Когда Торвейг с Рансу засобирались на ночь глядя в лес, сотник и тут не прекословил. Да, воевода часто ему пенял: распустил, мол, донельзя своих парней. В сотники Буслай попал за отчаянную храбрость, а вовсе не за то, что умел в войске порядок наладить. Но зато каждый из его ребят готов был в огонь и в воду, такие же лихие все подобрались. Урманку эту, Медведицу, опять же ему навязали, а не Векше, у которого даже кони дружинные иной раз выглядели опрятнее и чище, чем Буслаевы воины.

Буслай уже предвкушал веселье на купальском лугу, поэтому пребывал в прекрасном расположении духа. Дань для князя почти всю собрали, осталось заехать еще в пару деревенек – и домой. Девка ему одна здесь приглянулась: высокая, статная, чернобровая такая любушка. Если кому в купальскую ночь милее по лесу бегать, да и хрен с вами, бегайте, не жалко. Финка, поди, травы какие соберет, они сейчас в особую силу входят.

– Куда пойдете? – спросил он все же для порядка.

Медведица неопределенно махнула рукой.

– Не заплутайте. Леса здесь не чета вашим. И болот много, загинете, так и костей не сыщут.

Торвейг пожала плечами: не сыщут так не сыщут. Рансу кивнула.

На опушке леса Торвейг разоблачилась, связала одежду в узел. Пояс с мечом и прочую справу она оставила, не хватало еще потерять. Торвейг встала босыми ногами на траву, потянулась, закинула руки за голову.

– А что, Рансу, может, правда тебе трав поискать? Ты веришь в то, что русы говорят?

– Я буду говорить с духами в эту ночь. – Личико шаманки осветилось улыбкой. – Торвейг, у меня правда получается!

Подруга тряхнула головой, втянула воздух расширенными ноздрями. Пахло зеленью, мхом, грибным и ягодным духом, терпкой сыростью болот, печным дымом из деревни. Превращение началось. Девушка с разбега кувыркнулась через голову, а встала уже медведицей. Косолапо переступила, щелкнула зубами. Финка смело протянула руку, погладила мохнатые уши зверя, а потом, повинуясь внезапному наитию, полезла на спину. Покрепче обняла могучую шею, вжалась в густой мех. Медведица неспешно затрусила в чащу.

Синеглазый урманин не обманул: когда Чеслава с Калиной дошли до околицы, Торгрим уже ждал их. Раздобыл-таки белую холстину, и тяжелый нож у него на поясе висел, как положено. Чеслава запоздало подумала, что надо было тоже вооружиться: они с братом, как двенадцать весен отсчитали, получили в подарок от Белояра-кузнеца по новехонькому ножу. Отава тогда придирчиво осмотрела лезвия и сказала, что такой не стыдно и дружиннику носить. Надо ли говорить, что близнецы, лопаясь от гордости, берегли дорогие подарки? С годами клинки иззубрились самую малость. Калина шепнула дорогой, что Торгрим этот к ее батюшке приходил, в кузню просился. Белояр сказал, что, пока он живет, ни один урманин порога его кузни не переступит, а Булгак вообще взбесился.

– А матушка моя сказала им, что нельзя одной ненавистью жить.

– Моя матушка как-то справляется, – криво усмехнулась Чеслава. И, подумав, добавила: – Но вообще она хорошая. Только не очень счастливая.

– Чесь, а почему ты венок не плетешь? Замуж не хочешь?

– Ишь, ждет урманин, – ушла от ответа подруга.

Чеслава с Калиной углубились в лес, Торгрим шагал позади. Уговор был таков: девки проводят его до полянки недалеко, укажут тропу, которой охотники ходят, и пускай себе ищет папоротник. Кузнецу все казалось, что за спиной он слышит голоса. Резко оглянулся, не забыв выхватить нож – увидел мелькнувшее средь ветвей девичье лицо да распущенные косы, услышал мелодичный смех, будто вода в ручье плеснула. Повернулся – из-под ног в обе стороны дунули верткие тени. Девки шли как ни в чем не бывало.

Торгрим посмотрел внимательнее: не покажется ли из-под длинного подола кончик коровьего хвоста? В северных лесах и горах можно встретить ослепительно прекрасную светловолосую деву, хульдру. Столь притягательна и желанна она для мужчины, что любой может влюбиться без оглядки. Один только изъян есть у красавицы: длинный хвост пониже спины, напоминающий коровий. Ушедший вместе с хульдрой в ее дом может прожить там много лет. Вот только обратную дорогу к людям он никогда не найдет, не увидит больше родных, не услышит человеческих голосов.

Чеслава развела на заветной полянке маленький костерок, вручила Торгриму полуобгоревшую ветку. Нечисть и нежить боится доброго огня, это все знают. Молчаливый урманин отправился своей дорогой. Как и Отава с детьми, он не боялся бродить по ночному незнакомому лесу в одиночку. Девушки задумчиво смотрели вслед.

