Торгрим распрямил плечи, коснулся раны на груди, недоуменно уставился на окровавленную ладонь. Едва ли он чувствовал боль. У Торвейг в глазах стояли слезы, боевой нож подрагивал в руке. Она метнула его в землю у ног Торгрима, лезвие вошло до половины.

– Не смотри на меня! Иди к своей Мерет или еще к кому, на все четыре стороны! Не люб! Не люб!

Торгрим отвернулся. На плече у него виднелись полузажившие отметины от медвежьих когтей. Он будет носить их до смерти.

– Ох и дурна ты, девка, даром что бьешься как витязь, – проскрипел у Торвейг над ухом голос старой Хрячихи, – а молодец, чаю, и того пуще…

Берсерка яростно раздула ноздри. Пришибить бы вредную каргу на месте, но бабку уже оттеснили дружинники: смеялись, хлопали Торвейг по плечам, радовались. Она тоже растянула губы в улыбке, стараясь не смотреть в сторону Торгрима. Он предал ее. Пусть пропадает пропадом!

– А ты куда это наладился? – вопросил сотник. И распорядился: – В Новгород с нами пойдешь.

– С вами, так? – Торгрим поднял бровь. – А ты меня заставь, ярл.

Буслаю очень хотелось забыть, как этот урманин ринул его на землю вместе с конем, но вряд ли получится. Он снова дернул себя за чуб. Чужак явно нарывался на драку. Что произошло у них с Торвейг? Откуда этот великан знает Медведицу? И почему, в конце концов, он, Буслай, должен разбираться в их урманских делах?

Подумав, сотник сбавил тон. Чем больше он глядел на Торгрима, тем сильнее урманин казался похожим на воеводу. Рост, осанка, поворот головы. Глаза. А ну как и правда – давно потерянный сын? Вот уж радость будет! Урманина точно нельзя отпускать!

– Тебя, может статься, отец в Новгороде ждет. Воевода княжий.

– Моего отца звали Эгиль. – Синий взгляд потемнел. – И он ждет меня в Вальгалле.

– Он погиб в бою? – Буслай нащупывал нить разговора. Не мастер он был беседы беседовать. Ну, если только с красными девками. Сотник знал, во что верят урмане. Он бы и сам не отказался после смерти пировать за добрым столом в компании славных героев.

– Нет. – Торгрим стал еще мрачнее. – В бою он потерял ногу, а потом стал кузнецом. Но он все равно в Вальгалле.

В Вальгалле так в Вальгалле, Буслай не стал спорить.

– Тогда приходи в дружину, послужишь князю – дело доброе! Ярл Эймунд привел свой хирд под руку Ярослава.

Ага, привел. Только вот его хирдманны нападают на людей князя ночью. Рожа у их предводителя знакомая, вроде Буслай видел его вместе с Эймундом.

Торгрим тоже смотрел на пленных.

– С ними рядом я драться не буду.

– А со мной будешь? У меня в сотне полдюжины ваших. Ту же Медведицу взять. Ну, рыжую, с которой ты говорил. Знаешь ее?

– Знаю, – коротко ответил Торгрим. И замолчал.

Буслай махнул рукой и собрался уходить. Поговори с таким вот!

– Почему ты зовешь Торвейг Рагнарсдоттир Медведицей? – донеслось в спину.

– Так это не я. – Буслай пожал плечами. – Это княжич так ее назвал, он малец еще. Вот и село прозвище.

Обретенного родича Пригода повела в избу, крепко держа за руку. Белояр шел впереди. Трудновато было уместить в голове, что вот этот саженного роста синеглазый урманин – сын Милавы. Племянник его жены. И Руты… Еще труднее было впустить такое в сердце, когда ненависть к северным разбойникам въелась в плоть и кровь.

Люди расходились в грустном молчании. Солнце стояло в зените. Связанных урман препроводили на корабль, выставили охрану. Зареванная молодуха пригласила сотника Буслая на двор к старосте. Сам Мал с повязками на обожженных ногах лежал на полатях.

– Дань для князя мы собрали, все как о прошлом годе, – пожевав губами, сказал старик.

– Успеется с данью, – махнул рукой воин. – Помочь вам чем? Нас так рано воевода все равно не ждет.

Торвейг пошла к берегу. Сидела, скрестив ноги, смотрела на корабль. В голове было пусто, как в раскопанном кургане.

