Рансу тоже связали по рукам и ногам, бросили в трюм вместе со скованной Торвейг. Финка подкатилась к подруге, положила голову ей на плечо. В трюме было темно и мокро, воняло тухлым.

– Торвейг, ну…

Берсерка ответила пустым, ничего не выражающим взором, тяжело вздохнула.

– Рагнар жив, – тихо молвила Рансу. – Только я не могу его увидеть. Может, оттого, что я плохая шаманка, слабая.

Торвейг приподнялась на локте, цепи звякнули.

– Я тебе не верю, Рансу. Всегда верила, а сейчас… зря ты не убежала.

Маленькая финка подтянула колени к груди.

– Без тебя никуда не уйду, – повторила она.

Наверху раздались громкие голоса, потом девушки услышали взрыв смеха. Негромко скрипнула лестница. Кто-то стоял и внимательно разглядывал пленниц.

– Чего надо? – буркнула Торвейг.

– Ну здравствуй, невеста, – долетело в ответ. – Вот уж не думал не гадал.

Звонкий молодой голос. Торвейг казалось, что в темноте глаза вошедшего светятся, как у хищника.

– Это я отрубил руку твоему брату Виглафу, – продолжал Рунольв. – А потом он замерз в лесу.

– Мой брат… – начала было Торвейг, но финка Рансу перебила ее. Наверное, впервые в жизни.

– …обретается сейчас в небесном чертоге Одина, – закончила девушка. Маленькая ладошка замкнула уста берсерки: молчи.

– Вот еще, – презрительно усмехнулся воин. – За стол к Одину садятся славные мужи, а не мокрогубые щенки. Поглядела бы ты, как твой братец визжал, когда из него хлестала кровь, будто из свиньи!

Торвейг вняла предупреждению финки и промолчала.

– Виглаф Рагнарссон хотел взять то, что ему не принадлежит, и был наказан за это, – не очень понятно сказал Рунольв. – И ты тоже скоро сдохнешь, Торвейг Рагнарсдоттир.

Не дождавшись ответа, Рунольв вышел из душного трюма. Похоже, удача Рагнара, о которой так много говорили, перешла к нему. Рунольв дважды упустил Торвейг, а теперь она сама пришла к нему, чтобы найти свою смерть. Не зря, не зря раскинутые им в новолуние руны обещали победу. Поговаривали, что Рунольв занимается колдовством, но в глаза, конечно, никто не осмелится… Глупцы, много ли они понимают? Рунольва отметили боги, вот поэтому получается все, что он задумал. Вот поэтому он не чувствует боли и не ведает усталости в бою.

– Что такое он сказал про Виглафа? Что он мог взять?

Финке было что ответить, но она промолчала.

Ефросинья всю ночь стояла на коленях перед образом Богородицы, моля Заступницу сохранить Торвейг. Себя ругала последними словами за трусость и слабость. Переложила свой крест на плечи урманке и рада? А вдруг она и вовсе не вернется? Как в воду канули обе…

Прав тоже не находил себе места. Днем он побывал в лавке Нелюба – кожемяка не возвращался. Общая тревога передалась и Эрне. Немая служанка разбила глиняную корчагу, а когда вынула из печи каравай, он треснул посередине. С одного края подгорел, в середине не пропекся. Только курам раскрошить, ох, дурная примета.

С письмом у нее тоже сегодня не заладилось. Прав взялся обучать девушку грамоте: терпеливо вкладывал Эрне в пальцы писало, сам водил ее рукой по бересте, вычерчивая буквицы. Для него самого, ученого с раннего детства, письмо не было премудростью, но Эрна-то не могла говорить, да и писала на чужом языке.

В ворота стукнули уверенной рукой, едва только развиднелось. Ефросинья, охнув, поднялась с колен. Прав потянулся за самострелом, с усилием потянул на себя крючок. Оружие для тех, кому боевой лук не по плечу, калека Прав недурно с ним управлялся. Эрна взялась за топорик, которым рубила мясо, проверила пальцем остроту лезвия. Кого это принесло с утра пораньше?