Не то чтобы Торгрим всерьез верил, что расцветший в купальскую ночь папоротник сможет исцелить Виглафа. Но сидеть на месте без цели и смысла было невыносимо. Местный кузнец, кряжистый, наполовину седой мужик, даже разговаривать с ним не стал и на порог не пустил. Жаль, у Торгрима руки чесались – так хотелось взяться за молот. Раздуть горн, опустить в холодную воду полоску докрасна раскаленного металла. Чтобы вновь запело-зазвенело железо под ударами молота, а он, кузнец, вкладывал бы в добрую работу все силы, как учил отец.

Еще Торгриму хотелось боя. Он даже немного расстроился, что на корабль Хожаты никто не напал. Уж, верно, отбились бы. И он, Торгрим, доказал бы, что не зря свой хлеб ест.

Впрочем, попрекнуть молодого кузнеца было нечем: он в одиночку ворочал тяжелое весло пузатого купеческого корабля, научился обращаться с правилом, временами подменял кормщика-свея. Но душа Торгрима недаром желала пляски мечей. Его предки поколениями уходили в викинги, покидая оседлый берег, оставляя за спиной родной порог. Иные возвращались, как одноногий Эгиль.

Если цветок могучего гардского бога годится хоть на что-нибудь, он разрешит лежащий на сердце Торгрима вопрос – откроет имя погубителя Винтерхейма. И тогда…

Ночную тьму прорезал истошный девичий крик. Торгрим помчался назад.

Пока Калина копошилась под березой, осторожно срывая тонкие стебельки, Чеслава успела задремать, пригревшись у костра. Спала вполглаза – привычка полесницы, впитанная с молоком матери. Лес, конечно, спасет и не выдаст, но ухо нужно держать востро, целее будешь.

Хрустнула ветка, за ней еще одна. Калина что-то тихонько напевала себе под нос, повязывая на березу голубую ленту. Чеслава вскинула голову, прислушиваясь. Не Торгрим ли воротился? Сбился с тропы и пошел на костер.

– Чесь, ты чего, а?

– Тише. Замри.

Теплая ночь дышала ароматами щедрого ягодного лета. Но Чеслава нутром чуяла опасность. Так у лесного зверя поднимается на загривке шерсть и сами собой щерятся клыки. Вот когда она горько пожалела, что не взяла свой верный нож.

Притихшая Калина робко подвинулась ближе к подруге. Чеслава раздула огонь. Тьма за пределами освещенного круга казалась вовсе уж непроглядной. Девушка зажмурилась, сильно надавила ладонями, потом распахнула глаза. Матушка сказывала, так лучше видится ночью. Слух оказался вернее зрения. Чеслава услышала тяжелую поступь огромного зверя, уловила жаркое дыхание. Метнулась к костру, выдернула горящий сук.

– Полезай на дерево. – У нее дрожали губы. – Может, не заметит.

– Кто? – севшим голосом спросила Калина.

Но она уже все поняла. И закричала, мгновенно одурев от ужаса, мертвой хваткой вцепившись в подругу.

Когда медведица проломилась через густой кустарник, Чеслава, держа перед собой сук, медленно пятилась, одновременно пытаясь оттолкнуть подругу за спину.

– Лезь на дерево, говорю!

– Я тебя не брошу, – стуча зубами, выговорила Калина.

Зверь повернул лобастую голову и неспешно пошел. Чеслава махнула палкой, рассыпав сноп искр. За их спинами старая береза, повязанная лентой, неслышно вынула из земли один корень, потом второй, переступила. Ей навстречу качнулась осина, согласно зашелестела серебристой листвой. Буйный орешник тоже не остался в стороне, протянул гибкие ветви – и вот уже не видно Калины, будто и не было ее.

Несколько искр попало на рыжую шкуру, медведица взревела. Храбрая девка сделала шаг вперед, отпугнуть зверя… Терпеть это было никак невозможно. Миг – и Чеслава покатилась по траве, сбитая с ног ударом могучей лапы. Да так и осталась лежать.

Отава выпустила из рук новехонькую глиняную кружку с узором, до краев полную горячим сбитнем. Пригода всплеснула руками, бросилась сметать осколки. Сидевший в углу Белояр поднял голову от работы, но ничего не сказал.

– Старею, должно. – Отава попыталась улыбнуться. Глубоко под ребрами вдруг закололо, стало не хватать воздуха. Она вытерла вспотевший лоб.

– Где там. – Пригода протянула ей другую чашу. – Годы тебя, Отавушка, не скоро еще догонят. Так вот, а мой бирюк и на порог его не пустил, – продолжила она свой рассказ, – а урманин тот, видать, тоже кузнечит…

– И не пущу. Еще раз явится, ребра пересчитаю, – мрачно заявил Белояр. – Нам этаких гостей не надобно.

Про себя Пригода полагала, что еще неизвестно, у кого первого ребра затрещат, но промолчала. Ишь ты, расслышал.

– Пойду я. – Отава поднялась. – Томно мне, неспокойно. Чеську искать пойду. Они в лес наладились.

