– Кому было сказано – поспешай, дурья твоя башка!

Все тот же низкий глуховатый голос. Буслая аж подкинуло. Будто сама ночь вдруг заговорила.

– Чего это «дурья башка»? – огрызнулся он. – Сама кто хоть такая будешь?

Сидевшие у костра воины недоуменно воззрились на сотника. Никак спятил Буслай?

Ночь выразительно промолчала.

– Выступаем, – неохотно скомандовал Буслай. – В деревне отоспимся, когда дань соберем. Подымай людей, Краян.

Рансу-финка выступила на поляну, как раз когда дружина сидела в седлах.

– Живая! – ахнул кто-то.

– А Медведица где?

– Я же говорил, на гульбище девки умелись!

– На медведе уехали!

Грянул хохот. Финка живехонька, волосы на себе от горя не рвет. Значит, и с Торвейг все в порядке, загуляла, с кем не бывает?

– Беда в деревне, урмане напали!

– Какие урмане еще?! Торвейг где носит? – Сотник снова вцепился в свой чуб. Гляньте, люди добрые, и эта его куда-то гонит. Да откуда здесь урманам взяться? Разве что по Ушкую прибежали?

У Буслая частенько случались неприятности из-за того, что он сначала действовал, а потом уже думал. Временами сотник старался перебороть свою порывистую натуру, когда не забывал.

– Руку давай!

Рансу вздернули на коня, она угнездилась в седле. Вынула из-за пазухи серый клубочек, и он засветился в ее руках ровным серебристым светом. Сотник моргнул: что еще за диво такое?

У Торвейг кружилась голова, как от крепкого удара обухом, окружающий мир крутился каруселью. Берсерочье безумие покидало девушку, открытая рана болела. Торвейг вытерла пот со лба, оставив на лице кровавый след, приникла к щели между досками. Добрый сарай построил староста Мал на своем дворе. В твердые дубовые доски ударила одна стрела, за ней другая… Торвейг усмехнулась, кривясь от боли. Осмелитесь сломать двери и схватиться с берсеркой?

Не осмелились, конечно. Наоборот, повинуясь команде Арнульфа, подтащили к сараю сено, дрова, плотно заложили дверь. Обессиленная Торвейг, привязав меч к запястью, ждала нападения, но налетчики решили не рисковать… Они все слышали о Торвейг, а сегодня она одна свалила шестерых урман, и эти шестеро были далеко не худшими в хирде. Раздосадованный Арнульф уже прикидывал, какими словами обругает его родич, ярл Эймунд Рингссон. Вовек ему не отмыться от позора! Герой из саги, конечно, вызвал бы берсерку на поединок и отсек бы ее рыжую голову… ну, или притащил бы за косы к Эймунду. Арнульф не был героем.

Торгрим зарубил двоих, третий исчез во тьме. Ему самому еще ни разу не приходилось участвовать в набеге, но парень мысленно дал зарок не творить и не допускать того, чему стал невольным свидетелем. Если мнишь себя воином – дерись с равными. Становись на длину меча против таких же сильных мужчин и сражайся, радуй богов своей доблестью. Или эти викинги забыли, что такое честь? И еще Торгрим вспомнил, как погибал Винтерхейм, как Рагнар и его хирдманны бились – каждый против десятка. Также горели дома, кричали женщины, плакали дети. Ярость накатила волной, прорвалась криком. Если бы у него был щит, Торгрим ударил бы в него мечом, вызывая на бой новых противников.

Из дымной тьмы выступил тот, что порой являлся молодому кузнецу в кошмарных снах. Белые волосы по плечам, янтарные кошачьи глаза. Ледяной лес, кровь Виглафа на снегу. Урманин ухмыльнулся, шевельнул мечом. Торгрим понял, что не ошибся. Беловолосый тоже его узнал – и решил завершить начатое. Вот только Виглафа ему теперь никак не достать. Торгрим-кузнец сослужил-таки последнюю службу госпоже Гуннхильд.

