Торвейг сидела на корме ладьи, облокотившись на борт, и хмуро смотрела на воду. У мачты поместились связанные урмане, полтора десятка. Прикидывали, должно быть, какую виру возьмет с них гардский конунг. При мысли о разговоре с собственным ярлом у Арнульфа предательски ныло в животе.

На носу ворочал тяжеленным веслом десятник Тур. Буслай отправил его вместе с пленниками по воде, передав письмо для воеводы Радомира. Тур принял лоскут тонкой бересты, спрятал на груди, уважительно поглядывая на сотника. Сам он грамоту так и не освоил.

– Чего смурной? – Буслай откинул назад свой чуб, сощурил на солнце зеленоватые глаза. – Медведицу с финкой тоже на ладье отправляю. Ишь ты… – Сотник покрутил головой. – Выбрала урманка, стало быть, тебя.

– Радости-то, – пробасил Тур, шевельнул плечами. – Меня ночью девки чужим именем еще не называли.

– Обозналась, что ли? – ухмыльнулся Буслай.

– Да иди ты!

У сотника было хорошее настроение: он предвкушал, как вернется в Новгород и предъявит воеводе Радомиру сына, которого тот, поди, давно похоронил. Это Радомир когда-то определил бойкого парнишку-сироту в детские при дружине, потом в отроки. Давно, еще в Киеве было дело. Буслай искренне привязался к воеводе и почитал его как отца.

Рансу-финке больше нравилось плыть по большой реке, чем по северным морям. Широкоскулая ладья поймала ветер и теперь шла уверенно, легко. Они плывут… ну да, домой. Впрочем, для Рансу дом был там, где Торвейг. Что бы там ни было под ногами: шаткая палуба, мягкая лесная земля или добрый деревянный пол, дочиста отмытый старательной Эрной. Следовало радоваться, но Рансу-финке было тревожно. Да и Торвейг глядела мрачнее тучи, отвечала односложно, почти не разжимая губ.

Скоро-скоро показались за крутой излучиной новгородские стены, блеснули на солнце купола Софийской церкви. Девушки раз сходили туда, посмотреть на Белого Бога, в которого верят гарды: у многих на груди поблескивали крестики. Подивились на расписанные стены, послушали пение и проповедь местного жреца. Рансу особенно понравилось душистое камлание, которое он совершал. Аромат был терпким, волнующим душу. Финка зажмурилась и вдруг увидела чужую далекую землю, опаленную жарким, какого здесь и не видели, солнцем. Шумная толпа затихает, слушая невысокого человека в простой одежде. Светлое чело его не увенчано царским убором, на ногах простые грубые сандалии. Но слова, летящие к людям, наполнены мудростью и любовью, выше которой нет. Рансу и Торвейг долго стояли тогда под высокими церковными сводами.

Распрощались на пристани. Торвейг еще посмотрела, как связанных урман свели с корабля. Тур махнул ей рукой, ступай, мол, Медведица. Сотник Буслай вернется через несколько дней. А с ним, уж верно, приедет Торгрим. Вот уж без кого в Хольмгарде можно было бы прекрасно обойтись! Подумаешь, воеводин сын!

Хунд залился веселым лаем, стоило Торвейг с Рансу повернуть на свою улицу, загодя почуял. Дом встретил их запахом пирогов с ревенем и душистой медовухи. Прав и Эрна стояли на крыльце. На загоревшем лице рабыни расцветала улыбка. Девушки переглянулись, подумав об одном и том же: в Винтерхейме Рагнара, когда он возвращался из морского похода, встречали несколько десятков человек.

Эрна натопила баню, положила в чистую бадью липового цвета и листьев малины, запарила их кипятком. Прав колол дрова. Ловко у него получалось, несмотря на увечье. Рансу и Торвейг зашли в тесную клетушку, берсерка улеглась на полок, подруга поместилась на полу: от банного жара у нее кружилась голова. Финка только сейчас заметила, как изменилась Торвейг. Ушла девическая мягкость лица, округлость коленей, а вот грудь стала больше и тяжелее. Берсерка смущенно прикрыла ладонями белые плечи, на которых еще виднелись следы ее безумной ночи с Торгримом, вызывающе глянула на Рансу… и обе рассмеялись. Торвейг ни словечка не сказала подруге, но финка откуда-то знала.