– Точно ее двор? Ты не ошибся, ярл?

– Не ошибся. – Буслай дернул себя за чуб. – Я не ярл. А ты, Торгрим, упрямее осла. Никуда твоя Медведица не денется. Посмотрел бы я на того, кто рискнет встать ей поперек дороги. Отец тебя опять же ждет…

Открыл худенький ясноглазый парнишка со взведенным самострелом в руках. Рядом стоял крупный пес с густой шерстью и внушительными клыками. На крыльце маячили две незнакомые девки.

– Прав, верно?

Буслай, еще когда был десятником, взял себе за правило понимать, чем живет и дышит каждый из его воинов. Он знал, что Торвейг взяла себе работника, да еще купила холопку-урманку на торгу.

Парнишка кивнул, не сводя настороженного взгляда с гостей.

– Я сотник княжеский, – успокоил его Буслай. – Где Торвейг?

– Не возвращалась, – тихо сказал Прав. – И Рансу нет.

Торгрим без всякого вежества отодвинул его в сторону, заглянул во двор.

– Эрна?! Ты живая?

Услышав свое имя, рабыня бросила топорик, схватилась за горло, будто желая силой выдавить из себя слова, затрясла головой. Радость накатила на Эрну морским прибоем. Торгрим-кузнец жив! Значит, не все погибли в Винтерхейме той страшной ночью. Вот он, Торгрим, такой же высокий и сильный, как раньше.

Эрна слетела с крыльца, бросилась Торгриму на грудь, он погладил девушку по растрепавшейся косе.

– Она не говорит, – пояснил Прав. – Злые люди язык вырезали. Раньше она служила отцу Торвейг.

– Я знаю, – ответил Торгрим. – Я тоже служил отцу Торвейг, ярлу Рагнару.

Кузнец снова – уж в который раз – повторил свой зарок дознаться, кто стоит за гибелью Винтерхейма. Не будет ему покоя, пока эти люди ходят по земле.

Услышав про спасение Ефросиньи от нежеланного брака, сотник крепко разозлился. Надо бы Торвейг запомнить, что она князю новгородскому служит, а значит, не в своей воле исчезать на несколько дней.

– Когда вернется? – хмуро спросил он.

– Обещалась до вечера, да только…

– Мальчик тот где? – разомкнул уста Торгрим. Он внимательно выслушал подробный рассказ Права, боясь пропустить хоть слово.

– Какой еще мальчик?!

– Который милостыню просил. И привел ее вот, – кузнец кивнул на Ефросинью, – сюда. Может, видел чего?

Лицо Права озарилось улыбкой, он хлопнул себя по лбу.

– Онфим! Любопытство вперед него на свет появилось! Я сейчас его приведу.

Ефросинья припомнила, как маленький побирушка привел ее к воротам, да и был таков. Бегом припустил обратно.

Несмотря на тесноту и затхлость трюма, Торвейг спала крепко, прижав к себе свернувшуюся калачиком финку. В детстве она не засыпала без тряпичной куклы, которую сделала Силье-рыбачка. Вигмарр раз спрятал эту куклу, Торвейг ревела до икоты. Брат сказал, что вернет игрушку, но только если девочка осмелится искупаться в полынье. Торвейг подходила к краю, глядела в темную воду, ледяную даже на вид. Жаловаться матери с отцом не хотелось, не было у них такого заводу. Виглаф развел руками, но обещал усовестить брата. Торвейг по привычке излила душу старому Эгилю, сидя в закопченной кузнице. Торгрим тогда сказал, что ничего, мол, найдется кукла. Может, Вигмарр врет, что она у него. Может, просто затерялась куда, надо у служанок поспрашивать. И точно – к вечеру пропажа обнаружилась под лавкой. А Вигмарр еще два дня ходил с распухшей щекой, говорил, что зубы болят.