Чеслава, кряхтя от натуги, сдвинула тяжеленный сундук, вызволила братца из подпола. Тот чуть не плакал от злой обиды, аж губы дрожали. У самой Чеславы уже не было сил ни злиться, ни бояться. Она села на выскобленный пол, обхватила голову руками, не слушая брата. И тут на пороге возник давешний мальчонка…

Белояр вместе с горсткой мужчин, вооруженных кто чем, отбивались от наседавших урман. Наспех сколоченный отряд нес потери. Все знали, что пощады не будет, каждый видел перед собой лица близких. Гибель в бою – воистину не худшая гибель.

Калина бежала по лесу, обмирая от ужаса. Не было рядом смелой Чеславы, никого не было. В собственном дворе она увидела только двух мертвых урман, изба была пуста. Временами девушка останавливалась, задыхаясь, принималась звать на помощь.

Чудесный клубочек знай себе катился, разматывая по земле серебряную нить. Буслаю чудилось, что тропинка мягким ковром ложится под копыта коней, распрямляются корни, сами собой убираются ветки.

– Дымом тянет, – повел носом Диомид. Нюх у него был острее, чем у натасканного пса. Сотник приподнялся на стременах:

– Брони готовьте! Уж верно, ратиться будем!

Дружинные повеселели. Урман здесь мало кто любил. Если воины Эймунда и впрямь напали на деревню, то они очень скоро пожалеют об этом.

Финка тряслась в седле, конь под ней шел тяжелой рысью, фыркал, прядал ушами и скалил зубы. Местная хромая шаманка поклялась, что Торвейг жива, и Рансу ей верила. Женщина с болот не была доброй, не была злой. Финке она показалась справедливой и мудрой. Как земля, как лес, как вода из родника, как весь мир, что боги создали и подарили людям.

– Глянь-ка! – это Тур, десятник. – Никак подруженьки твоей справа!

Рансу улыбнулась. Она оставляла пояс с оружием в избушке на болоте. Теперь все точно будет хорошо.

* * *

Торгрим обрушил на своего противника целый град ударов, усталости он не чувствовал. Беловолосый сражался почти столько, сколько кузнец прожил на свете, – но ему приходилось нелегко. Торгрим-кузнец назначил этого чужака виновником гибели Винтерхейма и потому не думал о себе, не берегся, дрался как бешеный пес. Достать любой ценой, вцепиться в горло, мертвой хваткой волкодава сжать челюсти, а там будь что будет. Рагнар, Гуннхильд, Виглаф! И Торвейг.

Заря плеснула на край неба розово-алого, несмелые солнечные лучи добавили золота. В неверном свете занимающегося утра Калина зачарованно глядела на выезжающих из леса витязей. Страшное кончалось. Она замахала руками, закричала. Сотник Буслай одним движением подхватил ее в седло.

Дружинные налетели с гиканьем и криком, смяли, оттеснили к берегу растерявшихся урман. Те надеялись уйти по реке, но Буслай загодя отправил к ладье пять человек. Княжеские воины подняли якорь и на всякий случай отошли от берега, готовые, впрочем, вернуться и с ходу ввязаться в бой, если сотнику придется туго. Сам Буслай мельком подумал, что решение не тащить с собой собранную дань было правильным: куда бы они сейчас с мехами да серебром? Эх, еще бы пораньше поспеть… Девчонка с пушистой косой и огромными заплаканными очами поведала о набеге, а у околицы соскользнула с седла и припустила к дому, только пятки засверкали.

Буслай крутанул в руке тяжелую булаву, приподнялся в седле, покрепче ухватил повод. Ну, не взыщите, разбойнички! Конь радостно всхрапнул: он, верный товарищ, привычен был к сече, не боялся визга стрел и звона мечей, выносил сотника из десятков жарких схваток. Дважды – в жестоком беспамятстве, истекающего кровью.