Ближе к вечеру в ворота несмело постучались. Прав впустил двух девок: Ефросинье, просватанной невесте, мачеха воспретила ходить по городу одной. Еле-еле она выпросилась в храм да уговорила подружку Алипию уйти вместе с ней со службы. Та согласилась из любопытства: не каждый день идешь к девке, что живет своим двором, да еще и сражается наравне с мужами из дружины. Про себя Алипия, худая как жердь, да еще лицом нечистая, полагала, что Ефросинье повезло: выходит замуж за богатого. Иноверец, конечно, но, может, уговорит со временем мужа обратиться к Христу, мало ли крещеных урман. К ней самой никто не сватался, и засидевшаяся в девках Алипия подумывала о монастыре. Прав успокаивающе кивнул обеим, заковылял по ступенькам крыльца.

Рансу пригласила девок к столу, Эрна налила в глиняные кружки кислого хлебного кваса, какой все здесь пили. Алипия, не скрывая жгучего любопытства, оглядывалась по сторонам, примечая, как живет воительница. Будет потом что рассказать дома. Ефросинья уперла глаза в стол и бесконечно теребила волнистый кончик своей косы.

Прав принялся рассказывать. Эрна, присев за стол, слушала, подперев ладонью мягкую щеку, Рансу сочувственно кивала. Торвейг силилась представить, каково это, когда выдают за немилого? Да что там немилого – чужого, незнакомого. Что бы делала она сама? Дралась, конечно. Хоть со всем миром, пока живая. В Винтерхейме такого не водилось. Гуннхильд даже рабов не принуждала соложничать.

– Прав сказал, ты помочь можешь… – тихо молвила девушка. И подняла заблестевшие надеждой глаза.

– А ты веришь в Белого Бога? Ты… как это… крещеная?

Ефросинья благоговейно сложила персты и осенила себя крестным знамением.

– Как ты это делаешь? Покажи! – заинтересовалась Торвейг. Подумала и добавила: – Я бы и так помогла.

Олаф Кривой, сидя за столом в Вальгалле, одобрительно ухмыльнулся и поднял золоченый рог с хмельным медом. По крайней мере, так казалось берсерке.

– Когда я была маленькой, – начала Торвейг, – старуха Нанна рассказывала, как могучий Тор, владыка громов и молний, лишился Мьелльнира. Злобный великан похитил волшебный молот, когда Тор заснул под деревом. И пообещал, что вернет украденное чудесное оружие, только если Фрейя, прекраснейшая из богинь, выйдет за него замуж.

– И она вышла? – с интересом спросила Алипия. – Из-за какого-то молота?

– Нет, конечно. Фрейя страшно разгневалась, услышав предложение великана. И тогда, – Торвейг озорно сверкнула глазами, – Тор отправился на брачный пир вместо нее, переодевшись в женское платье.

– Как это? – захлопали глазами девушки. – Жених тот ослеп, что ли? Если подмены не заметил.

– Может статься, – тихонько хихикнула Рансу, – ему глаза отвели.

На том и порешили. Торвейг азартно потерла ладони. Ей не терпелось пересчитать ребра неведомому жениху. Видишь, не хочет девка за тебя идти, так она в своей воле. Или думаешь, за деньги можно жену купить, как рабыню? С мачехой Люнегой бы еще не мешало потолковать, но это после успеется. Видишь, Олаф, я делаю, что ты просил. Я помню.

– Смотри, Торвейг, – серьезно сказала финка. – Как бы тебе и правда замуж не выйти.

Берсерка фыркнула от смеха и подавилась квасом, покраснела, закашлялась.

– Из себя он каков хоть, жених твой? – спросила она Ефросинью.

– Страшный, – не задержалась та с ответом. – Волосы белые, а глаза что угли.

Торвейг и Рансу переглянулись. Мало ли беловолосых на свете. Но обеим стало не по себе.

– Ох, зря я все затеяла! – Ефросинья вскочила, отбросила за спину свою многострадальную косу. – Вы уж простите дурищу. Не надо ничего! Страшно очень!

Она поклонилась в пояс, схватила Торвейг за руку, благодарно сжала.

– Да ты чего растревожилась? – Берсерка тоже поднялась, встала в дверях. – Не дело это, к замужеству свободную принуждать.

– Если бы батюшка жив был… – У Ефросиньи закапали слезы.