Острая, режущая боль подступила не сразу. Торвейг до последнего надеялась, что Винтерхейм еще стоит. Никому не говорила, даже Рансу, а сама – верила. Даже после полубезумной Эрны с вырезанным языком. Мало ли что стряслось с рабыней. Эрна могла сбежать и попасть в руки к лихим людям.

После слов Торгрима надежда погасла. Он был там и видел все своими глазами. Как ее отец, Рагнар Рагнарссон, вместе с верными хирдманнами принимал последний бой. И матушка тоже…

Вот и нет больше у Торвейг дома. Куда ей причаливать свой корабль? Кто будет стоять на берегу, высматривая, не мелькнет ли на горизонте знакомый парус? Есть только Рансу-финка, маленькая фюльгю, шаманка без племени. Такая же изгнанница, листок, оторвавшийся от ветки.

От невеселых размышлений берсерку отвлекли шаги двух человек. Встали у нее за спиной и затоптались на месте, не решаясь нарушить уединение могучей воительницы.

– Чего надо? – вполголоса спросила Торвейг.

Калина пихнула Чеслава в спину: давай, мол. Парень робел. По всему видать, урманке несладко сейчас. Все заготовленные слова потерялись по дороге. Отавич хотел сказать красно, а вместо этого молчал, как пень.

– Пойдем с нами, а? – У Калины дрогнул голос. – Гостьей дорогой будешь.

– У матушки моей, – встрял Чеслав. – И финка твоя там.

Торвейг смутно помнила высокую женщину с растрепанной косой, в руках у нее был меч. И парня этого знала: за ним гонялась в лесу. А он охотился на медведицу. Чего не пойти, если зовут. Девушке было все равно.

* * *

Скажи кто Отаве еще вчера, что она позовет урманку под свой кров, скорая на гнев бортница так бы и взвилась. Да, зарекался кувшин по воду ходить…

Перехваченная поперек тела тугой повязкой, Отава смотрела, как Торвейг, пригнувшись, переступает порог. Чеслава поставила на стол густую похлебку с мясом, достала каравай, полезла в подпол за грибами. Калина ушла к своим. Нежданно-негаданно она обрела двоюродного брата – красавца. Чеслава вздохнула, потерла лоб. Недаром он сразу тетке Пригоде глянулся. Торгрима теперь не прогонят, только вряд ли он захочет остаться в их деревне.

Трапеза была невеселая. Рану пекло, Отаву мучила жажда. Мрачная Торвейг ела похлебку, макая в нее ломоть хлеба. Рансу устроилась справа от нее, Чеславу пришлось сесть слева. Сестра метнула в него недобрый взгляд. Будто тризну какую справляют. Парень не выдержал:

– А это мы с Чеськой тебя из ямы достали! Ну, и Подранка помогла… Лесовица.

Недоуменный взгляд.

– Ты очень сильная, и впрямь как медведица!

Рансу улыбнулась, толкнула Торвейг острым локтем.

– Спасибо тебе! – не унимался парень. – За то, что билась с этими… хотя они урмане, тебе вроде как свои.

– Эти свои, – проворчала Торвейг, – считают меня братоубийцей.

Отава посмотрела с интересом, оперлась на локоть, скривилась от боли.

– Я в это не верю, – горячо заявил Чеслав. – Ты не такая!

– Я не такая. – Торвейг опустила голову. Вспомнила искаженное яростью лицо Вигмарра, кровь Виглафа на снегу. – Мой отец тоже не поверил навету.

– Он тоже могучий воин? – Чеславу все было интересно. Не каждый день преломляешь хлеб с девицей, способной превращаться в медведя и драться в одиночку против двух десятков. – И тоже может… ну… того… оборачиваться? Как его зовут?

– Эк разобрало тебя, – покачала головой сестра.

– Мой отец – Рагнар Рагнарссон из Винтерхейма, – с гордостью сказала Торвейг. – У него три боевых драккара под полосатыми парусами… было.

– И красавица-жена, – неожиданно подала голос Отава. – По имени Гуннхильд. Так?

У бортницы словно пелена с глаз спала.

– Да… – опешила берсерка. – Ты знала мою матушку?

– Да, я знала, Медведица. Мне даже довелось скрестить с ней мечи. И отца твоего я никогда не позабуду и не прощу. За все горе и смерть, что несут на клинках такие, как Рагнар и его воины. И себя не прощу, что не убила его на острове.

– Так это ты, – у Торвейг возбужденно сверкнули глаза, – ты та гардская воительница, что вызвала отца на хольмганг?