Их подняли на рассвете тычками в ребра. Руки в оковах свело судорогой, Торвейг осторожно размяла пальцы. Обеим завязали глаза, вывели на палубу. Финка оступилась, упала, ссадив коленку до крови, закусила губу. Упала снова, когда ее грубо толкнули в спину: шевелись живей!

Почувствовав под ногами твердую землю, Рансу приободрилась. Еще не конец. Она не раз и не два спрашивала добрых духов о судьбе Торвейг, и духи сулили юной берсерке долгую дороженьку. И когда гардская шаманка из болотной хижины позволила Рансу катнуть свое вещее яблоко по блюду, финка увидела Торвейг с годовалым младенцем на руках. Только волосы у него были темные, а не рыжие, а лицо берсерки гляделось заплаканным и смятенным. Рансу мысленно прикинула дни: нет, Торвейг не могла понести дитя после той ночи в лесу. Сама она, конечно, забывает пить отвар, но финка начеку.

Снова потянуло сыростью, но уже земляной. Торвейг сняли повязку с глаз, она заморгала. Оглянулась на Рансу, коснулась ее руки. Перед ними был коридор, похоже вырытый под землей. Свод подпирали грубо выструганные деревянные сваи, на них лежали балки. Не дожидаясь очередных толчков, девушки пошли. Трое урман двигались сзади. У одного в руках длинное копье, второй держит стрелу на тетиве, третий вооружен топором. Трое – это немного. Но коридор такой узкий, что Торвейг едва ли могла развернуться. Если бы первой шла Рансу…

Через сотню шагов путь закончился.

Деревянная дверь, обитая железом, была гостеприимно приоткрыта. Торвейг вышла на засыпанную песком ровную площадку, сверху лился свет. Девушка задрала голову: над ней была кованая решетка. Высоко, не допрыгнуть. Напротив, на другой стороне, виднелась еще одна дверь, запертая.

Рансу подошла, встала рядом. Торвейг смотрела наверх, а финка – вниз.

– Смотри. – Она кивнула. – Это кровь?

Мелкий речной песок пятнали бурые пятна.

– Похоже, – мрачно согласилась Торвейг.

Сверху наметилось движение. Кто-то стоял у края решетки и смотрел в яму. Послышались негромкие голоса.

– Можешь просто отдать ее мне? Я должен узнать…

– Нет. – Это сказал Сигват-ярл. – Уговор есть уговор. Выпускай своего!

– Ты не прав, отец, – спокойно возразил второй голос. – Не случилось бы пожалеть.

Отец? Торвейг с Рансу уставились друг на друга. У Сигвата есть сын? Вероятно, его зовут Рунольв и у него белые волосы при янтарных глазах… Торвейг потерла лоб, соображая.

– Что ты хочешь узнать? – насмешливо спросил Сигват. – Как она перекидывается? Я тебе и так скажу. Некогда я просил твою бабку отнять у Рагнара его удачу. Кольгримма сотворила свою ворожбу – и вместо еще одного сына появилась Торвейг. Она выродок, порченая с рождения.

– Это еще как посмотреть, – заорала снизу ожившая Торвейг, – кто из нас на самом деле выродок!

Она грохнула кандалами друг о друга, боль пронзила руки. Запястья саднили, кое-где тяжелые оковы содрали кожу.

– Выпущу, – кивнул Рунольв.

И бросил короткую команду.

Охранники скрылись за дверью, заперли ее на засов. Зато отворилась вторая: до нее было шагов двадцать. Сигват-ярл и Рунольв склонились ближе к решетке. Торвейг заслонила Рансу плечом.

В дверях стоял могучий урманин, чем-то похожий на Атли Камнелома: огромный рост, грубое лицо с тяжелой челюстью. Он дико вращал глазами, на губах вскипела пена, в груди клокотало. Вот лицо исказила судорога, в расширенных зрачках загорелась сумасшедшая ярость. В одной руке воин держал топор, другой сжимал небольшой кулачный щит с ржавым умбоном.

