, в каких на ярмарки привозят диких зверей. За решеткой смутно угадывались очертания человеческих тел. Рансу приблизилась на цыпочках, увидела двух полуголых мужчин. Оба спали.

Сотник Буслай, сияя, как начищенный медяк, вел Торгрима к воеводе. За ними семенил побирушка Онфим, раздуваясь от гордости: не каждый день такая честь выпадает. Глядишь, и в суму чего упадет, они с матушкой будут сыты.

Следом за Онфимом ковылял Прав, рядом шли Эрна и бледная от ночных молитвенных бдений Ефросинья. Буслай недовольно косился на девок: они тут явно лишние. Как-то встретит воевода сына?

Радомир, только что вернувшийся с княжьего двора, безмерно удивился, увидев за воротами разношерстную толпу: здоровенный урманин, две девицы, калека и маленький побирушка. Лихой сотник вдруг заробел, уцепился за чуб. С чего начать-то, чтобы складно вышло?

– Торвейг пропала, – бухнул с порога урманин. – И финка ее тоже. Он вот видел. – Могучая рука приподняла Онфима, как котенка, поставила перед воеводой.

– Верно, видел. – Паренек не смутился. – Выехали за ворота, на берег. Сели на корабль да к Ильмень-озеру побежали. Корабль урманский. Правда, без драконовой головы…

– Это я виновата, – прошелестела Ефросинья. – Торвейг вместо меня к жениху поехала.

Буслай тем временем мысленно сравнивал воеводу с Торгримом. Когда они стояли рядом, только слепой не заметил бы сходства. Ростом молодой кузнец уже перегнал отца.

– Рассказывай, как все было. – Радомир кивнул Ефросинье. Рыжая урманка, которую невесть почему прозвали в дружине Медведицей, – это не полнотелая купчиха, что отродясь ничего тяжелее ложки в руках не держала, такую попробуй скрути. И поколебавшись, добавил: – Заходите в дом, дорогие гости.

Старуха Агафья спустила с теплой лежанки слабые ноги, вгляделась подслеповатыми глазами: кого там ее соколик ведет? И не сразу поняла, что первым шел вовсе не Радомир.

– Подымай свою сотню, Буслай. – Радомир долго не думал. – Векше сам скажу. Мы всю округу по камешку раскатаем, а дознаемся, что за дела творятся на княжьей земле.

– Без Эймунда, да?

– Без. – Воевода сжал зубы. С утра у него был непростой разговор с князем. Ярослав готовится биться с собственным отцом, скоро нагрянет киевская дружина. Тут-то и понадобится урманский хирд Эймунда. А посему казнить смертью разбойничью ватагу Арнульфа князь не будет. Виру на них наложит по закону, и довольно. За пролитую кровь они уже заплатили своей.

Только Эймунда здесь и не хватало. Не странно ли: в беззакониях нет-нет да и сыщется урманский след.

– Ну а ты, молодец, откуда будешь? – обратился воевода к Торгриму. Взглянул – глаза в глаза, так похожие на его собственные. Будто кольнуло что-то у самого сердца. Радомир отвернулся, чтобы скрыть замешательство. И подумал, что, верно, стареет. Чуть не полсотни лет по земле ходит, вот ретивое и зачало спотыкаться.

Торгрим тоже смотрел на гардского воеводу: сильный мужчина, воин и ярл. Но… отец?

– Люди в деревне сказывают, – откашлявшись, прочистил горло Буслай, – что это сын Милавы, твоей пропавшей жены. Твой сын, воевода.

Всхлипнула старая Агафья, утерла набежавшую слезу Эрна: она уже хорошо понимала гардскую речь. Прав и Ефросинья не сговариваясь мысленно вознесли молитвы. Воевода Радомир понял: правда. Не понял даже, а почувствовал. Это его сын, плоть от плоти. Зов крови не обманешь. Не оставил Господь своей милостью маловерного Феодора. Мыслимо ли за двадцать лет не потерять надежду?

Сын Милавы. Их единственный сын.

Буслай давно не видел на суровом лице воеводы такой открытой и светлой улыбки: Радомир будто помолодел на четверть века, сбросил с плеч годы бесплодных поисков, отринул тяжкую скорбь.

– Меня Торгримом звать, – сообщил кузнец. – Белояр и Пригода поклон тебе передают. И Отава еще.

Точно, Отава. Вот как звали ту отчаянную девку из дружины. Ездила за море, разыскала и вызвала на поединок хёвдинга, что напал на ее родную деревню и убил брата. Вернулась, нажив пару новых шрамов на теле и седых прядей в густой темно-русой косе. Он, Радомир, провожал ее в родную деревню. Там и встретил Милаву, лебедушку свою ненаглядную.

Снова защемило сердце.