Буслай с разгону налетел на двух сцепившихся урман, видно, не поделили чего из добычи. Опрокинул одного, полуголого, саженного роста, булавой ударил второго, но тот был ловок, ушел. Сшибленный, рывком вскочил на ноги, выронив, впрочем, меч, дернул за повод боевого коня. Тот, не привыкший к чужим рукам, нацелился оставить дерзкого врага без пальцев, щелкнул зубами не хуже сторожевого пса. Урманин поспешно отдернул руку, Буслай хотел обрушить ему на голову сокрушительный удар – но с изумлением понял, что падает, заваливается набок. Светловолосый богатырь, потерявший меч, опрокинул его на землю вместе с конем.

Чеслав и Чеслава не сговариваясь тащили наспех перевязанную Отаву к Белояровой избе. Обоим было страшно: ни разу еще на их памяти мать не получала боевой раны, хотя старые шрамы на ее теле Чеслава, конечно, видела, когда в баню ходили. Зато у самой бортницы лицо было спокойным и светлым, разгладились морщинки, исчезли горькие складки у губ. Если бы не седина в косах, Отава смотрелась бы двадцатилетней, как в то лето, когда сбежала в княжескую дружину и пала в ноги воеводе: возьмите в отроки никчемную девку!

Торгрим, подобрав свой клинок, спешил во двор, откуда поднимался к небу темный дымный столб. Молот-амулет на шее будто толкал под ключицу: смотри, кузнец, не оплошай, ты и так уже наворотил достаточно. Вокруг него рубились и умирали, посылали проклятия, захлебывались слезами. Торгрим знал, где искать Торвейг, дочь Рагнара. Девушку с дикой душой, воительницу и берсерку с очами синими, как земля драккаров. Ту, что давно уже заслоняла кузнецу белый свет, только он, дурень, не вдруг это понял. После колдовской купальской ночи Торгриму стало ясно: больше ничего уже не будет. Никого. И – лучше этого нельзя было выдумать.

Рядом с пылающим сараем возникла цепочка людей с ведрами. Староста Мал сидел на земле и плакал, утирая слезы дрожащей рукой. Он ничего не сказал урманам, даже когда они сожгли ему ступни – Мал и сейчас чуял запах своей горящей плоти. Княжеская рать явилась будто из ниоткуда в ответ на его мольбы, и вот северные разбойники получали по заслугам… но какое это имело значение? Сыновей уже не вернуть… хвала богам, невестка успела укрыть внуков, да и его старуха-жена отделалась синяками, когда ее сбросили с лавки, переворачивая избу в поисках наживы. А сарай, что сарай… пустое, уже не потушить.

Торгрим вырвал полное ведро у паренька с разбитым лицом (Булгак, кузнецкий сын, потом скажет, что еще ни у кого не видел таких сумасшедших глаз), опрокинул на себя и рванулся вышибать дверь. Навалился раз, другой, третий, закашлялся от едкого дыма, прикрыл рукой лицо. Булгак догадался еще раз сбегать к колодцу. Куда он ломится, этот урманин?

Рухнула балка, провалилась крыша, но Торгрим был уже внутри. На обнаженных плечах и спине вспухли ожоги, нутро запеклось, но он увидел Торвейг: берсерка лежала лицом вниз на земляном полу, волосы ее тлели. Торгрим схватил ее в объятия, прижал к груди, закрывая от жара своим телом. Перевалился через порог, упал на землю, покатился, сбивая пламя с рубашки девушки. Так и не разомкнул рук. Торвейг же крепко сжимала в руке меч.

Арнульф и дюжина его людей, оставшихся в живых, мрачно смотрели на княжеских воинов. Так-то, волки серые, в капкан, поди, не сладко попадать? За спинами дружинников мелькали бледные лица деревенских. Высокий кряжистый мужчина, утирая кровь из рассеченной брови, тронул сотника за рукав.

– Оставь их здесь, воевода!

– Я не воевода. – Буслай вцепился в свой чуб. – Их князь судить будет, добрые люди. Беззаконие урмане сотворили, княжеское слово нарушили!

Деревенские зашумели.

Сотник хотел сказать, что князь Ярослав рассудит по справедливости и всенепременно выплатит виру. Точнее, выплатит ее, конечно, ярл Эймунд. Слова застряли в горле, сотник постучал себя по груди, будто намереваясь их протолкнуть.