Одним прыжком он преодолел половину площадки, крутанул мечом. Торвейг попятилась, потом принялась выкручивать руки вперед, зашипела от боли. Суставы хрустнули, но провернулись. Первый удар она приняла цепью, пнула противника под колено, заставив потерять равновесие, обошла его справа. Рансу замешкалась, прямо в лицо ей понесся щит. Финка ахнула, присела, неловко отползла в сторону. Торвейг размахнулась и ударила скованными руками, как молотом.

Урманин споро уклонился, призванный размозжить ему голову, удар пришелся в плечо, рука с мечом опустилась. Теперь уже Торвейг получила щитом по голове, в ушах зазвенело, окружающий мир качнулся и поплыл. По подбородку потекла теплая кровь: девушка прикусила губу.

Это было похоже на поединок с драугром. Чужая, враждебная сила, желающая уничтожить ее, Торвейг. Правда, тогда у нее было оружие, а сейчас только оковы и цепь в две пяди длиной между ними. Что ж, дочери Рагнара хватит и этого. Только бы подобраться поближе и не напороться на меч!

Нарядное платье ощутимо стесняло движения. Торвейг дернула за подол и неожиданно для себя оторвала целый кусок ткани, обнажив колени. Урманин с удивлением уставился на нее, берсерка ударила его ногой в живот. Голова все еще кружилась, на темени набухала шишка. Торвейг развела руки, стала мягко обходить противника, отвлекая его от Рансу. Финка тем временем силилась извернуться и достать неизменный костяной ножичек, мысленно ругая себя последними словами: как она могла забыть! Упираясь правой ногой, стащила сапожок, вытряхнула нож, осторожно подняла его занемевшими пальцами, принялась пилить веревки. Быстрей, быстрей!

Освободив одну руку, Рансу вскочила. Шаги ее были легче лебяжьего пуха.

Торвейг утерла заливавший глаза пот, подалась назад, уходя от тычка в пах, хотела перехватить клинок, но противник пустил его низом, метя в ноги. Сократить расстояние не удавалось. Внезапно за левым локтем урманина возникла Рансу со своим ножиком. Слышать ее воин не мог, но краем глаза уловил движение, отвлекся. Торвейг сорвалась с места, вытянув скованные руки, опрокинула врага, прижала цепь к его горлу и с хрустом сломала кадык.

– Видишь, на что она способна? – Сигват-ярл довольно улыбнулся. – Твой воин силен и ловок, а отвар, что ты ему дал, сделал его берсерком. И все же…

Рунольв, похоже, был раздосадован.

– У меня есть кого выставить против дочери Рагнара. И есть люди, готовые заплатить золотом и серебром за возможность посмотреть поединок. Живая она полезнее мертвой, поверь.

– В тебе говорит купец, а не воин, – ответил Рунольв с презрением в голосе.

Сигват не обиделся.

– Так я и не тщусь называть себя воином. Купцом, знаешь, иной раз не худо быть. У воина только один клинок, а у меня… – Ярл с довольным видом повел рукой вокруг.

Рунольв отступился. И подумал – в который уже раз, – что отец никогда его не поймет. Что ж, пора бы уже привыкнуть, за двадцать-то лет. Он передернул плечами, отгоняя непрошеные воспоминания. Сигват-ярл не сразу признал мальчика: лет до десяти парнишка жил как самый распоследний трэль. Сначала его отдали в подручные к старому конюху, но там не заладилось: лошади шарахались и испуганно косили глазом, стоило Рунольву приблизиться. Несколько раз конюх пытался выбить дурь из навязанного ему пащенка, лупил его палкой, порол ремнем. Мальчик не стонал и не плакал, только смотрел своими странными глазами, да еще улыбался. А конюх пошел как-то на рыбалку – и не вернулся, утонул в омуте.

