Сотник Буслай в который раз с досадой пересчитал свое войско. Торвейг с финкой так и не объявлялись. Леший их, что ли, прибрал? Заблудились, дурищи? Поговаривают, в здешних беспролазных лесах нечистая сила часто пошаливает. До сотника только сейчас вдруг дошло, почему именно он едет сейчас в эту сторону. Последняя деревня на пути – это воеводиной жены отчина. С тех пор как сгинула Милава, Радомир эти места седьмой дорогой обходил.

Отправленные на розыски дружинные несли околесицу: следы Торвейг и Рансу терялись чуть ли не на опушке, зато в избытке было следов медвежьих.

– Повылазило вам, что ли, охотники хреновы? – ругался Буслай. – Не на медведе же они уехали?

Молодцы хохотали. Весело всем было до тех пор, пока не нашли одежду Торвейг, аккуратно увязанную в узел. По всему было видно, девка сама растелешилась, никто ее не нудил. А потом что? На игрища купальские подалась? А финка где?

– Бесовщина какая-то, – сплюнул Диомид. И перекрестился. Он совсем недавно стал христианином и окунулся в новую веру всей своей натурой. Потому и мерещились Диомиду везде диавольские происки.

– Сбежала, – пробасил в бороду десятник Тур. – Ясное дело.

– На медведе, да? – ехидно прищурился Буслай. – Голиком?

– Мне неведомо, – с достоинством пожал необъятными плечами десятник. – Найдем да спросим.

Рансу-финка, как только очухалась заботами Лесовицы, принялась пытать ее про судьбу подруги.

– Жива твоя медведица, – кратко ответила Подранка. – Шкуру только попортила немного. В деревне. Оправишься, сведу туда.

Поднявшись на ноги, финка привела ее к той проклятой яме, разыскала брошенный рядом пояс с ножнами и устрашающего вида топор. Не очень-то хотелось Лесовице тащить в избу боевое железо, но Рансу вцепилась в оружие намертво. Топор, мол, Торвейг отец подарил, это единственное, что осталось у нее на память о доме.

– А чего вы в наших лесах потеряли? Каким ветром занесло?

– Торвейг оборотень, – напрямик заявила Рансу.

– Экое диво, – усмехнулась Лесовица. – У нас в Новиграде, слышь ты, был князь Вольга Всеславич. Так тот мог и серым волком, и ясным соколом скидываться. Так что там у вас приключилось?

Маленькая финка поведала все без утайки. Про судьбу Торвейг, что вела их обеих нелегкими кружными дорогами, с которой она сплела свою судьбу. Торвейг воин, а Рансу ее щит.

– Через то ты чуть не околела, – буркнула Подранка.

Долго рассматривала плохо заживший шрам на ладони финки.

– Коли ваша правда была, почему северные боги попустили такое?

Рансу потерла ожог.

– Уж верно, для чего-то это было нужно.

– Твою подругу сейчас выхаживают дети той, что некогда подарила жизнь Рагнару, хотя имела полное право ее забрать. До сих пор себе этого простить не может. А ее муж, Эйнари Финн, пытался того Рагнара отравить. И тоже несет эту вину с собой. Как тебе такое, ведунья?

Вечер был душным. Верно, грозу принесет ночью, короткую, как это часто бывает летом, но яростную. Будет гнуть деревья, швырять молнии, гонять волны по речке Ушкуе, меньшой дочке Волхова-батюшки. Пригода с дочкой чесали шерсть, Чеслава сидела за прялкой, подогнув под себя левую ногу.

В окошко негромко стукнули. Хозяйка степенно поднялась, открыла ставни. Взъерошенный чумазый мальчишка от возбуждения крутанулся на пятке:

– Белояр-кузнец возвращается! Встречай мужа, тетка Пригода! У старосты он сидит, скоро дома будет. А Булгак первым делом – к бортнице во двор!

Пригода сунула огольцу пирожок с репой, тот, довольный, унесся прочь. Не зря спешил, знал, что добрая баба угощением пожалует.

– Как – возвращается? – Чеслава вскочила на ноги.

– Дуйте в кузню пока. Ой, лихо!

Белояр, в общем, нравом обладал смирным. Но когда речь заходила об урманах, кузнец зверел и удержу ему не было. Он чуть было не разругался с купцом Хожатой, с которым знался без малого лет десять, когда разглядел среди купеческих людей несколько урман.