Маленькая финка, спешно закончив перевязывать Диомида – угораздило же поймать стрелу! – помчалась на поиски Торвейг. Расталкивала людей, спрашивала каждого, не видали, мол, деву-воина с рыжими кудрями?

Староста Мал с перевязанными ногами восседал на толстом пне. Он с достоинством поблагодарил княжеского сотника, хотя на морщинистых щеках еще виднелись дорожки от слез, потерявшиеся в густой седой бороде. Рыдали женщины, потерявшие мужей, отцов и братьев, мужчины стояли с почерневшими от горя лицами. Буслай повесил чубатую голову: он должен был поспеть раньше!

Повинуясь знаку сотника, дружинные поснимали с налетчиков – живых и мертвых – оружие и справу, их самих накрепко связали. Урмане злобно зыркали исподлобья, но сопротивления не оказывали.

Давешний полуголый воин, покрытый ожогами и копотью, нес на руках… ну да, Медведицу в окровавленной рубашке. Рыжие волосы свесились чуть не до земли, голова запрокинута.

– Это еще кто? – хмуро спросил Буслай. Он еле успел выдернуть ногу из стремени, валясь на землю вместе с конем.

– Купца Хожаты челядин, – уверенно сказал староста. И добавил, пожевав губами: – Люди сказывают, славно бился.

Славно он бился, ага. Надо еще разузнать, кто таков будет.

Буслай подошел к сидящему на земле спутанному Арнульфу, невежливо пнул его в ребра. Молодой вождь поднял голову.

– Из ваших?

Урманин качнул головой и плюнул сотнику на сапоги, за что получил еще один пинок.

Вывернушаяся неведомо откуда финка Рансу удивила: с криком бросилась к богатырю, обняла его, обняла Торвейг, засмеялась, заплакала, схватила ее за руку. Здоровый мужик, желающий оставить урман на расправу (как выяснилось, местный кузнец), тоже рванулся к Торвейг, дернул ее к себе – и едва устоял на ногах, получив крепкую затрещину. Урманин опустил девушку на землю, сжал кулаки. Кузнец выхватил нож.

– А ну, прекратить! – грозно крикнул Буслай. – Али мало сегодня крови пролилось?!

Белояр с искаженным лицом указывал на Торвейг. На побелевших щеках проступили красные пятна.

– Сказывай толком! – приказал сотник. У него голова шла кругом.

Торвейг приподнялась на локтях, потом села, огляделась. Рансу подставила плечо, зашептала что-то успокаивающее. Девушки крепко обнялись, по губам берсерки скользнула улыбка.

– У нее кольцо на руке! – Деревенский кузнец взревел, как раненый тур. – Моя работа! Я его для воеводы Радомира делал. Для Милавы! Убийца!

– Это мое кольцо! – разомкнул уста молчавший доселе пришлый урманин и повел широченными плечами.

– Врешь, пес!

– Я железо подыму, – уперся Торгрим. – Мое. От отца досталось.

Торвейг вдруг расхохоталась. Поднесла руку к глазам, разглядывая колечко, потом уставилась на Торгрима. Она смеялась, хлопая себя по бедрам, а на глазах выступили слезы. Рансу с тревогой дернулась к подруге, не понимая, что с ней творится. Торвейг все помнила. Ту безумную ночь, счастливее которой с ней еще не случалось. Так это Торгрим был с ней, Торгрим-кузнец из Винтерхейма! Это он заставил ее стонать и кричать от наслаждения чуть не до утра. Это от его ярой любви на белой коже Торвейг остались синяки, кровь вскипала кипятком, а воспоминания будоражили истомой. Торгрим-кузнец – и она, берсерка Торвейг. Да как такое вообще возможно?!

Торвейг тряслась от смеха и рыданий, обхватив голову руками. Ох, Торгрим, что же ты делаешь со мной…

Торгрим живой. Вот он, рядом, только руку протяни, из плоти и крови. Может, и отец с матерью не погибли! А Виглаф? Может… У Торвейг закружилась голова. Она хотела задать молодому кузнецу сотню вопросов, но слова не шли с языка. Это страх сделал ее немой. Страх услышать ответы.