Поползли слухи: во всем виноват колдуньин сын! Рунольва взял с собой пастух, что гонял овец на самые дальние пастбища. Паренек же приладился сбегать: бродил по лесу, ставил силки на птиц, охотился, собирал птичьи яйца. Несколько раз виделся со своей бабкой, старой ведьмой Кольгриммой. Та сказала: ты не такой как все, Рунольв. Боги даровали тебе свое покровительство, а значит, удача тебя не оставит. Только надо торить свою дорогу и самому брать то, что хочешь.

В десять лет Рунольв тайком пробрался на чужой драккар и спрятался в трюме. Обнаружили его во время шторма: невесть откуда на исхлестанной волнами палубе появился жилистый босой паренек, сел на весло и греб вместе со всеми, выбиваясь из сил, пока море не утишило свою ярость. Морской закон известен: севший на весло достоин места в хирде, даже если он был рабом.

В шестнадцать лет возмужавший Рунольв снова явился перед очами своего отца. Он пришел не жалким просителем, о нет. У молодого беловолосого воина на поясе висел добрый клинок, глаза цвета янтаря смотрели прямо и гордо. Сигват-ярл при свидетелях назвал его своим сыном и наследником, ввел в род, но предпочел сохранить все в тайне. И объяснил Рунольву, почему так. И рассказал, что страшно горевал о сыне, искал его на земле и на море, но тщетно.

Рунольв поверил или сделал вид, что поверил. Он успел усвоить, что люди слабы и порочны, а боги предпочитают не вмешиваться в земные дела. Стань сам себе законом и живи как хочешь. А золото будет.

Второй сын богатого ярла ненавидел старшего брата, красивого, смелого и щедрого. Зависть иссушила ему душу. За кружкой ячменного пива в трактире второй сын излил свое горе молчаливому пареньку с янтарными глазами. Тот усмехнулся и сказал, что помочь можно, только у всякой помощи, известно, цена есть. Ярлов сын обещал не скупиться. Через день его старший брат, гуляя с друзьями по ярмарке, остановился перед нищенкой с чумазым лицом, бросил ей на колени горсть серебра. Попрошайка схватила его за руку, поцеловала, облила слезами… через день юноша слег в постель с сильным жаром, через два его чистая кожа покрылась язвами. У богатого ярла остался один наследник.

Через несколько месяцев Рунольва нашла женщина. У нее тоже на сердце лежал камень: жених бросил ее, загляделся на другую, помоложе и покрасивее. Женщина жаждала мести. Вскоре юную красавицу нашли в лесном овраге со сломанной шеей.

Нет закона превыше твоей собственной воли. Рунольву не претило одеться в лохмотья нищенки, обмануть, украсть, предать. Из всех северных богов он чтил только хитреца Локи: умного, коварного, способного на все. Как сам Рунольв.

У Локи, как известно, была красавица-жена, Сигюн, нежная, добрая и верная. Когда разгневанные боги приковали Локи к скале в подземном мире и устроили сверху змею, чтобы с ее клыков на лицо ослушника капал яд, Сигюн села рядом и подставила под жгучие капли чашу. Рунольву повезло: его к скале никто не приковывал, но свою Сигюн он отыскал. Воистину, ради этого стоило жить. И ради мести, конечно. Рунольв понимал отца, как никто.

Его и правда считали колдуном: Рунольв не чувствовал боли, умел прятаться в лесу, в земле и воде. От природы выносливый и быстрый, он стал великолепным бойцом, несмотря на молодость. И поверил, что с ним никто не сравнится. Каждого, кто выходил на длину меча, Рунольв не зря считал мертвецом. Осечка вышла лишь с Торвейг на корабле, не поспел ее добить. И еще одна, с великаном-кузнецом из Винтерхейма. Рунольв даже немного обрадовался: наконец он встретил противника по себе. Он, конечно, возьмет верх, но позже. В том, что они еще встретятся, Рунольв не сомневался.