– С Калиной?! – Пригода тоже вскочила, отбросила косы за спину.

– Я думала, ты знаешь. – Отава постучала себя по груди.

Белояр тоже поднялся, снял со стены короткое копье с широким наконечником.

Торгрим вылетел на поляну, увидел девушку. Медведица развернулась рывком, щелкнула зубами. Дым разъедал глаза, но чуяла нового противника она безошибочно. Кузнец схватился было за нож, зашарил по поясу… он был безоружен. Даже ножны из прочной вощеной кожи исчезли.

Боевой урманский нож лесунки потом принесут на порог затерянной в чащобе избушки. Высокая косатая женщина откроет дверь. Вместо того чтобы похвалить – проучили, мол, урманина, незачем в купальскую ночь по нашей земле бродить! – Лесовица нахмурит густые брови, тяжело вздохнет. Присядет на порог, неловко согнув хромую ногу, и будет слушать лес.

Что ж… Торгрим снял пояс с тяжелой литой пряжкой. Вспомнил, как госпожа Гуннхильд отбивалась от убийц, пришедших забрать жизнь Виглафа. Ей, поди, тяжелее пришлось. Еще вспомнил – видел раз на ярмарке, – как здоровенный мужик, по пояс заросший жестким черным волосом, взялся бороться с медведем. И как тот медведь выпустил ему кишки.

Торвейг озлилась. Сначала она чуть не провалилась в болото и упустила лисицу, забившуюся в нору, только пышный хвост мелькнул. Потом ее жалили искры, а теперь ей угрожает какой-то человек, будто у него несколько жизней! И со зрением творится неладное: до сей поры оборотница видела в ночи не хуже, чем при ярком свете, теперь же смотрит словно сквозь густой туман пополам с дымом от прогоревшего костра. Даже лица чужака разглядеть не может, а допрежь того могла бы различить, какого цвета у него глаза. Впрочем, какое ей дело до его глаз?

Вершковые когти зверя чуть не вспороли Торгриму бок. Стоя на задних лапах, медведица еще раз попыталась достать его. Торгрим наугад хлестнул ремнем, метя по морде, пригнулся, поднырнул, будто уходя от удара мечом. Зверь оказался быстрее, левое плечо ожгло болью. Вслед за этим медведица облапила кузнеца, навалилась всей тяжестью – вот-вот треснет хребет. Лопнул добротный широкий ремень, Торгрим выбросил бесполезные обрывки и вцепился в мощную шею зверя, покрытую густейшим мехом. Они повалились на землю, откатились в калинник. Побороть кузнеца из Винтерхейма не могла даже Торвейг-берсерка, и Торвейг-медведице не достало сил его заломать, горло будто сдавило тисками.

Произошедшее после она помнила урывками. Оборотилась, пришла в себя в чьих-то железных объятиях. Туман перед глазами рассеялся, но лесная тьма все равно была кромешной. Руки Торвейг скользнули по широким плечам, чужак ослабил хватку, но прижал ее к себе, собрал волосы в ладонь, не давая отстраниться, поцеловал в уста. От жара ли молодого сильного тела, от вкуса его губ или запаха кожи – Торвейг и сама не смогла бы внятно ответить – она воспылала таким нестерпимым желанием, какого не знала никогда в жизни. Шелковая трава стала им постелью, зеленый мох – пуховыми перинами. Торвейг кричала, выгибалась дугой, просила и клялась. То отталкивала, то сама падала на грудь, сплетая его пальцы со своими, подчиняясь чужой воле, растворяясь без остатка. Не было здесь места робким касаниям и несмелым поцелуям, какие случаются в эту ночь у иных парней да девок. Эти двое любили друг друга, будто продолжали яростный бой на поляне, и поцелуи их были с привкусом крови, но распластанной на земле Торвейг казалось, что ничего прекраснее выдумать нельзя.

– Роздыху мне дай, – шепнула она, когда рассветные лучи уже задели край неба.

Торвейг хотелось посмотреть на того, кто смог ее одолеть – и сделать бесконечно счастливой, – но берсерка провалилась в сон, едва он склонился над ней и бережно отвел волосы с лица.

А Чеслава с Калиной, обнаружив себя в полной безопасности, вовсе не смогли найти ход на ту полянку. У Отавиной дочери на лбу набухала здоровенная шишка да ныл ушибленный бок, подруга поддерживала ее под руку.

– Лесовица… – тихо позвала Чеслава. И поклонилась в пояс: – Спасибо.

Словно сговорившись, девушки ни слова не сказали матерям про свое чудесное спасение. Лесовица помогла или иной кто? Отава с Пригодой и Белояром даже не успели толком углубиться в лес, когда навстречу им выкатились обе девки, хвала богам, целехонькие.

– Урманин ваш папоротник все ищет? – усмехнулась Отава.

– Ищет, – сказала Калина.

Бортница недоверчиво покрутила головой. Чеслава втянула голову в плечи, бросила беспокойный взгляд на подругу. «Ты уж, Лесовица, помоги, а?» – горячо взмолилась девушка про себя.