Девки схватили раненую, поволокли. Чеслава сердилась и смеялась про себя: за последние три дня она будто нанялась таскать эту урманку. Калина, закусив губу, нетвердо шагала, шатаясь от тяжести.

Белояр, как назло, поставил новую кузню далеко: за деревней, на небольшом холме. За холмом – болото, где весной и осенью кузнец брал руду. Потом варил ее в домнице, вынимал горячую крицу и клал под молот. Сам плавил металл, сам ковал. В подмастерья взял, как водится, сына, передавал ему ремесло. Только Булгак, раздувая огонь в горне, мечтал о воинской славе. Подумывал сбежать в город, проситься в отроки, как некогда сделала Отава.

Чеслава затеплила лучину, поудобнее устроила раненую на одеяле, осмотрела повязки.

– Ночевать здесь буду, присмотрю.

– И я, – неожиданно сказала Калина. И честно призналась: – Хоть и боязно.

Отавишне тоже было не по себе: вломились в Белоярову кузню в темноте, как тати. Кузнец волен вытащить их обеих отсюда за русы косы, и никто ему слова не скажет. А Кальке ух и влетит за своевольство!

Глядя на спокойное лицо урманки, Чеслава не могла отделаться от ощущения, что девушка просто спит, как та заколдованная княжна. На щеках появился румянец, вымытые волосы заблестели. По совету Пригоды девушки поили ее отварами, Чеслава принесла из дома медовой сыти, рассудив, что медведице мед очень даже полезен.

– А Калина где? – вопросил кузнец, обнимая жену. Пригода спрятала лицо на его груди.

– У подруженьки, должно. Рано вы воротились…

– Нет ее там, – доложил Булгак, вваливаясь в избу. – А Чеслава медведь подрал, отец!

Торвейг плыла на драккаре. Лежала на скамье, подложив руки под голову. Ветер наполнял тугие полосатые паруса, поскрипывала мачта. Девушка повернула голову, силясь разглядеть кормщика, одетого в солнечные лучи, сощурила глаза. Нет, не видать. Кто же правит путь ее кораблю? Надо, надо узнать! Берсерка беспокойно завозилась, повернулась на бок, застонала.

И открыла синие очи.

Купец Хожата слушал Торгрима и дивился: рехнулся парень, не иначе. Втемяшилось ему плыть обратно, в деревню. От справедливой платы молодой урманин отказался, просил только лодку.

– Позабыл чего? Али дело какое спешное? – спросил купец. – В Новый град ведь скоро прибежим.

– Есть дело, – коротко сказал Торгрим.

– Куда ты на ночь глядя? Погоди до утра.

– Лодку дашь? – стоял на своем урманин.

Хожата даст, не жалко. Купец не переставал благодарить богов за свое чудесное выздоровление. Славные люди живут в той деревне на крутом берегу Ушкуя, девки-славницы там красивые. Может, какая запала в сердце урманину… что ж, жену высватать дело доброе. Пусть уж и серебро себе оставляет, не голодранцем же перед светлые очи являться.

– Плыви, скаженный, – махнул рукой купец. – А в город явишься, иди прямиком на княжий двор. Быть тебе в дружине, добрые воины Ярославу Володимировичу нужны.

Чеслава с Калиной одновременно дернулись к раненой, чуть не столкнувшись лбами. Очнулась!

– Вы кто? – прохрипела Торвейг. И закашлялась, прочищая горло. – Где Рансу?

Девушки переглянулись. С чего бы начать?

– Ты брата моего чуть не искалечила, медведица, – тихо сказала Чеслава.

Торвейг свела брови, припоминая. Ощупала рану. Она помнила, как свалилась в яму, было страшно. Погоня за тем щенком, усилие могучих лап, прыжок – и резкая боль во вспоротом боку. Потом темнота, снова боль, жуткого вида костлявые старухи тянутся к ней бледными узловатыми пальцами, оскаливают изжелта-зеленые зубы, почуяв кровь. От них веет трясиной, неведомой жутью, могильным холодом. Высверк стали – как горячая искра, что вылетают из-под колес, когда огненнобородый Тор несется по грозовому небу, грозя порождениям мрака занесенным молотом в сильной руке. Черные ветки, черное небо, тревожный шепот листвы. Чьи-то прохладные ладони ложатся на пылающий лоб, в пересохшее горло льется целебный напиток. Это, верно, финка постаралась, ее фюльгю. Раны закрыты, раны заживают. Что ей, берсерке, пустая рана? Такие, как Торвейг, погибают в бою, стяжав великую славу, за ними мчатся с небес светлокосые валькирии, а радужный мост, ведущий к чертогам богов, сам ложится под ноги.