Неяркий утренний свет, пролившийся сверху, резанул глаза. Торвейг встряхнулась по-собачьи, потерла грязное лицо. Напрягла мышцы, силясь порвать цепь, да где там…

Давешний охранник принес еду: миску с пустой кашей. Она была явно подгоревшей, но проголодавшаяся девушка съела все и с трудом удержалась, чтобы не выскрести остатки пальцем. Через несколько часов она услышала мужские голоса, над решеткой возникли незнакомые лица. Несколько пар глаз с любопытством уставились на Торвейг.

За дверью послышалось злобное рычание и скрежет, потом – срывающийся на хрип песий лай. Голоса стали громче.

– Десять марок серебром! На девку.

– А я золотом. Пятнадцать.

– Ставлю против. – Говоривший закашлялся. – Не выстоит, что бы там Сигват не плел.

– Она, говорят, в дружине была, – заспорил высокий ломкий голос, – дело верное!

– Эй, вы! – крикнула Торвейг. – В задницу себе засуньте свои марки! Я не буду ни с кем драться, ясно?!

– Не дерись, Торвейг. – Сигват-ярл лениво растягивал слова. – Тогда мои собачки выпустят тебе кишки и размотают их по этому песку. А потом я скормлю им грязную финку, только ты этого уже не увидишь.

Задохнувшаяся от ярости Торвейг открыла было рот, чтобы осыпать проклятиями своего врага, но тут дверь распахнулась. Два огромных серых пса со стоячими ушами и злобными желтыми глазами рвались с поводов. Каждый был ростом с матерого волка, в раскрытых пастях сверкали белые клыки.

– Эти псы, – громко сказал Сигват, – приучены рвать людей. А вот бороться с медведицей им еще не доводилось.

Могучие широкогрудые псы, захлебываясь утробным рыком, рванулись к Торвейг. Она увернулась от кинжальных клыков первого, грохнув цепью, нацелилась пнуть второго по носу, но зверь оказался проворнее. Его челюсти сомкнулись на растоптанном кожаном поршне, что надела Торвейг, дабы смотреться по-сиротски. Девушка бешено забилась, тесемки лопнули, но выдрать ногу из собачьей пасти она смогла. Распаленные запахом крови, псы изготовились к новой атаке.

«Если набросятся разом, – подумала Торвейг, – мне конец». Она встала у столба, растянула в руках цепь, лишая себя всякого пространства для маневра. Шаг вперед да шаг назад – вот и все, что осталось у дочери Рагнара. Сейчас бы облечься в косматую медвежью шкуру, и чтобы на лапах острые когти в вершок длиной… Удержит лесного зверя эта цепь? Соскользнуть в спасительную иную природу не получилось. Было у берсерки Торвейг две жизни, осталась одна. И еще Рансу, конечно. Друг за друга они будут стоять до последнего вздоха.

Помощь пришла, откуда Торвейг и помыслить не могла. Сверху на песок упал остро заточенный толстый кол. Должно, хозяин ладил для тына. Зазвучали возмущенные голоса.

– Нечестно! – взревело разом несколько глоток.

– Да где ей, прикованной, сам подумай?!

– А-а-а, денег пожалел, Рознег!

– Бой должен быть на равных, – прогудел богато одетый купец с толстой бычьей шеей и широким мясистым ртом. – Верно, Сигват?

Ярл недовольно скривил губы, но спорить не стал.

– Проиграть боишься? – наскакивал на купчину молодой парень, по виду боярский сынок.

Рознег насмешливо покосился на него.

– Я свои деньги на кон поставил. – Он звякнул пухлой мошной. – Не тятькины, как ты, Возгарь.

Торвейг не теряла времени: бросила цепь, рыбкой бросилась на песок между двумя собаками, стараясь дотянуться до кола. Ощутила тяжелое дыхание псов, услышала, как лязгнули зубы. Вытянулась изо всех сил, так, что заклепанный на животе железный обруч содрал кожу, – и обняла ладонью твердое дерево.

Зрители сгрудились у решетки, силясь разглядеть бой, который больше напоминал свалку. Торвейг отбросила ногами одну зверюгу, покрепче перехватила кол и вогнала его прямо в собачью глотку. Из пасти полилась кровь, окрашивая песок багряным. Размахивая окровавленным колом, девушка шатаясь поднялась на ноги.

– Прочь! – закричала она и сама по-звериному ощерилась. – Уходи!

Пес изготовился к прыжку, присел на задние лапы, не сводя налитых яростью глаз с Торвейг. Мощное тело взвилось в воздух – а Торвейг метнула навстречу отточенный кол, вложив в бросок все силы, сбила пса на лету. Он шлепнулся на песок, завыл от боли, недоуменно уставившись на торчащую из-под ребер деревяшку, сделал попытку подняться и тяжело завалился на бок.