Но ей почему-то казалось, что с Торгримом все обойдется.

А вот брату назавтра Чеслава все выложила как на духу. И наказала, чтобы он и думать забыл про свою охоту, герой. Не то, мол, она матушке все расскажет, а та ему уши оборвет.

– Урманин сдюжил, а я, значит, в кустах должен отсидеться? – разобиделся Чеслав.

– Откуда знаешь? – подозрительно спросила Чеслава.

– Так они корабль снаряжают. Купец поправился, у матушки меду корчагу сторговал, а у Белояра чуть не полный сундук всякого добра. Булгак еле дотащил.

Чеслава помчалась к реке.

И в самом деле увидела Торгрима, вполне себе живого и здорового. Чеслава чуть не расплакалась от облегчения, даже коленки подогнулись. Он тоже ее заметил, дружелюбно кивнул, улыбнулся. Улыбка очень красила по-северному жесткое лицо Торгрима. Впрочем, от внимательного взгляда Чеславы не укрылась произошедшая с урманином перемена. Вчера он был угрюмым и молчаливым, а сегодня светился радостью. Будто получил подарок, дороже которого нет. У Чеславы вдруг защемило в груди и дышать стало трудно. Бросило в жар, потом в холод, на глаза навернулись слезы. Она оглянулась по сторонам – не видит ли кто. Поразмыслив, пошла к Калининому двору, домой не хотелось. Не хотелось и смотреть, как корабль Хожаты-купца отваливает от берега. Как уходит на нем синеглазый урманин Торгрим. Чеслава перешла на бег.

Пригоде пару раз случалось бывать поверенной у близнецов Отавичей. Она одна ведала про Лазорю, Чеславову зазнобушку. Брат с сестрой знали: дальше тетки Пригоды их тайны не пойдут. Матушке она и словечка не сболтнет, хоть они и ближайшие подруги. Поэтому, когда запыхавшаяся Чеслава ввалилась через порог с блуждающим взором и жарким румянцем на щеках, Пригода отложила веретено с куделью, жестом указала на широкую деревянную лавку, покрытую плетеным ковриком.

Чеслав меж тем снарядился в лес. Взял рогатину, взял короткое копье с широким наконечником, повесил на пояс нож. Взял лук со стрелами в берестяном туле – они с сестрой с малолетства зверя били, матушка научила. Заколебался на мгновение: может, Булгака позвать? Не по-товарищески как-то выходит, тот давно просился на медведя. Сомнения разрешились, когда Чеслав представил себя с медвежьей шкурой в руках у Лазориного порога. Как она взглянет на удалого пригожего парня, как одобрительно усмехнется в густую бороду ее отец-охотник…

Следов было много, но Чеслав не раз и не два чесал в затылке, недоумевая. Медведь зачем-то кружил по поляне, потом, похоже, валялся на земле. Потом следы вовсе исчезли, чтобы отыскаться чуть ли не в двадцати саженях, будто косолапый отрастил крылья и взлетел, перемахнул кустарник. Нет, не перемахнул: вот и ветки сломанные. Но это человек прошел, не зверь. Тот урманин? А куда тогда девался медведь? Чеслав в задумчивости ходил по поляне. Дошел до старой березы с повязанной на ней девичьей лентой, прислонился горячим лбом к шершавой коре. В детстве они с сестрой любили подолгу стоять так. Если приложить к березе раскрытые ладони, можно услышать, как бегут под корой свежие соки, точно кровь в человеческом теле. Чеслав коснулся голубой ленты, и она сама скользнула ему в ладонь. Парень поправил лук за плечом и углубился в чащу…

Рансу не дождалась подругу в условленном месте. Уговор был встретиться на рассвете. Финка потуже подтянула пояс и пошла в незнакомый лес. Она была уверена, что Торвейг с ней не разминется. Человеком ли, зверем – нет ей дороги в обход Рансу.

Чеслав шел по следу, сжав в руке легкое ореховое копьецо. Парня охватил охотничий азарт: недаром он полдня петлял и кружил по лесу, вот они, следы, совсем свежие!

Подранка только успела обмять тесто на пироги да присыпать мукой. Поспешно вытерла руки полотенцем, переплела растрепавшуюся косу. Следовало поспешать.