– Значит, отец твой убийца и разбойник! – не унимался Белояр. – Все вы, урмане…

– Больно круто заворачиваешь, – крякнул староста. – Все помнят про твое горе, кузнече. Но вот так, чтобы облыжно винить, – нет такого закона. Он, – Мал мотнул седой бородой, – защищал нас, хоть и урманин.

– Добрый он воин! – крикнули из толпы.

– Ты, сокол-воевода, суди сам. – К Буслаю подошла согбенная старуха. Один глаз у нее заплыл бельмом, но второй по-молодому остро глядел из-под клочковатой брови. – Да только и девка урманская свою кровь за нас тут проливала. Внученьку мою… – она сглотнула комок в горле, – оборонила, двоих ворогов в сырую землю увела. Я за такое тебе, девка, в резвые ножки первая поклонюсь!

Бабка тяжело двинулась к сидящей на земле Торвейг, будто и впрямь намереваясь бить челом. Берсерка закрыла глаза и подставила лицо утреннему солнцу, плечи ее еще вздрагивали от смеха. К Рансу подошел Чеслав, потянул ее за рукав.

– Матушка моя ранена!

Финка нашарила свой коробочек и заспешила за парнем.

Пригода толкала мужа в спину и шипела в ухо, но Белояра было не унять. Тяжкая ненависть, камнем лежавшая на сердце столько лет, прорвалась, как гнойник. В крови еще бушевал пожар битвы. Он, Белояр, сумел сегодня защитить свой дом от таких, как Рагнар. Хоть мало, но поквитался с северными разбойниками. Только Руту все равно не вернешь, и любовь ее не вернешь…

А за кольцо этот урманин ответит! От отца досталось? Что ж, может быть. Тот, верно, сорвал его с руки несчастной Милавы, Рутиной сестры, жены воеводы Радомира.

Белояр шагнул к Торвейг и протянул руку.

– Отдавай! Это не твое!

Торвейг лениво сощурилась на него снизу вверх. Зато Торгрим не выдержал, рванул Белояра за плечо, тот сжал кулаки.

– Ну, вы! – Окрик княжеского сотника не дал разгореться драке. Невысокий жилистый Буслай вклинился между двумя здоровыми кузнецами, растащил их, как готовых сцепиться псов.

– Ты, – он указал на Белояра, – не ори, а растолкуй нам, чего не поделили. Что там за кольцо?

Кузнец с ненавистью смотрел на Торгрима, тот отвечал такими же яростными взглядами из-под густых бровей, почти сошедшихся на переносице.

– Тебе, сотник, мои слова любой здесь подтвердит. – Белояр широко повел рукой вокруг. – И воевода Радомир подтвердит. И кольцо он узнает.

Буслай снова с ожесточением дернул себя за чуб. Аль правда свести их обоих к воеводе, пусть он разбирается? Если урманин не захочет – вязать его, как татя? А ну как чист выйдет да за обиду спросит? Воеводе урон, а через кого? Через него, Буслая, что не сумел на месте рассудить. Да и кольцо Торвейг не спешит отдавать. Охотников отбирать что-то у Медведицы силой здесь не было.

– Теперь ты. – Сотник кивнул урманину. – Откуда у тебя кольцо?

– Материна памятка. – Торгрим понял, что отмолчаться не получится. – Отец мне передал, как матушка умерла. Я почти не помню ее, мне тогда и трех лет не было.

Деревенские большей частью разошлись: оплакивать мертвых, перевязывать раны живым. За спиной Белояра стояла его семья: сын с дочерью и жена. Робкая Калина нет-нет да и поглядывала украдкой на княжеского сотника, что вывез ее на своем коне из леса.

Старая Хрячиха никуда не торопилась. Передумав кланяться воительнице, она подковыляла к Торгриму, задрала голову.

– А скажи, молодец, матушка твоя, должно, красавицей была? И роду, уж верно, знатного?

Торгрим набрал воздуха в грудь. Торвейг и так знает, а до прочих ему какое дело?

– Она была пленницей из чужих земель. Мой отец выкупил ее и назвал женой. Он говорил, что прекраснее девы не видывал нигде.