– Я обещала Олафу, – не очень понятно сказала Торвейг. – И я тебе помогу. А жить пока здесь можешь.

Прав принес Торвейг простой медный крестик на кожаном шнурке, она повесила его на шею, да еще нарочно выпустила поверх нарядного платья. Рыжие кудри Торвейг прикрыла темным платом, закуталась в суконный плащ. Если бы не рост и не воинская стать, могла бы сойти за юную невесту, робевшую перед дальней дорогой.

Все совпало, будто загодя кто условился. Свадьбу сыграют в стольном Киеве, куда Ефросинья поедет на торговом корабле, в сопровождении жениха. А сейчас ее проводят будущие родичи, тоже, конечно, урмане. Хочет взять с собой подругу – пусть. Одной-то на чужой стороне, известно, несладко. Будь Люнега чуть добрее и внимательнее к падчерице, заметила бы, что вместо долговязой рябой Алипии во дворе крутится маленькая чернокосая финка, одетая как для дальней дороги. Двум молчаливым урманам, понятно, до того дела и вовсе не было. Лица у обоих были скучающие и невыразительные, будто стертые. Посмотришь на такого, а после и не вспомнишь.

Ефросинья покорно села в седло, приторочила узелок с приданым. Мачеха махнула рукой, названые сестры улыбались, не скрывали своей радости: теперь и к ним пойдут женихи, старшую дочь выдали замуж! Может, не увидятся больше с посестрой, да и хвала богам.

Побледневшая от волнения девушка сосредоточенно припоминала указания: у ворот подойдет нищий, протянет руку за подаянием. Тут ей спрыгивать с седла и мешаться с толпой. Потом бежать во все лопатки. Спрятаться у Торвейг дома и не показывать носу на улицу до тех пор, пока воительница не вернется. Ее место займет Торвейг, а Рансу сделает так, чтобы урмане ничего не заметили.

Ефросинья ерзала в седле и горячо молилась. Пусть Господь охранит и защитит рыжую богатыршу, что так легко и охотно согласилась помочь ей. От чужих людей добра иной раз выходит больше, чем от тех, с кем делишь кров. На мачеху девушка не держала зла: Люнега овдовела рано, одна растила двух дочерей, недоедала-недопивала. Понятно, что свои кровинки ближе, чем падчерица. Да еще и христианка. Мачеху аж передергивало, когда Ефросинья крестилась. Да только ей самой новая вера помогла пережить смерть отца и не сойти с ума от горя. У Господа, известно, все живы, а значит, они еще встретятся. И вот еще что: Ефросинья со слезами на коленях просила помощи у святой Параскевы, которая, говорят, особо заступается за девушек и женщин, стоя у Божьего престола. Святая услышала – помощь пришла.

Осенив себя крестным знамением, Ефросинья подняла голову. Ворота были совсем рядом. Народу – не протолкнуться. Конские копыта гулко бухали в деревянную мостовую, под ними хрустела ореховая скорлупа.

Всем пришлось посторониться, пропуская отряд дружинников. Сотник Буслай свесился с коня, поцеловал в щеку румяную девку, та вспыхнула улыбкой, закраснелась. Вокруг засмеялись. Воинам было радостно: возвращаться домой всегда хорошо. А тут, можно сказать, явили себя героями, проучили как следует разбойников-урман. Буслай положил себе непременно рассказать воеводе про Торвейг. И впрямь берсерка, не обманула. И про Торгрима, конечно. Про то, как молодой урманин опрокинул его, сотника, на землю, да еще вместе с конем, тоже придется рассказывать… Ладно, потешим Радомира, не жалко. Он не больно часто улыбается. Торгрим и Торвейг – какие похожие имена.

Любопытный Буслай по дороге пытался вытянуть из Торгрима, что там вышло у них с Медведицей. Кузнец обмолвился, что его отец был в хирде у отца Торвейг, ярла Рагнара, и надолго замолчал. Потом добавил, что Винтерхейм, Рагнаров двор, сожгли, а всех его людей перебили. Не пощадили ни женщин, ни детей, убивали всех.

– Кому-то Рагнар твой, верно, дорогу перешел. Похоже на кровную месть, как у вас, урман, заведено, – задумчиво сказал Буслай.

Торгрим повесил голову и ничего не ответил.