– Я. Была воительница, да, видишь, вся вышла.

Чеслава подала матери миску с бульоном.

– Ты его не убила. Хотя вершила месть.

– Месть… – У Отавы во рту стоял железный кровяной привкус. – Что с нее толку. Будто смерть твоего отца вернет мне брата. Немиру, Руту. И прочих, кто погиб через него.

– Может статься, – негромко сказала Рансу, – что боги остановили твою руку тогда.

Отава усмехнулась, потом поморщилась от боли. Подранка о том же толковала. Убей она Рагнара на том острове двадцать лет назад – и не родилась бы рыжеволосая Торвейг-берсерка, не спасала бы сейчас ее, Отавину, жизнь. Жизни ее детей. Только брата все равно не вернуть.

– И что же он, Рагнар? – спросила Отава.

Спокойно так спросила, будто не про заклятого врага, а про дальнего родича. Уехал, мол, за семь морей и вестей о себе не шлет.

Торвейг опустила голову:

– Я не знаю. Мой дом сожгли. Отец с матерью исчезли, никто их не видел. Ни живыми, ни мертвыми.

– Так не бывает, – проворчала Отава. – След обязательно отыщется.

Что ж, Рагнар Рагнарссон. Вот и в твой дом беда зашла не постучавшись. С удивлением бортница поняла, что ей жаль осиротевшую Торвейг. Дочь своего злейшего врага.

А девка справная. Помимо воли Отава залюбовалась молодой урманкой. Она сама мечтала стать такой: сильной и яростной, неукротимой в бою. Правда, сейчас Торвейг выглядела измученной и поникшей. Серое лицо, бледные губы.

– Я не видела, чтобы кто-то бился как ты. – Отава решила отвлечь урманку от мрачных мыслей. – Даже когда в дружине была.

– Торвейг берсерка, – разомкнула уста молчаливая финка. – Боги дают ей силу.

– Торгрим сражается не хуже, – ляпнула Чеслава. – Он очень сильный!

Торвейг вперила в нее тяжелый взгляд. Дернула с пальца кольцо, то самое, катнула по столу.

– Забирай, не жалко. Не хочу о нем слышать вовсе!

Торвейг улеглась на лавку и проспала до самого вечера. А Отава до вечера сидела за столом и цедила горькое пиво. Что рана болела, то пустяки. На душе было томно, Отава тяжело вздыхала, глядя на спящую Торвейг. Смотрела на девицу, а видела мужчину, воина. Рагнара Рагнарссона, будь он неладен. Неужели боги услышали обращенные к ним мольбы о мести? На всякую силу найдется иная силища, еще грозней. Все так, но Рагнара и Гуннхильд было жаль. Ишь ты, троих детей родила северная воительница Рагнару. Сменила меч на прялку, ратные труды позабыла за хлопотами по хозяйству. Отава помнила, как Гуннхильд первая выпрыгнула из лодки, вымокнув выше пояса в ледяной воде, помчалась к острову, на ней лица не было. Как упала на колени, обняла Рагнара, перемазалась в его крови. А она сама, Отава? Доброй женой и хозяйкой стать не смогла, в дружине не осталась. Только что дети получились не хуже, чем у Гуннхильд с Рагнаром. Близнецы крепко стояли друг за дружку, пусть и впредь так будет. Бортница шмыгнула носом, запрокинула голову, не давая пролиться непрошеным слезам. Да полно, кого ты жалеешь, Отавушка? Рагнара, Гуннхильд? Или себя?

Рансу-финка устроилась на полу у печки, Чеслав и Чеслава по-тихому вымелись за порог. Не сговариваясь, зашагали к Белояру. Девушка сжимала в кулаке кольцо, на палец надеть не решалась.

В кузнецовой просторной избе было веселее. Высоченного Торгрима посадили на почетное место за столом, Пригода не могла насмотреться на племянника. Сладко пахло печеным, Калина как раз выставила на стол пирожки на деревянном блюде. Говорили о Милаве. На сестру заглядывались, только ждали, что Рута выйдет замуж – тут бы не один молодец посватался. Правду молвить, Милава из них троих была самой красивой. Белолицая, румяная, пышноволосая. А после того как Рута с Рагнаром спуталась да погибла через него – будто дорожка заросла. Много слез Пригода с Милавой пролили по сестре. И потом еще, когда поняли, что им судьба в девках оставаться. Особенно Милава убивалась. Да еще шепотки за спиной. Но появился воевода Радомир, ясным соколом слетел с небес. Увидел Милаву только раз, а назавтра посватался. Что ему до злых наветов да пересудов?