Девушка потерла лоб. Было еще одно воспоминание. Торвейг заулыбалась.

– Весело тебе? – холодно спросила Чеслава. Сама не зная отчего, она чувствовала себя обманутой. Будто эта рыжая обиду ей учинила, а не сознается. И охота было надрываться, тянуть ее с того света? Права матушка, от урман нечего добра ждать.

– Сон мне приснился. – Взгляд Торвейг стал мечтательным. – Слаще не выдумаешь.

– Какой еще сон?! – с досадой спросила Отавишна.

– Чесь… – Калина тронула ее за рукав.

– Что? – отдернулась та. Вскочила, встопорщилась, отошла в угол.

Чеслава опять не понимала, что на нее нашло. Рыжая девка толкует о своих снах, вместо того чтобы челом бить? Вот уж пустое! Она спасала ее не ради благодарности, а потому, что бросить не могла. А страху-то натерпелась! И брата жалко. Чеслава всхлипнула, порывисто отвернулась, зло утерла глаза рукавом.

– Где Рансу? – снова подала голос урманка.

– У Лесовицы, – робко ответила Калина. – В гостях она, девица.

Торвейг приподнялась:

– К ней пойду.

– Лежи уж! – бросила Чеслава. – Морока с тобой! На ноги станешь – брат решит, что с тобой делать. Ты в его власти теперь, знай!

– Уж не твой ли брат, – усмехнулась Торвейг, – меня до рассвета обнимал? Коли так, я согласна, люб он мне. Ух, силен! – Урманка захохотала, откинув голову.

Чеславе вся кровь бросилась в лицо. О чем она толкует? Калина побледнела и обессиленно опустилась на лавку.

Тихо-тихо подплыл к берегу чужой корабль, ткнулся носом. Незваные гости спустили парус, обмотали длинные весла тряпками: ни шуму тебе, ни плеска. Так же тихо сошли на берег, двинулись к деревне, что стояла на высоком обрывистом берегу. Было их три дюжины. На каждом воинская справа, длинные мечи загодя вынуты из ножен. По всем расчетам, дружинные поспеют сюда завтра к ночи – и найдут пепелище, с которого взять им будет нечего. Не обеднеет конунг Ярицлейв, у него в закромах добра всякого схоронено, уж мог бы и получше платить тем, кого нанимает на службу, Эймунд-ярл часто ведет такие речи. Эймунду можно верить. Жаль, купчину не нагнать, успел уже убраться. Все потому, что идут не на драккаре, а на глупой толстобрюхой ладье. Человечек один сказывал, торговый гость всегда много товара здесь берет, платит не скупо. Значит, в мошне у местных кой-чего точно припрятано. Будет добыча!

Один из воинов запнулся за торчащий из земли корень, выругался. Идущий сзади ткнул его кулаком в спину: тише, мол. Душная летняя ночь, занавесив косматыми тучами все небо, наконец разразилась проливным дождем. Упругие струи хлестали пришельцев по плечам, стекали по шлемам.

Вдовий сын Млад, возвращаясь глубоко за полночь, думал, что соврать матери. Все глаза, поди, проглядела. Правду сказать было стыдно: парнишка прятался в чужом стогу, глядя на милые сердцу окошки. Тут беды большой, конечно, нет, беда в том, что изба та Белояра-кузнеца. Заругается мать, может и мокрым полотенцем по заду наладить как следует. Уже говорено не раз: и думать не моги Калину сватать. Нашел тоже красу ненаглядную! Или забыл, что с тетками ее случилось? Или напомнить, как по осени с Булгаком разодрался, чтоб ему провалиться, собачьему сыну?

Млад остановился, откинул со лба мокрые волосы, зябко поежился. Уловив за пеленой дождя движение, моргнул, потер глаза. Чужая рука зажала ему рот, парень рванулся… клинок вошел ему точно между ребер. Со двора вдовой Щедры послышался тоскливый собачий вой.