Маленький побирушка с белесыми свалявшимися волосами протянул замурзанную ладошку. Ехавший первым урманин выругал его, замахнулся плетью: уйди, мол, с дороги! Мальчик ловко поднырнул под брюхом коня, высунулся с другой стороны. Ефросинья зашарила в кошеле, Рансу негромко свистнула. Пора! Невеста неловко скатилась с седла, хорошо хоть додумалась загодя вынуть ноги из стремян. Из толпы выскользнула Торвейг, ухватилась за повод, потом за гриву. Давешний побирушка дернул Ефросинью за руку. Она побежала не оглядываясь.

Первый урманин потер лоб. Жарко, аж все нутро пересохло и в глазах темнеет. Он повернулся, махнул второму, указал плетью в сторону. Сейчас они заедут в харчевню. Девки тоже, поди, голодные.

Торгрим обернулся, приподнялся на стременах, кого-то высматривая в толпе, потом хлопнул Буслая по плечу. Рука у него была тяжелая.

– Там Рансу! Финка Торвейг!

– Где? – Буслай удивленно заозирался.

– У ворот. Верхом!

– Ну и что с того? – пожал плечами сотник. – Может, дело у нее какое.

– Рансу никуда не ходит без Торвейг.

– Показалось тебе, – махнул рукой Буслай. – Везде небось зазноба мерещится.

Увидев, как Торгрим мрачно сдвинул густые брови, сотник посерьезнел.

– Покажу тебе их двор, сам и сходишь, проведаешь землячек.

– Нет.

– Разберемся, – пообещал Буслай. – А сейчас нас воевода ждет.

В харчевне Торвейг постаралась забиться в самый темный угол, наклонила голову. Поспешно перекрестилась, когда подавальщица принесла заказанную снедь: жареную в меду с брусникой рыбу, свежий хлеб, масло. Отхлебнула чуть не полкружки кваса, взяла не чинясь ломоть хлеба толщиной в два пальца, подцепила самую большую рыбину.

Младший из урман, тот, что ехал сзади, с хохотом хлопнул себя по коленям.

– Тебя что, дома голодом морили?

Жующая невеста ничего не ответила, зато вмешалась разумница-подружка. Уж так Ефросинья ждала встречи с женихом, так тосковала, что три дня ни есть, ни пить не могла. Сама Рансу ни к чему не притронулась, только попросила кружку воды.

И вот уже четверка на берегу. Девушкам помогли спешиться, указали на корабль с красно-белым парусом. Вот, девица, гляди, там ждет тебя жених, ты уж будь с ним мила да ласкова. Торвейг посмотрела – и будто приросла к месту. Не торговый это был корабль, а боевой драккар, сработанный добрыми мастерами. Хоть с форштевня не скалился свирепый дракон, ошибки быть не могло. На эту палубу Торвейг уже поднималась – бессчетное количество раз. Потому что корабль этот принадлежал некогда ее отцу, Рагнару Рагнарссону из Винтерхейма.

Сердце забилось где-то в горле, Торвейг оглянулась на финку.

– Что, оробела? – Легкий толчок в спину.

Пошли.

С палубы дружелюбно махнул рукой еще один урманин. Яркое солнце светило ему в спину, поэтому лица сразу было не разглядеть. Рансу приложила ладонь к глазам, охнула, сбилась с шага.

– Торвейг, – шепнула она. – Это он. Тот, кто пытался меня украсть зимой, в Винтерхейме. Их трое было, помнишь?

– Один ушел, – кивнула берсерка. – Помню, как же.

И будто тень набежала на солнце. У медведицы шерсть на загривке встала дыбом от предчувствия опасности. Торвейг надеялась проучить зарвавшегося богатея-урманина, что решил купить себе в жены пригожую девчонку. А сейчас их обеих встречал человек, который два года назад явился в Винтерхейм под покровом ночи, как тать или колдун. Торвейг хорошо помнила, как пролила первую кровь, находясь в шкуре дикого зверя. Лиц, конечно, не помнила, но Рансу привычно верила, как самой себе. Иногда даже больше, чем себе. Все-то ей казалось, что маленькая финка знает о жизни что-то такое, что не по зубам самой Торвейг.

Торвейг шагала по сходням, не сводя глаз с ночного похитителя. Он был безоружен, улыбался, скаля белые, будто сахарные, зубы под светлыми усами.

– Торвейг… – прошептала идущая сзади финка. – Я еще подержу морок, но немного.