Торгрим растерялся. Эти добрые люди так искренне радовались, так сердечно его привечали. Вот его род, вот дом, куда можно вернуться. После смерти Эгиля кузнец почитал себя сиротой. Никто в Винтерхейме не мог рассказать, откуда родом сам Эгиль. Торгрим про себя думал, что отец изгнанник, но вслух ничего такого не говорил. Эгиля он любил, хоть тот и был вечно хмурым, скупым на ласку. После смерти жены и вовсе разучился улыбаться. Он поедет в Хольмгард вместе с людьми гардского конунга, решил Торгрим. Потому что тому конунгу служит Торвейг, а вовсе не для встречи с ярлом, которого называют его настоящим отцом.

Мальчишки глазели на урманина. Чеслава краем уха услышала, как Булгак подбивает брата уговорить Торгрима показать им несколько воинских ухваток, пригодится. А то и замолвить словечко сотнику, такому доблестному витязю не откажут. От прежней неприязни Булгака не осталось и следа. Этот урманин дрался за них, проливал кровь. И вдобавок оказался ему, Булгаку, двоюродным братом – вот уж подарок!

Калина тоже сияла от радости, как новенькая серебрушка. Чеслава украдкой, под столом, надела-таки кольцо, покрутила рукой так и эдак, повздыхала. Ей лезло на все пальцы, Торвейг пойдет только на мизинец. Собралась с духом, тронула урманина за плечо.

– Держи, Торгрим.

Он покачал головой:

– Оставь себе, красавица. Носи на добрую память.

Хорошо сказал кузнец, по-доброму, но невесело. Чего там у них с Торвейг вышло, Чеслава не знала, да и не ее это забота. Ей теперь забывать синеглазого урманина, что нечаянно растревожил девичье сердечко. Не нужна ей никакая память! Калина ласково погладила подругу по закаменевшим плечам, чуть сжала руку. Она все понимала, Калька, с малолетства неразлейвода были.

– Возьми, – шепнула Отавишна. – Твоего батюшки работа.

Подруга не запрекословила, молча приняла колечко. Чеслава улыбнулась, проглотила слезы.

– Помнишь, у Торгрима кузня сгорела? – неожиданно спросила Рансу. Торвейг уже проснулась и теперь смотрела в потолок, заложив руки за голову. Отава же, наоборот, клевала носом, свесив голову на грудь.

– Ну? – хмуро откликнулась берсерка.

– Ему самому худо было. Будто отравили. Или опоили каким-то зельем. Не случись рядом Эрны, Торгрим бы точно угорел.

– Туда ему и дорога! – яростно прошептала Торвейг.

– Вернемся, спросим Эрну, – продолжала финка. – Может, припомнит, не было ли рядом Мерет, когда она еду готовила.

Торвейг рывком села, уставилась на Рансу.

– Защищаешь его?

– Торгрим не лжет, Торвейг. Такие, как он, не умеют душой кривить. А Мерет… она и братьев твоих сумела обмануть. И госпожу Гуннхильд. И вообще всех. Так что зря ты…

– Да что ты вообще знаешь, Рансу? Тебя не было, когда он… когда я… – У Торвейг маковым цветом полыхнули щеки.

– Многое. – Финка улыбнулась в темноте. – Ты будешь жалеть о нем, берсерка.

– Я?! Жалеть? Ха! – Она вскочила на ноги. – Ни хрена ты не ведаешь, хоть и шаманка!

Торвейг вылетела за порог, чуть не задымившись. Рансу не обиделась. Легко поднялась, стала убирать со стола. Накрыла Отаву одеялом, другое свернула и подсунула ей под спину.

Берсерка яростно мерила шагами улицу. Дошла до берега, посмотрела на чужой корабль. Ее окликнули дружинные, позвали к костру. Ночь была теплой, воинство Буслая большей частью ночевало под открытым небом. Кто-то сунул Торвейг в руки кружку с хмельным медом, она с удовольствием сделала большой глоток, завертела головой, высматривая кого-то.

– А славно тот урманин бился. – Диомид макнул усы в свою кружку. – Видали, как сотника наземь сверг вместе с конем?

И тут про Торгрима говорят! Берсерка скрипнула зубами.