– Ужо тебе! – Женщина распахнула дверь. Пес не унимался, он горестно выл, подняв морду к небу. И так на сердце кручина. Да где же Млад ходит?

Волкодав старосты, похоже, обезумел: рвался с цепи, заходился хриплым лаем, роняя слюни. Мал встревожился – пес был отличным сторожем и сроду не брехал попусту. Проснулись его сыновья, здоровенные парни-охотники, взялись за снаряженные луки.

И тут тишину прорезал чей-то истошный вопль.

– Урмане идут! Урмане!

Они налетели беспощадным стальным вихрем, ураганом, что сметает все на своем пути. Коротко взлаяла собака, закричала женщина. Староста вместе с сыновьями бежал по улице. Охотники крепко сжимали в руках короткие копья, но сам Мал еще надеялся решить дело миром. Может, получится откупиться. Он хорошо помнил случившийся много лет назад набег Рагнара. Тогда обошлось малой кровью, урмане быстро вложили мечи в ножны. Кое-кому, конечно, аукается до сих пор, но такая уж она – жизнь.

Староста, конечно, не знал, что воины Эймунда, гнавшиеся за купцом Хожатой, горят злой досадой и только рады эту досаду выместить. Что сам Эймунд и его дружина колеблются: не лучше ли отложиться от новгородского князя? Конунг Ярицлейв пока что исправно посылает урок в Киев, к стольному двору своего могущественного отца, могучего конунга Валдамара, а потому на прокорм наемного войска остается совсем, совсем немного. Но это до поры до времени. Конунг Хольмгарда хоть и молод годами, но умен, упрям и горд. Доходят слухи и о немирье между отцом и сыном, может дойти и до распри. Валдамар, преклонный уже летами, собирается-де передать киевский стол младшему сыну, в обход Ярицлейва. Может статься, мечи северных воинов стольный Киев окуют златом и серебром, да еще с бою возьмут они богатую добычу, будут жить весело и сытно под рукой великого гардского конунга, слава о котором гремит по всем землям… Или под рукой его сына Бурислейфа, молодого владыки. А Хольмгард с его конунгом? Будет повержен! Не выстоять ему против киевской дружины вместе с воинами Эймунда.

Молодой Арнульф, единокровный брат Эймунда, что вел сейчас свой небольшой отряд, с вызовом поглядывал вокруг. Он отсчитал всего восемнадцать зим и только один раз был в набеге. Когда Эймунд дал ему три дюжины воинов, опытных и закаленных в боях, у парня от гордости закружилась голова. Вождь рассудил, что волчонку пора становиться матерым хищником и привыкать к вкусу свежей крови. Если о набеге узнает конунг или воевода Радомир, Арнульфу несдобровать. Эймунд может отпереться, но его тоже князь по голове не погладит. Значит, нужно сделать так, чтобы некому было рассказывать…

– Остановитесь! – закричал Мал, завидев урман. – У нас есть чем заплатить!

– Правда? – Арнульф возвышался над стариком на целую голову.

– Да. – Старик, задыхаясь от бега, оперся на руку сына. – Пощадите людей, доблестные воины!

У него еще теплилась надежда, что это княжеские данщики, как раз должны об эту пору прибыть. Пусть возьмут отложенное для князя, пусть возьмут сверх, только не чинят разора и убийств.

Урмане тем временем окружили деревню. Надо, чтобы мышь не проскочила, а то увеется кто в лес да схоронится, поди его сыщи. Но вот занялась огнем первая крыша, вот выскочила из своего просторного дома дородная Щедра, а урманин полоснул ее мечом посередине живота…

Нет, не данщики. Да и не стали бы дружинные люди красться ночью, как тати.

Молодые охотники, сыновья старосты, поняли все раньше его. Их быстро взяли в кольцо пятеро урман, все в кольчугах. У них же только копья с широким наконечником – на крупного зверя.

Воеводе Буслаю будто плеснули в лицо водой: свежей и отменно холодной. Он распахнул глаза, сел, одновременно нащупывая меч. В лесу было тихо, горел костерок, негромко переговаривались дозорные. Буслай провел рукой по щекам – сухо.

– Вставай, воевода. – Негромкий женский голос шел будто из-под земли. – Время поспешать.

Буслай пружинисто вскочил на ноги, заозирался.

– Ты кто? – шепотом спросил он. – Сгинь, пропади!

– Вам самим бы не пропасть. – В голосе появилась изморось. – Поспешай!