– Так-так. – Бабка сверкнула глазом и растянула в улыбке беззубый рот. – А звали ее как?

– Мэйла ее звали! – задиристо крикнула Торвейг. – И кольцо это Торгрим с детства на шее носил!

– А по-нашему, выходит – Милава?

Хриплый смех старухи был похож на скрип плохо смазанного тележного колеса. Прожитые на свете восемь десятков лет согнули ее тяжким грузом, но отнюдь не лишили разума. Своим одним глазом старуха видела то, что иные не видят обоими. На память Хрячиха тоже не жаловалась. Она помнила седого Мала проказливым мальчишкой, которого сама не раз отхаживала крапивой. Пригодиных сестер, Руту с Милавой, помнила и того яснее. Как нежданно-негаданно посватался к Милаве воевода из Новгорода, как пригожая девка обмерла от счастья. Не по земле ходила – на крыльях летала. Через Руту женихи их двор десятой дорогой обходили. Радомиру доброхоты, понятно, нашептали. Да только воин никого слушать не стал, кроме своего сердца ретивого. Сыграли свадьбу, скоро молодая затяжелела.

Милосердные боги не всегда ведут человека прямой дорогой. Воевода смертельно тосковал по жене и не ведал, что ему ниспослано великое утешение.

У Радомира есть сын. Такой же высокий и сильный, как он сам. С волосами цвета бледного золота, как у Милавы. С васильковыми отцовскими глазами.

Мэйлой звал одноногий Эгиль-кузнец полонянку Милаву, которую честь по чести взял за себя. Не сразу понял, что женщина непраздна, а когда понял – обрадовался. Родился сын, и Эгиль назвал его своим, ввел в род, нарек именем.

Хрячиха промокнула заструившиеся вдруг по морщинистым щекам прозрачные старческие слезы. Сотник Буслай озадаченно чесал в затылке.

Проворная мыслью Пригода вдруг все поняла. Вещим женским сердцем почуяла. Раскинула руки и бросилась к Торгриму, обняла, уткнулась головой ему в плечо. Она все силилась понять, кого ей напоминает молодой воин. Ну, здравствуй, сын сестры, дорогой племянник, сокол заморский!

Торвейг тоже впомнила, как поддразнивала Вигмарра, в очередной раз битого Торгримом. Вот ведь как тебя, ярлова сына, кузнец одолел. Брат смертельно обиделся и презрительно обронил, что Торгрим Эгилю не родной сын, это все знают. У него, должно быть, в роду горные тролли водились, экая силища!

– Твоя правда, бабка, – проговорил староста и покрутил почти лысой головой. – Теперь я и сам вижу – похож, ну как есть похож. Ну, рассказать кому – не поверят!

Торгрим стоял ни жив ни мертв. Это что ж, выходит, он снова бился за свой дом? За землю, где родилась и выросла его мать? Он не смог отстоять Винтерхейм – но сейчас заступился за родичей.

Белояр, мрачно сопя в бороду, переводил взгляд со счастливой заплаканной жены на вспыхнувшее лицо урманина. У кузнеца глаз был верный, Хрячиха угадала точно. Тот же упрямый разлет густых бровей, у Руты были такие же, но темнее. Милава одна из трех сестер была светловолоса. А глаза – и впрямь как у воеводы Радомира.

Молодой урманин смотрел поверх головы Пригоды на Торвейг. Точнее, на рыжую макушку. Берсерка сгорбила плечи, растрепанные волосы упали на лицо. Торгрим всегда старался украдкой коснуться ее волос. Жесткие на вид кудри Торвейг на самом деле были гладкими, как мокрый шелк. Сейчас, подсвеченные солнцем, они полыхали прямо-таки огненной рыжиной.

Все остальное было как в тумане.