– Силен он, как тур, верно. Эх, на мечах бы переведаться, посмотрим, так ли хорош…

– На мечах и я тебя побью. Верно, и он осилит!

– Когда ты меня бил? Во сне разве что?

Дружный хохот дюжины глоток.

Торвейг сплюнула себе под ноги и пошла к другому костру. Встала за спиной у Тура, положила руку ему на плечо. Могучий десятник повернулся.

– А, Медведица! Садись!

– Нет. – Торвейг мотнула головой. – Пойдем со мной, Тур.

Дружинник удивился, но виду не подал.

– Пойдем, коли не шутишь.

Воеводе Радомиру не спалось в эту ночь, томили его невеселые думы. Первая думка – о князе Ярославе. Об этом годе новгородский князь не направил в Киев ни единой гривны урока. По всему видать, намерен отложиться от отца. Ладно ли? С одной стороны молодого князя подзуживают местные бояре, поют сладкие песни о вольном городе Новгороде. Чем новгородский князь хуже киевского? Разве вотчина Ярослава не обильна? Разве мало злата-серебра приносит торговля с заморскими странами? С другой стороны подступали урмане во главе с ярлом Эймундом. Не век же конунгу Хольмгарда держаться за отцовскую руку, как несмышленому ребенку. А исполчится Валдамар на сына, загремит оружием – что ж, можно и силами померяться. У Эймунда, само собой, свой интерес: спит и видит, наверное, богатую добычу, что возьмет в Киеве.

Союзников новых найти тоже нетрудно, кивает урманин: вот, у свейского конунга есть дочь Ингигерда, белорукая красавица. Чем не невеста для Ярицлейва?

Даже Будый, толстый хитрый лис, будто начисто весь ум растерял. Вместо того чтобы образумить Ярослава, потакает ему. Тоже, наверное, видит себя нарочитым боярином при великом князе. Гневное письмо отца, присланное с верным человеком, Ярослав, прочитав, бросил в огонь, а гонца отправил обратно с пустой сумой. Так, мол, и так, батюшка киевский князь, Новгород отныне и вовеки никому кланяться не будет.

Воевода будто воочию видел, как старый князь киевский сдвигает густые брови, слушая гонца, как на его высокое чело ложится тень. И свершилось: разгневанный Владимир приказывает требить пути да мосты мостить, идет с ратью вразумлять дерзкого сына-ослушника, мстить ему за великую обиду.

Вторая думка Радомира – о страшных слухах, что носятся по городу. С весны пропало четверо парней и три девки. Девок всех нашли в Волхове, разорванных дикими зверями чуть ли не на части. Чернавка, торговка с рынка, купеческая дочь. Все молодые, пригожие. Купчиху достали в дорогом расшитом платье, с блестящими жуковиньями на распухших пальцах. Воевода был там. Радомир всякое повидал, но и у него захолонуло сердце.

Молодые крепкие парни – два рыбака, кузнечный подмастерье да охотник-карел – исчезли бесследно. Женки рыбацкие до сих пор выходят к воротам, все глаза проглядели.

Князь Ярослав отбыл в свое имение Ракому вместе со всем двором, оставив в Новгороде двух воевод. Князь разместил урманскую дружину рядом со своим дворищем на правом берегу Волхова. Горожане уже прозывали ту улицу Урманской или Варецкой. Опасное соседство, ну да князь, верно, знает, что делает. Вишь ты, от отца надумал отложиться, через то и урман к себе приблизил.

Скрепя сердце Радомир наведался к ярлу Эймунду на Поромонов двор. Рассказал о загадочных исчезновениях. Урманин скривил губы и ответил, что ему это неинтересно. Подумаешь, три девки. Из его хирда никто не пропал. Выходя из горницы, взбешенный воевода так хлопнул дверью, что по косяку пошла трещина.

Управившись с делами, Прав, как обычно, пошел в кожевенный ряд. Честно говоря, с отъездом Торвейг и Рансу дел особых и не было. Но в праздности они с Эрной не сидели: до блеска отчистили всю утварь, соорудили маленькую коптильню в углу. Прав покупал у рыбаков щук да сазанов, Эрна коптила. Засолили два бочонка мяса, поставили в погребе. Носили на рынок яйца. Немая урманка привыкла к Праву, перестала дичиться, иногда даже улыбалась и со вздохом ерошила ему волосы. Мальчику иногда казалось, что Эрна – его сестра, только не понять, старшая или младшая. Годами старшая, конечно. Но стоит посмотреть, как она вцепляется в руку Права, когда они идут на рынок. Или в храм. Урманка тихонечко садилась в углу, задирала голову, разглядывая росписи на стенах, слушала пение маленького хора и проповеди священника, иногда согласно кивала. Отец Спиридон, узнав печальную историю Эрны, сокрушенно покачал головой. Когда девушка подходила под благословение вместе с другими прихожанами, никто ее не останавливал. У потемневшей от времени иконы святой Параскевы в простом дубовом окладе Эрна могла стоять часами. Иногда шевелила губами, будто разговаривая с великомученицей.