Воевода дернул себя за густой чуб, была у него такая привычка с детства. И вдруг встревожился, сам не зная отчего. Сон как рукой сняло. Он пошел к костру.

Отава-бортница рывком села, спустила босые ноги с полатей. Прошелестела по полу, выглянула в окно.

– Славка, вставай!

Парень уловил в звенящем голосе матери какую-то радость пополам с бешенством. Отава откинула крышку сундука, нетерпеливо вывернула ворох тряпок. Было похоже, что она долго ждала этой минуты. Чеслав похолодел: он знал, что мать хранит на дне сундука: два меча с клеймами, что получила некогда из рук княжеского воеводы.

Чеслава в эту ночь долго не могла заснуть, все ворочалась, лежа на полу рядом с Калиной. Урманка сопела себе, ей и горя мало было, похоже, раны не донимали. Задремав, тут же пробудилась. Вроде как дымом потянуло? Дождь прекратился, но поднялся сильный ветер, он и принес запах гари. Чеслава поднялась, бросила взгляд на умаявшуюся подругу. Эх, жалко будить. Выскользнула за дверь и помчалась к дому.

Резвые ноженьки не успели далеко отнести Отавишну. Будто из-под земли выросли два урманина, ощерили зубы. Один замахнулся мечом, другой сунулся вперед – схватить девку. Чеслава прянула в сторону, как испуганная важенка, загребущая лапа чужака мазнула ее по щеке. Тогда оба помчались за ней. Чеслава подобрала подол выше коленей и полетела обратно к кузнице длинными прыжками. Она еще никогда в жизни не бегала так быстро, сердце колотилось у самого горла.

Отава выскочила из дома, снарядившись на рать. Она прямо на глазах светлела и молодела лицом. Будто и не промчались над ее буйной головушкой два десятка лет, будто только вчера погиб любимый брат и его невеста. Сунувшийся во двор ражий детина не заметил ее в темноте, толкнул дверь… Отава налетела сбоку, размахнулась, крепко сжав рукоять в ладонях. Нет, не тронуло бортницу время, есть еще в ней сила! Голова урманина скатилась с плеч, кровь брызнула цевкой, как из зарезанной курицы. Отава хищно оскалилась: вот тебе, получай!

Пали под ударами мечей, как спелые колосья, сыновья старосты Мала. Он сам, растрепанный, страшный, хрипел и вырывался от скрутивших его урман.

– Говори, где серебро! – Арнульф шевельнул окровавленным клинком. – Иначе…

– Ничего тебе не скажу! – Староста перестал биться и стал вроде выше ростом, глаза его блеснули из-под набрякших век. – До смерти искать будешь, урманин…

– Добро, – нехорошо усмехнулся вождь. – Гляди, как пятки подпалим, соловьем запоешь, старый хрыч!

Чеслава опередила преследователей на три сажени. Влетела в кузню, грохнула засовом. В дверь заколотили. Ахнула Калина, Торвейг приподнялась на локтях.

– Урмане… – выдохнула Чеслава. И с ужасом поняла, что принесла на пятках смерть. Надо было к лесу нестись, да помстилось девице, что не добежит.

– Лезь в окно, быстро!

Может, не заметят Калину, может, уйдет. Куда?! А с матушкой что? Со Славкой?

Подруга мотала головой и стучала зубами. Дверь сотрясалась под тяжкими ударами. Отавишна протянула руку к брошеному на пол молоту.

– Дай-ка я. – Рыжая урманка стекла с лавки, тяжело оперлась на плечо Чеславы.

Увесистый кузнечный молот описал в ее деснице дугу, но сама девушка качнулась. Отавишна ставшим уже привычным движением поддержала ее, обхватив поперек тела.

Снаружи принялись ломать дверь. Кожа Торвейг вдруг стала горячей, Чеслава ослабила кольцо своих рук. Урманка отбросила молот, подскочила к двери и одним движением выдернула засов. Нет, не выдернула – оторвала вместе с коваными петлями. Первого воина она сбила с ног жестоким пинком, сама бросилась на землю, подкатилась под ноги второму, опрокинула и его, вырвала клинок и с размаху загнала в грудь чуть ли не по самую крестовину, пришпилив ворога к земле. Он захрипел, забулькал, черная кровь потекла по косматой бороде. Глаза оборотницы тоже казались черными в лунном свете, рыжие растрепанные волосы разметались по белым плечам. Калина закрыла глаза и икала от страха, у Чеславы желудок подкатил к горлу, она задышала носом.