Распоряжался княжеский сотник, гомонили дружинники, взволнованно охали бабы, всплескивали руками. Даже плененные урмане вытягивали шеи, силясь понять, что происходит. Убивать прямо сейчас их вроде никто не собирался. Воины Арнульфа немного успокоились и принялись дружно ругать своего неудачливого вождя. Им теперь вовек не отмыться от позора! Острые на язык скальды сложат хульные песни про мужчин, не иначе как по ошибке назвавших себя воинами: не смогли справиться с маленькой деревней! И не будет никому дела, что в деревне откуда ни возьмись появилась Торвейг, что она оказалась берсеркой, яростной и неутомимой в бою. Что неведомо откуда возник незнакомый воин и как бешеный дрался с Белым Рунольвом. С Рунольвом, который, может, и не человек вовсе – так говорят. Даже ярл Эймунд его опасается. Рунольв не из хирда, он как волк-одиночка: то явится, то пропадет. К отряду Арнульфа пристал в пути. Просто стоял у излучины берега, дожидался, когда его заметят. Может, следил за дружинными?

Еще и Буслай. Удара в спину не ожидал никто. Так быстро пройти через леса и болота! Конными-оружными, да еще темной ночью! Колдовство, не иначе.

Торвейг подняла голову, почуяв пристальный взгляд кузнеца. Нет, не кузнеца – воина. Торгрим ничем не уступал ее братьям, молодым северным волкам… да и ей самой, чего уж там. Себя не обманешь, медведица. Случись вам биться насмерть, Торгриму по силам тебя одолеть. Так всегда было, просто ты не хотела признавать: что за дело юной валькирии, ярловой дочери, до какого-то кузнеца? А теперь что скажешь?

– Торгрим, – позвала девушка.

Он подошел.

– Винтерхейм, – негромко сказала Торвейг. Поднесла руку к горлу, будто справляясь с удушьем. – Что с моим отцом? С матушкой? С Виглафом? Ты знаешь?

– Я знаю. – Торгрим протянул ей руку, поднял с земли. – Я был там.

– Торгрим! – Из глаз берсерки покатились слезы. – Я так рада, что ты уцелел…

У кузнеца перехватило дыхание. Никогда Торвейг не смотрела на него так. За этот взгляд не жалко и жизнь отдать. За Торвейг-берсерку, девушку-медведицу, самую желанную на земле. Как хотел Торгрим быть рядом. Хранить и беречь ее от всех напастей. От воды и огня, от боевого железа, косого взгляда. И поэтому следовало быть честным.

Торгрим рассказал, как все было. Про последний наказ Гуннхильд тоже поведал. Как он на плечах вынес Виглафа из горящего Винтерхейма, как в лесу бился с Рунольвом. Переломал ему ребра, но враг сумел уйти. Как они снова встретились – вот здесь. Ты, Торвейг, не видела этого человека? Беловолосого с янтарными кошачьими глазами? Ловкого, сильного и опасного, очень опасного.

– Я видела его раньше, – прошептала Торвейг. – Когда ходила на драккаре Эйольва-сэконунга…

– Он отсек Виглафу руку.

Торвейг вытерла слезы. Глаза ее стали суровыми, потемнели, как грозовое небо.

– Дальше. Говори все.

Кузнец развел руками. Потом их нашли какие-то мальчишки, и, правду молвить, худо пришлось бы без их помощи. Старик Ньял оставил Виглафа у себя – залечивать раны и ждать вестей.

– А матушка? Отец?

Торгрим сокрушенно покачал головой.

– Я не знаю, Торвейг.

– Что ж… – Девушка покачала головой. – Винтерхейма больше нет.

– Остались мы, – сказал кузнец, смягчая голос. – И ты мне дороже всего на свете, Торвейг. Я и сам не знаю, как так вышло. Дай мне один год.

– Год? – Торвейг подняла брови. И уголки губ тоже приподнялись, обозначая улыбку. – И что же случится, когда он истечет?

– Я посватаюсь к тебе, – серьезно сказал Торгрим. На его обветренном лице проступил румянец. – Я выстрою дом там, где ты захочешь. Для нас. Новый дом для тебя, Торвейг.