Встреча оказалась совсем не такой, как грезилось молодому охотнику. Он снова потерял след, но гадать о диковинных повадках зверя сейчас было недосуг. Найдется, должно быть. Чеслав сунулся в густой малинник, надеясь сократить путь… и услышал низкий угрожающий рев. Парень даже не успел замахнуться копьем – медведь набросился сбоку, сбил с ног таранным ударом. Взмахом когтистой лапы содрал пояс, раскрыл пасть. Чеслав извернулся ужом, схватил рогатину, сжал ее обеими руками. Он отнюдь не потерял голову, хотя зверь оказался куда больше, чем он представлял. И опаснее. В маленьких медвежьих глазках охотнику почудилась насмешка. Нападать зверь не спешил, будто понимая, что деваться Отавичу некуда. Что ж… Левой рукой парень мигом дернул из-за свины тул, швырнул в морду медведю. Тот отмахнулся – и тогда Чеслав ударил рогатиной. Метил в сердце, но медведь резво повернулся. Не шарахнулся, не взревел от боли, не замолотил вслепую лапами – а подался вперед, напарываясь глубже. И достал Чеслава. Острые когти пробороздили парню бок, засели в бедре. Почуяв кровь, зверь коротко рыкнул, будто торжествуя победу. Чеслав выпустил древко, от боли у него потемнело в глазах. Борясь с подступающей дурнотой, он заковылял в сторону, думая лишь о том, чтобы убраться подальше от проклятого малинника. Если бы обернулся, увидел бы, как медведь трется о сосну, пытаясь избавиться от рогатины.

Оторвав от рубахи оба рукава, Чеслав наскоро перетянул свои раны. Ой, лихо! Из всего оружия остался только лук, да без единой стрелы. Парень упрямо захромал прочь. Будет идти, покуда могуты хватит. Оглянулся и обмер – зверь шел по кровавому следу. Чеслав сам потом не вспомнит, откуда взял силы, чтобы побежать. Медведь тоже перешел на тяжелую рысь.

Чеслав свернул в непролазный бурелом, надеясь, что зверь отстанет, но расстояние между ними неумолимо сокращалось. Голова кружилась, во рту стоял привкус крови, пот заливал глаза. Чеслав шатался, но упрямо брел, не желая становиться легкой добычей. Теперь медведь – тоже раненый! – загонял его, как вепря или тура на княжеской охоте. Запнувшись о торчащий корень, Чеслав грянулся на землю. Закашлялся, перевернулся на спину, попытался встать… Медведь снова исчез. Будто растворился в нагретом воздухе. Несмотря на жару, Чеслава пробил озноб.

Дальше он полз по лесной чаще, временами впадая в забытье. Не думал о своей неудачной охоте, не вспоминал о Лазоре. Вы уж простите, матушка с сестрицей, не поминайте лихом. Чеська, поди, обиделась, что с собой не взял, а дело вон как обернулось.

Потом Чеслав не мог понять, жив он или уже умер. Он будто плыл по реке на лодке, а набегающие волны ритмично ее раскачивали. Раны болели, но куда меньше, и кровь из них больше не шла. Собравшись с духом, парень открыл глаза – и тут же зажмурился от солнца, пронизавшего косыми лучами редкий сосняк. Не на лодке он плыл, а кулем висел на спине у Подранки. Она тащила его без особой натуги, но хромала сильнее обычного. Чеслав слышал, как ровно стучит сердце в ее груди. Они с сестрой, помнится, все спорили, человек Лесовица или нет…

– Очухался никак? Славно.

Чеслав смог только кивнуть, слова застряли в пересохшем горле. Подранка уложила его на траву, присела рядом, поднесла к губам парня кожаный мех с холодной ключевой водой. У Чеслава с трех глотков будто сразу прибыло сил, он приподнялся на локтях.

– Я тебе, Подранка, какую хочешь службу сослужу! – горячо шепнул он. – Век не забуду! То есть Лесовица… – Чеслав смутился.

– От подранка слышу. – Женщина усмехнулась углом рта. – Да хрен с вами, я не обижаюсь уже. Прилипло прозвище, не отдерешь.

– А медведь? – задал парень мучивший его вопрос. – Неужто отстал?

– Можно и так сказать. – Лесовица глядела куда-то в сторону. – В яму ухнул.

– Какую яму?!

– Ловчую. Там на дне острые колья, а сверху дерн да палки. Тебя-то выдержали, а этакую тушу… отец твой делал. Давно еще, по весне. Я и забыла про нее. Матушка твоя, – добавила Подранка, – на промысле сейчас. Раны неглубокие, только крови натекло много.

Чеслав выдохнул. Ну, хоть здесь повезло. Мать вернется только через несколько дней, к тому времени он отлежится. Чеська поворчит, конечно, да не сдаст. Голова кружилась, но не сильно. К темноте он доберется до дома. Палку бы покрепче срубить.

– Куда собрался? – подняла голову Лесовица.

– Так домой.

– Далеко уйдешь, – усмехнулась она. – Полежи пока что, отдохни. Недолго осталось.

Чеслава вошла во двор с коромыслом на плечах. Опуская на землю полные ведра, заметила у порога… клубок. Невзрачный такой, некрашеной шерсти, в которой торчали сухие сосновые иглы. Девушка протянула руку к находке – а клубок вдруг дернулся, как живой. Сам собой катнулся в сторону, потом в другую. Девушка взяла легкое коромысло, сделанное из окоренного клена, осторожно тронула клубок. Он не шевелился. Чеслава вытерла со лба пот, шагнула в дом. Померещится же.