В одиночку Эрна из дома не выходила, только с Правом. Мальчик-калека в такие минуты чувствовал себя взрослым и сильным. Будто он воин, способный оборонить красную девицу, сокрушить ворога, прогнать лихого человека. Раньше Эрна сама была веселой и бойкой, скорой на язык. Могла и затрещину отвесить, если кто без дозволения обнимет. Ярловы сыновья делили с ней ложе.

– А Нелюба нет, – развел руками рыжеусый рябой усмарь. – Захворал, должно.

Прав встревожился. К его другу никакая зараза сроду не приставала. Еще вчера кожемяка, широко улыбаясь, выспрашивал, скоро ли вернется Торвейг.

Нелюб с детства был сиротой. Вырос у дальней родни в Славенском конце. Прав знал, что друг давно хочет зажить своим домом. Вот поставит избу, там можно и невесту искать. Впрочем, такие, как Нелюб, в женихах недолго ходят, даром что простой кожемяка.

Поговорив со встревоженной теткой Нелюба, Прав уже в сумерках доковылял до тринадцатиглавой деревянной церкви Святой Софии, присел на ступеньку. Догорал оранжево-алый закат, отражался в темных водах Волхова. У Права стало тревожно на душе. Лопатками он ощутил чей-то взгляд, нерешительно взялся за нож, что висел на поясе. Нелюб подарил. И ножны сам сделал.

От стены храма отделилась маленькая поникшая фигурка. Прав узнал ее.

– Ефросиньюшка, ты?

– Я, – пискнула девчонка. И шмыгнула носом.

– Лихо, что ли, какое приключилось? – Прав старался говорить спокойно и уверенно.

Ефросинья всхлипнула, потом тихо и бессильно заплакала.

– Сговорили меня, – выдавила она, стуча зубами. – Мачеха замуж выдает.

Прав вздохнул. Ефросинья крестилась два года назад, но родные ее так и остались язычниками. Совсем худо стало, когда отец умер. Мачеха, сварливая и зловредная бабища, спала и видела, как спровадить девку со двора, лучше подальше, чтоб глаза ее не видали.

– За кого? – тихо спросил парнишка.

– Урманин какой-то. – Ефросинья вытерла глаза. – Богатый, по всему видать. За мной-то взять нечего, сам знаешь. Люнега вон куском попрекает…

Девушка мотнула головой, зло шмыгнула носом.

– Я лучше в Волхов брошусь. Только грех это.

– Не хочешь за урманина, да?

Ефросинья наклонилась совсем близко. В покрасневших от слез глазах плеснулся страх.

– Это сам диавол.

– Чего?! – моргнул Прав. – Ты в уме ли?

– Он, когда у нас был, принес мачехе серебра. Ну, она и позволила на меня посмотреть. Я воздух вышивала, у меня ладно выходит.

Прав кивнул: вышивала Ефросинья и правда дивно.

– Он подошел, дернул к себе. Я возьми и воткни иглу ему в руку!

– И что?!

– А ничего!

Девушка вскочила на ноги, взмахнула руками.

– Ничего! Он даже не вздрогнул!

Капли темной крови на деснице чужака. Светлые до белизны волосы, кривая усмешка. «Ты за это ответишь», – прошептал он тогда. Ефросинье стало страшно до одури. Может, и правда того… в омут? А Господь, может, простит, не зря же Его называют милосердным.

– Пойдем, провожу тебя. – Прав тоже поднялся, оперся на палку. – Негоже одной.

Ефросинья взглянула на него с каким-то дерзким отчаянием. Улыбнулась через непросохшие слезы.

– Все лучше, чем… к этому.

– Мыслю я, скоро Торвейг вернется. Слышала про нее?

Девушка не слышала, но на всякий случай кивнула.

– Она поможет. Сама говорила, что хочет помочь девице-христианке. Вроде как по обету.