Берсерка смутилась, потупила взгляд. Ушла боль от ран, отступила усталость, притихла тоска. Сердце гулко стукнуло в грудную клетку, внутри разливалось живительное тепло. Так бывает, если шагнешь с мороза в жарко натопленную избу, протянешь руки к очагу, вдохнешь запах свежего хлеба, поднесешь к озябшим губам теплое пиво. И еще почувствовала Торвейг, как от синего взгляда кузнеца у нее слабеют колени и пересыхает во рту. Хотелось смеяться и плакать. Броситься ему на шею, спрятать лицо на широкой груди, и чтобы снова обнял, как той ночью на лесной поляне. Дышать его дыханием, целовать его, забыв обо всем на свете.

– Еще одно. – Торгрим резко выдохнул. Невозможные синие глаза были совсем близко.

– Что? – Он так и не выпустил ее руку, было горячо. – Что еще?

– Суд богов. – Кузнец переступил с ноги на ногу. – Мерет Сигватсдоттир.

Берсерка непонимающе помотала головой. При чем тут Мерет?

Торгриму явно было нелегко. Но он хотел быть честным с собой. И с Торвейг. Чем бы это ни обернулось в итоге. Он набрал воздуха в грудь.

– Мой отец раз показал мне чудо: взялся голой рукой за раскаленную полоску железа. И не получил даже малого ожога.

Торвейг расширила глаза.

– Я подумал было, что это колдовство. – Торгрим усмехнулся, но невесело. – Но все дело было в мази. Глиняный горшочек с плотно притертой пробкой. Потом я и сам попробовал.

– А Мерет?

– Мерет… – Торгрим прикусил губу. – Мерет пришла ко мне как-то раз. Принесла сломанный браслет.

Торвейг заволновалась. Кузнец выпустил ее руку.

– Я хотел ее удивить. Вынул из горна уголь и положил себе на ладонь.

– А она?

– Засмеялась. И в ладоши захлопала.

Торгрим помнил, как это было. Как зелеными звездами вспыхнули глаза дочери ярла Сигвата, как она улыбнулась, блеснув жемчугом зубов, как положила маленькую белую руку ему на грудь, а другой рукой коснулась волос. Не владея собой, кузнец сжал ее в объятиях. Красавица Мерет не отстранилась, не испугалась. Опустила длинные ресницы, гибко прильнула к нему всем телом, коснулась губами губ…

Потом Мерет плакала, отворотив свое прекрасное лицо. Она ведь любит Виглафа, своего жениха, сына ярла Рагнара. Но какая-то неведомая сила толкнула ее к Торгриму! О, что теперь будет?! Дочь Сигвата ушла под утро, взяв с молодого кузнеца страшную клятву: ни словечка никому не говорить. Нарушит Торгрим слово – и будет проклят во веки веков!

Берсерка качнулась, будто ее ударили в грудь. Синие глаза, яркие от непролитых слез, прожгли Торгрима насквозь.

– Это всё? – Голос Торвейг был похож на звук точильного камня.

– Всё. Прости меня, медведица. Если сможешь. – Торгрим повесил голову.

– Слушай мой ответ, Торгрим-кузнец, – севшим от ярости голосом сказала берсерка. – Я никогда – слышишь, никогда! – тебя не прощу! Я убью Мерет и убью тебя. Как бешеную собаку убью. Ты! – Торвейг хлестко ударила его по лицу.

Торгрим не дрогнув принял оплеуху. Левая щека взорвалась болью. Поделом ему, дураку!

Он упрямо нагнул голову, будто шел против ветра.

– Ты в своем праве, Торвейг Рагнарсдоттир, тебе судить. Все одно мне без тебя жизни нет. На! – Он рванул из ножен тяжелый боевой нож, протянул ей рукоять. – Убивай!

Торвейг, бледнее полотна, сжала нож в кулаке, губы ее дрожали, глаза были сумасшедшие. Уткнула лезвие ему под ключицу, надавила. Алый росчерк на белом теле, тяжелые капли крови. Кузнец не изменился в лице, только смотрел на нее, будто запоминая. Берсерке смертельно хотелось его коснуться, даже в висках заломило, как от удара по голове.

– Уходи, Торгрим, – тихо сказала она. – Не знаю тебя больше.