Снова пошла во двор наколоть лучины и споткнулась – клубок лежал на пороге. Девушка сделала шаг – он двинулся следом, обогнал, споро подкатился к тыну. Понятливая Чеслава метнулась обратно в дом, опоясалась, не забыв проверить нож, бросила за плечи котомку. Клубочек покатился к темнеющему за околицей лесу – можно было догадаться. С Чеславом что? Или с матушкой? Будто разделяя ее тревогу, клубочек несся по тропинке как ошпаренный, подпрыгивал на кочках, огибал выступающие из земли толстые корни. Чеслава бежала за ним, не оглядываясь по сторонам, уворачиваясь от веток, так и норовящих хлестнуть по глазам. Через широкий ручей дивный клубок перелетел, будто пущенный из пращи. Девушка перешла вброд, задрав поневу чуть ли не до пояса, – и через редкий кустарник увидела брата. Чьи-то заботливые руки удобно устроили Чеслава в тени дубовых ветвей на куче лапника, он спокойно спал. Услышав испуганное восклицание сестры, приподнялся на локтях.

– Чеська!

– Ужо тебе, балбесу… – Строгости в задрожавшем голосе девушки было не больше, чем стужи в летнем слепом дожде.

Она присела рядом, осторожно коснулась повязок.

– Лесовица?

– Она. Ты как здесь?

Чеслава заоглядывалась, но клубочка, что привел ее, не нашла.

– Тоже она. Идти можешь? Темнеет уже.

Отавичи не любили зря тратить время.

Брат сел, поморщился от боли в разодранном боку. С удивлением нащупал рядом с собой крепкую суковатую палку, оперся на нее. Чеслава немедленно положила руку брата себе на плечи, поддерживая с другой стороны.

– Это медведь, Чесь. Подран… Лесовица говорит, он в яму попал. Которую наш батюшка сладил.

Сестра всплеснула руками.

– Рехнулся, да? Что тебе до него?

– Мне нужно туда, – упрямо набычился Чеслав. – Я дойду.

– Охотничек! Мало тебе, да? За шкурой никак собрался?

Парень молча убрал ее руку, стал искать следы.

Ругаясь себе под нос, Чеслава взялась помогать. Со стороны, конечно, смотрелось безумием – девка с одним ножом да раненый тащатся в лесную глухомань искать медведя. Но Отавичи знали, что делают. Медведь может погибать в этой яме и день, и два, и три. Безлепие это, так не поступают хорошие охотники. Нужно подарить зверю сколь возможно легкую смерть. Может, конечно, Подранка успеет раньше, но нельзя же вечно на нее надеяться. С Чеславом вон полдня провозилась.

Когда алое закатное солнце повисло на горизонте, Чеслава вдруг остановилась, внимательно огляделась вокруг.

– Я знаю, где та яма, – торжествующе улыбнулась она. – Вспомнила. Мы сейчас, Славка, быстро дойдем.

Впрочем, радовалась Чеслава недолго: сообразила, что добивать подранка-медведя придется ей. Не брату же в яму лезть с его ногой. Отавишне еще никого не приходилось добивать. Девушка от души попросила Велеса, звериного бога, чтобы тот медведь умер не от ее руки и не мучался сильно.

Несколько раз они останавливались и отдыхали. Заночуют, конечно, у ямы. Чеслава разведет костер и будет свежевать тушу. Ох, и удружил братец… Она немедленно выругала себя за такие мысли. Жив – и на том спасибо.

Сам Чеслав угрюмо молчал. Силы его были на пределе, парень едва переставлял ноги, временами всей тяжестью повисая на сестре.

– Ты прости, Чесь, что так вышло, а?

– Да брось. – Она хотела приободрить раненого брата. – Мне и не тяжело нисколечко! И матушка довольна будет, мяса вон сколько. Тетке Пригоде дадим, на ярмарку свезти можно! Медведь, говоришь, большой?

– Огромный. – Чеслав кивнул. – И знаешь, чего еще? У него глаза такие… как у человека.

Сестра недоверчиво фыркнула, вытерла пот со лба. Почти пришли. Вот за этим елошником и яма. Надо же, как разросся с прошлого лета. И крапива вымахала чуть не в человеческий рост.

Взявшись за руки, как в детстве, близнецы осторожно подошли к яме. У Чеславы от волнения взмокли ладони. Развороченный дерн, острые колья на дне, два сломаны, два темны от крови. И никакого медведя. Яма была пуста.

За их спинами послышался шорох. Чеслава обернулась быстрее, чем дикая рысь, схватилась за нож. Увидев Лесовицу, поклонилась, пригладила волосы.

– Не сидится вам, Отавичи? Какая нелегкая сюда принесла?

– Не дело раненого зверя в яме бросать! – твердо сказал Чеслав.

– Лезь добивай, – пожала плечами женщина. – А я на то подивлюсь.

– Так нет медведя. – Чеслава кивнула на ловушку.

– Чего городите… – нахмурилась Лесовица. – Куда ему деваться?

Широко шагая, она подошла к яме, наклонилась. Внимательно осмотрелась вокруг, сощурилась. И вдруг лукаво улыбнулась.