Торвейг повела плечами, разгоняя кровь, и кинулась в ночную тьму. И не скажешь, что рана едва закрылась. Чеслава с Калиной помчались к своим.

В деревне кипел бой. Воины Арнульфа не ожидали столь упорного и яростного сопротивления. Люди хватались за топоры и ножи, стреляли из охотничьих луков. Древняя скрюченная бабка из окна плеснула кому-то на штаны кипятку, а ее правнучка с облупленным веснушчатым носом сыпанула в лицо урманину горячих углей из печки. Тот взревел и отмахнулся топором, но девчонка пала на пол и быстро порскнула в распахнутую дверь, заполошно помчалась по улице.

Белояр с сыном на пороге своего дома отбивались сразу от троих урман. Кузнецу приходилось туго, он уже получил две раны, а тяжелый поршень в его руках поднимался все медленней. Но одному ворогу он перешиб локоть, десница повисла. Булгак размахивал острогой, хотя урмане были в толстых кожаных куртках с наклепанными поверх железными пластинами. Взмах меча заставил парня шарахнуться в сторону, но и урманин провалился вперед, промедлил изготовиться к новому удару. Острога понеслась ему в лицо, но толчок щитом сбил Булгака с ног, он рухнул на струганые доски, получил жестокий удар в лицо… У Белояра зашлось сердце, вскрикнула Пригода. Урманин с перебитой рукой усмехнулся, показывая дыру на месте выбитого зуба, два других одновременно ломанулись вперед – но из темноты за их спинами с боевым кличем на устах выросла Отава. Срубила одного, отскочила, закружилась. Однорукий выругался, попытался достать ее коротким мечом. Белояр тем временем опустил на голову третьего урманина свой поршень. Шлем смягчил удар, череп остался цел, но разбойник повалился, как срубленное дерево. Белояр еще раз взмахнул пудовой железкой – поршень с треском сокрушил урманину ребра. Последний враг бросился бежать, Отава помчалась за ним, хищная и страшная, забрызганная чужой кровью.

Урмане выполнили свою угрозу: по знаку Арнульфа старосту Мала подтащили поближе к пылающей избе.

– Где? – в последний раз спросил молодой вождь. – Серебро, меха, что там у вас еще…

– Так то для князя сготовлено, – проскрипел старик. – Не для ваших рож немытых.

Кто-то двинул ему кулаком под ребра, Мал согнулся пополам. Он дико повел глазами вокруг: страшная ночь была наполнена стонами, звоном оружия, жаром огня. Сыновей-молодцев не вернуть, но он скоро догонит их, перед светлыми очами богов предстанут вместе. Старший жениться успел, и деточки у него народились, двое. Неужели и они погибнут сейчас? И смешливая красавица-невестка, и его старуха, вторые сутки не встающая с лавки: надорвала спину, тягая задок зарезанной телушки. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Мала. Ничего он не скажет погубителям, пусть хоть на куски режут!

– Где?! – Новый удар.

– Замаешься искать… – Староста сплюнул кровь и мешком повис в руках урман, свесив седую голову на грудь.

И даже когда с него сорвали опрятные кожаные поршни и поднесли к босым ступням горящую головню, староста намертво замкнул уста, до хруста стиснул зубы. В мозгу мутилось от дикой боли, но Мал неустанно призывал проклятия на урманские разбойничьи головы.

За белоголовым семилетним мальчонкой с хохотом несся урманин. Он только что зарубил отца этого щенка, не желавшего отдавать жену. С бабой позабавится после, успеется. Приказ Арнульфа ясен – в живых никого не оставлять. Наперерез им бежала Отава. За ней тоже гнались двое. Добрый клинок-защитник оттягивал руку, бортница затравленно оглянулась через плечо. Ее гнали туда, где пылал огонь. Хотят взять живой? Потому что двоих ихних порешила? Что там со Славкой? Отава никогда не врала своим детям, их тоже учила быть честными и душой не кривить. Но, услышав о набеге, дрогнула сердцем. Сказала сыну: достань-ка, мол, мою бронь из подпола, там она, завернута в промасленную кожу. Чеслав, простая душа, поверил, полез. Хоть бы смекнул, что никто не будет хранить кольчугу в сыром подполе. Отава чуть не со слезами опустила на его русую голову рукоять меча. Потом захлопнула тяжеленную крышку, поправила половик и дубовый сундук придвинула. Рано Славке помирать, он еще от ран не оправился, да и ходит с трудом. А Чеся? Бортница всей душой надеялась, что смышленая девчонка догадается спасаться в лесу. А там ее никаким урманам вовек не сыскать. Только бы добраться до того леса…