– Нет, – так же тихо, сквозь зубы, ответила берсерка. – Беги, Рансу. Разворачивайся и беги обратно. Не надо тебе сюда.

Финка коротко вздохнула, потерла нос, скосила глаза на ладонь. Крови не было.

– Наши судьбы связаны, Торвейг. Я тебя не брошу, что бы там ни было.

Голос Рансу звучал, как обычно, безмятежно, но сердце девушки сжималось от страха. Во что они ввязались?

Берсерка шагнула на палубу, подала руку подруге. Драккар отвалил от берега. За спиной светлоусого урманина появился еще один: высокий, осанистый, грузный. Солнце все так же било им в спину. Слепило глаза, Торвейг сощурилась.

– Вы кого привели, ублюдки?! – севшим от ярости голосом выговорил второй. – На корм рыбам захотели?

– Так невеста же… Рунольв велел, – не очень уверенно ответил один из провожатых. Он и сам видел, что дело нечисто: девка стала как будто выше ростом, раздалась в плечах. Но ведь они с нее глаз не спускали!

Рансу вздрогнула, как от удара, а Торвейг бросилась вперед. Этот голос узнали они обе. На корабле Рагнара распоряжался, как на своем собственном, Сигват-ярл, его друг и сосед. Он еще больше растолстел, водянистые голубые глаза холодно посверкивали над рыхлыми щеками. Сигват плотнее запахнул подбитый бархатом плащ, сложил белые руки на объемистом брюхе. На правой Торвейг увидела крученый золотой браслет с насечками – у Рагнара был такой.

Прорваться к Сигвату Торвейг не дали: похититель Рансу мгновенно обнажил меч, словно из-под земли выросли еще два воина в кольчугах, загородили Сигвата.

Провожатые тоже даром времени не теряли: один сдернул с плеча лук, бросил к жилке стрелу, второй схватил финку за горло, приставил нож к ее груди.

– Стой, где стоишь, девка!

Торвейг остановилась. Огляделась вокруг. Рансу держат крепко, туда не дотянуться. Ей самой в горло нацелена стрела с широким наконечником – для охоты на крупного зверя.

– Ну, здравствуй, Торвейг-братоубийца, – спокойно сказал Сигват-ярл. – Вот и привелось встретиться. Рада?

– Рада, – в тон ему ответила берсерка. В груди ее клокотало бешенство. – Только я не братоубийца, слышишь, ты, мешок с дерьмом!

Охранники Сигвата одновременно ударили ее в живот. Торвейг ахнула, согнулась, но на ногах устояла. На веках вскипели слезы, берсерка зажмурилась от резкой, оглушающей боли.

– Где мой отец?! – завопила Торвейг. – Почему ты идешь на его драккаре?

Новый удар, за ним еще один – по лицу. Голова Торвейг мотнулась, из разбитой губы потекла кровь. Рансу дернулась было к подруге, но лезвие ножа уперлось ей в подбородок. Финку замутило.

Берсерка с усилием выпрямилась, оскалила губы в жутковатой кровавой усмешке. Ветер наполнял паруса, Волхов катил свои воды к озеру Ильмень. Торвейг попыталась вызвать в себе берсерочью ярость, призвала на помощь огненного бога Тора. То ли не было у суровых северных богов власти здесь, в гардской стороне, то ли они просто отвернулись от дочери Рагнара, ничего не произошло. Торвейг подумала, что может стать медведицей и броситься за борт, но как быть с Рансу?

С человеком всегда так. Мы надеемся и тем живы. Даже после рассказа Торгрима о разгроме Винтерхейма Торвейг верила – вопреки всему. Кузнец не видел Рагнара и Гуннхильд мертвыми, он спасал Виглафа. И Эрна тоже не видела, качала головой, когда девушки спрашивали.

И вот тут в сердце Торвейг пробрался страх, оплел ее липкими тенетами, отнимая разум и волю. Так страшно и горько берсерке не было, даже когда она стояла против драугра, поднявшегося из могилы. За ее спиной были люди, которые вверили ей свои жизни, а через несколько фьордов стоял родной дом, а теперь… что осталось? Рансу и… Нет, одна только Рансу-финка.

Ей не выстоять, все кончено. Так зачем бороться?