– Веток собери, – велела она девушке. – Будем сейчас медведя вашего искать.

Когда разгорелся костер, близнецы еще раз осмотрели яму. Чеслава даже порывалась слазить, но Подранка ее удержала. Вместо этого вынула свою флягу, плеснула девушке на ладонь родниковой воды.

– Промой глаза.

Чеслава повиновалась. Еще раз глянула вниз – и с визгом шарахнулась от края.

– Чего там?!

– Слав, девка вроде… телешом. Это морок, да? Леший шутит над нами?

– Нужны вы ему больно. Теперь ты посмотри!

Чеслав тоже умылся из фляги, нетерпеливо подковылял к яме.

– Медведь! Вот же он, Чесь!

– Я девку видела, – стояла на своем растерянная сестра. – Волосы рыжие, как осенние листья. Как же это так, Лесовица?!

– Сейчас узнаем. – Она смотрела на другой край. – Сейчас…

Костер почти не давал дыма, но всем троим казалось, что воздух перед их лицами дрожит и колеблется, идет мелкой рябью, как озерная гладь. Из сумерек выткалась еще одна фигура: под большой сосной на другой стороне, запрокинув голову, сидела худенькая черноволосая девчонка. Из ее ноздрей стекали две струйки крови, глаза были закрыты, бледное личико болезненно искажено.

– Это еще кто? – шепотом спросил Чеслав.

– Ведунья, – так же тихо ответила Лесовица. – Морок ее рук дело. Да вишь, не удержала, перестаралась – аж кровь носом идет.

Чеслава еще раз заглянула в яму. Вот он, медведь, лежит на боку, прикрыв морду когтистой лапой. Тяжелое, с присвистом, дыхание зверя слышали все.

– Что ж, Отавичи. – Подранка хлопнула себя руками по коленям. – Медведь – ваша добыча, а девка – моя. Может, и выживет, если не досуха себя вычерпала. Сразу троим глаза отвести… – Она покачала головой.

– Смотрите! – завопил Чеслав.

В яме снова лежала девушка. Так же, на боку, лицо скрыто рассыпавшимися волосами. Голая, в крови.

– Это тоже морок?!

– А ты проверь, коли не трусишь!

Парень запыхтел и впрямь собрался лезть в яму, но сестра оказалась быстрее. Чеслава осторожно коснулась рыжих растрепанных прядей, ощупала раны. Охнула, задев обломанный кол, торчащий из плеча девки, нащупала жилку на шее.

– Да разве ж я знал… – Чеслав захлопал глазами.

– Я ни разу не видела в здешних лесах оборотней, – задумчиво сказала Подранка. – Ей не выжить с такими ранами, добейте, чтобы не мучалась.

У близнецов сделался одинаково растерянный вид.

– Нет!

– Ну, тащите в деревню. Она дорогой помрет у вас, кровью истечет.

– Не помрет! – запальчиво возразила Чеслава. Ее брат тем временем рвал свою рубашку на повязки.

– Далеко уйдете, охотнички, – вздохнула Лесовица. – Ты сам еле на ногах держишься, – это относилось к Чеславу.

– Подсоби, а? – попросила Чеслава из ямы.

Трогать голую девку было страшновато. А вынимать как? Уж больно она рослая и, должно быть, тяжелая. Ну так и медведь, брат говорил, огромный был. Медведица.

– Подсоблю последний раз, а вы без надобности в лес не суйтесь, охолоните. Утомили вы меня, Отавичи, сегодня, укатали. Вылезай!

Чеслава послушалась. Сняла поневу, осторожно накинула ее на оборотницу, срам прикрыть.

– Копай. Вон, под елохой.

Девушка принялась усердно скрести ножом.

– Хватит, – скомандовала Лесовица. Вынула из мешка ломоть хлеба с солью, присела на корточки, начала шептать. Высокая стройная елоха в ответ зашелестела листьями. Подранка удовлетворенно кивнула, будто договорившись о чем-то, зарыла ямку, сверху уложила хлеб.

Лесовица спрыгнула в яму, повыдергивала колья, одним движением перевернула девушку на спину, осмотрела раны. Пока она возилась в яме, Чеслава делала волокушу: подтянула две сухие, но крепкие разлапистые ветви, стянула их поясом. Ее брат прислонился к дереву, закрыл глаза. Чеславу было худо, его мутило, перед глазами плыли цветные пятна.

Подранка выбралась, обтерла окровавленные ладони пучком травы. Стало совсем темно, где-то заухал филин, на болоте протяжно и громко крикнула выпь. Чеслава не могла отделаться от ощущения, что у ямы они не одни. Будто за происходящим наблюдают десятки цепких внимательных глаз, только увидеть их нельзя. Девушка поежилась, ощутив неприятный холодок между лопаток.

Потом они вдвоем поднимали бесчувственную оборотницу. Сложением та была настоящая богатырша, Чеслава думала, у нее пуп треснет. В Лесовице, далеко не могучей на вид, таилась сила, что не у каждого мужика есть. Колдовская, ясное дело. Перемазанной в чужой крови Чеславе было все равно: им с братом не справиться без помощи.