Мальчик оступился, проехался щекой по утоптанной земле, но не заревел. На его глазах только что погиб отец, слезы высохли надолго. Отава встала над ним, закашлялась, утерла пот. Трое урман взяли их в кольцо. Мальчишка вцепился в ее ногу и зажмурился.

– Глянь, какой меч у этой бабы, – мотнул рыжей бородой один из воинов Арнульфа. – Стащила, должно, где-то.

Отава следила за их движениями, зло сощурив светлые глаза. Она постарается достать этого, рыжего. А там уж пусть боги судят, как им надо. Знать бы только, что Чеська сумела уйти, а ее брат спокойно отсиделся в подполе. Бортница положила ладонь на голову прижавшегося к ней ребенка. Худенькие плечи тряслись и вздрагивали.

– Ничего, ничего… – бормотала Отава. – Ничего, маленький, потерпи…

В горле стоял ком. Отава зачем-то вспомнила не поединок с Рагнаром, как обычно, а бой с Гуннхильд на холодном морском берегу. Отава побила ее тогда. И тогда же узнала, что Гуннхильд любит Рагнара.

Кольцо вокруг них сжималось. Урмане не торопились, отпускали шутки, красовались друг перед другом. В Отаве снова закипала ярость, допрежь того вытесненная усталостью. Чего ей еще ждать? Отава умрет, как и жила, в бою. Не было в ее жизни покоя и мира, да она себе покоя и не искала. Бортница медлила, колебалась. Из-за доверчиво прильнувшего к ней светловолосого ребенка. Не случись его рядом, Отава уж постаралась бы подороже продать свою жизнь. Услышав изумленное восклицание на чужом языке, женщина завертела головой. Из темноты выступила Торвейг и остановилась, освещенная лунным светом. Окровавленная рубаха, разорванная чуть не до самого срама, окровавленный меч в руке, встрепанные волосы. Похоже, урмане узнали ее. На их лицах отразились страх и растерянность. Это что же, выходит, дружина сюда поспела?!

Скоро они поймут, что сумасшедшая девка, изгнанная за братоубийство, заявилась в деревню одна. Каждый захочет завладеть ее головой – и все трое набросятся на Торвейг, позабыв об Отаве с мальчиком. Двоим берсерка проломит черепа, один напорется на меч Отавы, но сумеет ее поразить. Бортница осядет на землю, зажимая глубокую рану в боку, а мальчик что есть духу помчится разыскивать близнецов…

Торгрим увидел зарево пожара, как только обогнул излучину Ушкуи. Неспокойная речка так и эдак швыряла его лодчонку, но кузнец вырос на суровом северном море. Парень сбросил рубашку, разулся, чтобы было легче плыть. Перевесил меч за спину, затянул покрепче ремень и выпрыгнул за борт. Поплыл, рассекая волны сильными гребками, время от времени уходя под воду, чтобы не заметили с ладьи у берега. Впрочем, Торгрим волновался напрасно: оставленные Арнульфом часовые не смогли совладать с искушением и присоединились к грабежу. Да и что, в самом деле, с той ладьей стрястись может?

В деревне горело уже пять домов. Торвейг с мечом в одной руке и топором в другой прошла через дюжину воинов Арнульфа, ворвалась во двор старосты. Ей навстречу полетели стрелы, берсерка спряталась за колодцем, потом бросилась в сарай. Через тугую повязку на боку проступила кровь.

Торгрим, не иначе как на свою беду решивший вернуться в гибнущую деревню, схватился с тремя грабителями. Сначала они приняли молодого воина за своего, но быстро поняли ошибку. Полуголый великан, с которого ручьями текла вода, оказался опасным противником. Арнульфа никто не назовет удачливым вождем: в маленькой общине на опушке леса они нарвались на берсерку Торвейг, а теперь еще и этот неведомо откуда взявшийся воин пришел на помощь обреченным.