Из дверей напротив выбежали три человека. Двое подхватили раненую собаку, один потащил за ноги убитую. Торвейг мрачно смотрела на них, уронив руки на колени. Она никак не могла отдышаться, грудь ее ходила ходуном, как кузнечные меха, ноги не держали. Все тело девушки болело, будто ее пропустили через мельничный жернов. Торвейг закрыла глаза. Сверху ругались и спорили. Проигравшие были недовольны таким исходом, поставившие на Торвейг радостно ссыпали золото и серебро в кожаные кошели. Сигват-ярл с поклонами провожал дорогих гостей до дверей, жмурясь, как довольный кот. Сам он внакладе никогда не оставался: с каждой ставки брал десятину, а то и две.

Это Рунольв раз небрежно обронил, что раньше подобное было у ромеев. Их конунги так казнили христиан – несчастных разрывали дикие звери на потеху толпе. Или воины выходили драться насмерть к бешеному восторгу зрителей. В основном рабы, но случалось, что и свободные…

Сигват же придумал все остальное. Он часто бывал в Хольмгарде и знал надежных людей, которые умели хранить тайны. Один из таких доверенных держал трактир на подъезде к городу. Ярл из Рогаланда не мог нарадоваться своей удаче: в Хольмгарде оказалось очень много богатых людей, охочих до жестоких развлечений. Один раз Сигват предложил своему старому знакомцу, свейскому купцу из Бирки, побиться об заклад… Дело пошло.

Вечером Торвейг принесли подгоревшую кашу с луком, такую соленую, что аж слезы вышибало из глаз. Пустой желудок скрутило судорогой, девушка принялась запихивать в себя еду. Голод сыграл с ней дурную шутку – страшно захотелось пить.

– Рансу! – громко позвала она. – Рансу! Где ты?

Маленькая финка не слышала. На рассвете ее отвели еще дальше, тоже затолкнули в клетку. Один из спящих тяжелым сном мужчин пошевелился, беспокойно вздохнул, как приморенный бык. На обнаженной спине темнели рубцы от плетей, волосы растрепались и упали на лицо, но Рансу узнала его.

За этим гостем Торчин наблюдал уже давно. По всему видать, деньги у молодца водились: он с ходу потребовал кувшин самого дорогого вина, со знанием дела отхлебнул добрый глоток. Урманин, разодет как на свадьбу. На могучей шее витая позолоченная гривна, сапоги из тонкой кожи, кудри цвета бледного золота схвачены на лбу тонким серебряным обручем заморской работы. За соседним столом поместилось двое слуг: одеты попроще, но оружие у обоих не хуже, чем у княжеского сотника. Нет, не слуги, воины. Охрана. Эти пили квас, закусывая ломтями жареной кабанятины. Должно быть, из викингов. Удачливый разбойник, взявший хорошую добычу. Теперь гуляет, куражится, хвалится собственной удалью. Торчин немало перевидал таких на своем веку.

Статная подавальщица, сдобная да румяная, нет-нет да и подходила к пригожему гостю, зазывно улыбалась, играла ямочками на пухлых щеках. Тот вынул горсть серебряных монет, бросил на стол, широко махнул рукой. Похоже, сладкое вино уже начало туманить ему голову. Торчин решился. Постаравшись придать своему грубому лицу приятное выражение, он подошел к урманину.

– Человека благородного и щедрого видно сразу, – подобострастно улыбаясь, заговорил он.

Торчин давно уже выучил северную речь.

– Тебе чего? – Гость отправил в рот чуть ли не половину жареного цыпленка, принялся жевать.

Трактирщик не смутился.

– Мое дело – угождать тем, кто оказал честь этому скромному дому. Понравился ли наш славный город благородному воителю из северных земель?

– Скучно у вас. – Урманин отхлебнул вина. – Правда, – он покосился на подавальщицу, – девки красивые да ласковые.

– И на торговой стороне скучно?

Гость усмехнулся:

– Так я ж не купец. И не баба, чтобы шелка да бархаты разглядывать. Поохотиться вот думал в здешних лесах, так это проводника надобно. Если знаешь кого, скажи. Уж не обижу. – Он кивнул на внушительных размеров кожаный кошель.

– Может, петушиные бои? В Словенском конце…

– Это пусть дети малые тешатся, – засмеялся урманин. – Петушиные, ха!

– Но если, – трактирщик понизил голос, – не петушиные?

– А чьи? – недоуменно моргнул парень.

«Да он молодой совсем, – подумал Торчин. – Только что роста богатырского».

Корчемник напустил на себя таинственный вид.

– Есть одно место, добрый гость. Но кого попало туда не пускают…