Когда Торвейг заломили руки за спину и сковали их цепями, берсерка даже не шевельнулась. Боги оставили ее, наверное, потому, что она надела на шею крест, знак Иисуса Христа. Теперь Торвейг знала, как зовут Белого Бога ромеев, в которого здесь тоже верят. Прав даже научил ее коротенькой молитве: «Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя».

– Ты уже носила эти оковы, помнишь? – усмехнулся Сигват. – Хорошая работа, надо признать. Ваш кузнец делал. За такого искусного и сильного раба можно было бы запросить на торгу немалую цену, – с сожалением вздохнул купец. – Но он замерз в лесу. Тоже мертвец теперь.

– Туда ему и дорога, предателю, – прохрипела Торвейг.

– Вы скоро его догоните. Тебе не вырваться, медведица.

Ярл не сразу поверил своей дочери, когда она сказала, что Торвейг превращается. Мерет умная и хитрая, как сам Локи, но девица-оборотень? Чудо! Хотя его собственный сын…

Сигват подошел к Рансу. В раскосых глазах маленькой финки не было страха. Рабыня не понимает, в какую ловушку они попали? Какие тролли вообще принесли сюда Торвейг? Где сирота-христианка? Ладно, вернется Рунольв и все объяснит.

Боги, наверное, решили за что-то вознаградить его, Сигвата. Дела складываются невероятно удачно. Ярл Эймунд, что нынче стал воеводой у конунга Ярицлейва, и в этом году не вернет ему, сколько задолжал, а значит, Сигват может ничего не опасаться. Больше хирда Эймунда здесь нет силы. Да что Эймунд, кое-кто из богатых местных ярлов нет-нет да и захаживает. Иные уже в серьезных долгах, а значит – в полной воле Сигвата-ярла. Можно быть несвободным, даже если не носишь рабский ошейник, а спишь на пуховых перинах и за трапезой у тебя подают заморские яства. Власть – самое главное, что есть на свете. Самое желанное и сладкое. Куда там воинской славе или женской любви… Сигват позабыл уже, когда держал в руках меч, а вот имя Рагнара из Винтерхейма прославляли сладкоголосые скальды на пирах. И не только в Рогаланде. И где он, Рагнар? Где его удача?

Двадцать лет назад чернокосая красавица Гуннхильд, дочь Торварда, расторгла их брачный сговор. Так и сказала отцу: люблю, мол, другого, Рагнара Рагнарссона. Станешь неволить меня – утоплюсь, и будешь ты, отец, до смерти в шуме морских волн слышать рыдания и горькие стоны. Торвард оказался мягкотел, пошел на поводу у старшей дочери, любил ее без памяти. Он отдал Сигвату почти все, что имел, в уплату за порушенный договор. Сигват распорядился вирой с толком и пользой, пустил в оборот. А когда забогател, женился на второй дочери Торварда, юной и золотоволосой, поселился рядом с Винтерхеймом.

Гуннхильд снилась ему каждую ночь. Приходила, сияла ясными очами, дразнила и смеялась. Сигват протягивал руку – и видение исчезало. Часто снился Рагнар – вместе с Гуннхильд, конечно же. Она улыбалась ему, любила его, отдавалась ему. Жарко, жадно, страстно.

Не Сигвату.

Когда у купца родилась первая дочь, малышка Мерет, со светящейся, как жемчуг, матовой кожей, он отправился к лесной ведьме просить избавления от наваждения. Старуха Кольгримма от денег отказалась, равнодушно бросила туго набитый кошель на пол. С Сигвата взяли иную плату: он возлег с дочерью Кольгриммы, молчаливой бледной красавицей с горящими глазами. Они потом встретились еще несколько раз в лесу. Своего имени девушка не назвала, они обменялись едва ли десятком слов.

Сосущая тоска постепенно покидала сердце ярла Сигвата, проклятая Гуннхильд больше не тревожила его по ночам. Но купец ничего не забыл и не простил.

Ветреной ночью на излете весны бледная дочь Кольгриммы явилась к нему во двор, неслышной поступью пройдя мимо охраны. Вошла в длинный дом, наклонилась над колыбелью, где лежала малышка Мерет.

На рассвете все проснулись от дикого вопля: кормилица заходилась криком, указывая на ребенка, и рвала на себе волосы. Холодея от недоброго предчувствия, Сигват примчался, позабыв обуться, и оторопел: в просторной резной колыбели лежало два младенца. Мерет, его прелестная жемчужина, и мальчик с янтарными глазами.