– Не передумали? – усмехнулась Подранка.

Чеслава закусила губу.

– Что ж, ступайте, Отавичи. С тропы не сходите никуда. До опушки вас проводят. И назад не смотрите, незачем. Кровь я ей затворила, не истечет. А там лечите, как сможете, свою урманку. Дотащите – может, выживет.

Еще и урманка, час от часу не легче.

– Что нам с ней делать? – подал голос Чеслав.

– Не моя печаль. Ты полонил, тебе и владеть. В холопки себе возьми, если выживет.

Лесовица одним движением перекинула через плечо вторую девушку, только черные косы свесились чуть не до земли.

Под ноги Чеславе подкатился давешний клубок, только сейчас, в ночной темноте, от него исходил неяркий зеленоватый свет. Так порой мерцают гнилушки на болоте. Девушка взялась за волокушу, куда уложили раненую, в полной уверенности, что не сможет ее и с места сдвинуть. Первый шаг дался тяжело, будто доверху груженную телегу тащишь, а потом ощутимо полегчало. Словно неуклюжая волокуша стала и впрямь телегой на добрых, ладно пригнанных колесах, и стелилась под те колеса не лесная трава да мох, а наезженный тракт, какой на ярмарку ведет. Чеслав брел следом, опираясь на свою палку.

Лесовица меж тем исчезла, будто растворилась в прохладном воздухе. От болот тянуло холодной сыростью, луна скрылась за тучами. Чеслава тянула волокушу, чувствуя, как наливаются тяжкой свинцовой усталостью руки и плечи, прислушивалась к неловким шагам брата, ловила его прерывистое дыхание. Ох, и во что они ввязались? А ну как и правда помрет урманка, тогда все зря? Как ее лечить? Тут волхв нужен, а не деревенский лекарь. Матушка в ранах понимает, не зря в дружине была, но захочет ли помогать урманке? Уж больно яростно Отава ненавидит пришельцев с севера. Куда тогда? И что делать потом?

– Чеслава, – послышалось за спиной. Голос был не брата. – Оглянись, красавица, посмотри на меня!

Чеслава сбилась с шага, споткнулась, остановилась. Это Торгрим. Торгрим-кузнец, синеглазый урманин, звал ее. Чеславе до боли захотелось его увидеть, пересечься взглядами. И чтобы Торгрим еще раз ей улыбнулся.

– Ты чего, Чесь? Очень тяжко, да? – Слабый голос брата развеял морок.

– Ты ничего не слышал? – Чеслава покосилась-таки через плечо, увидела бледное лицо и рыжую макушку.

– Ничего. – Брат остановился, лихорадочно блестя глазами из-под слипшихся волос. Его бросало то в жар, то в холод, но парень старался не подавать виду.

Сколько им еще идти? Глядя на мерцающий клубок, Чеслава чувствовала за собой движение. Волокушу она тянула не одна. Если прислушаться, можно разобрать голоса и негромкий смех лесунок, одетых в зеленую летнюю листву.

Чеслав остановился. Сейчас, сейчас он переведет дыхание и нагонит сестру.

– Чеслав! – ласково позвали его. Тихий девичий голос был наполнен нежностью. У Чеслава дрогнуло сердце. Это Лазоря, его ненаглядная, краше которой не видели небеса. Точно, она! Чей еще голос мог звучать такой неизъяснимой прелестью?

– Иди ко мне! – продолжала звать девушка. – Я вылечу твои раны и утолю твою боль! Я хочу быть с тобой, Чеслав…

Завороженный чудным голосом, парень шагнул с тропы. Он всматривался в темноту, тщась разглядеть свою зазнобу. Волокуша стала такой тяжелой, что Чеслава со стоном разжала руки. И увидела брата, вперившего безумный взор в куст орешника.

– Стой! Славка!

С трех сторон к брату и сестре прянули темные тени, потянуло болотом. Клубочек подкатился к ногам девушки, будто ища у нее защиты.

Бессильно уронив руки, Чеслава смотрела, как открылась рваная рана на теле урманки, засочилась темной кровью. Как на эту горячую кровь слетелись, будто голодные вороны, мрачные сестры-лихоманки. Это они целуют спящих в губы, а наутро те мечутся в жару, бредят и мучаются. А то и помирают, истаивают, как восковые свечи. На девушку накатило сонное оцепенение, сковало по рукам и ногам чарами-путами. Чеслава стояла, будто вросшая в землю. Хотела остеречь брата, куда, мол, тебя нелегкая несет, – но с замороженных губ не сорвалось ни звука.

Чеслав же, ровным счетом ничего не видя, со счастливой улыбкой на устах внимал зовущему его голосу и послушно шел. Вот под ногами захлюпала болотная жижа, вот с треском сломалась палка, на которую парень опирался всем телом…

Его сестра обратила взгляд на слабо мерцающий клубочек. Веки наливались смертельной тяжестью, но девушка боролась: снова и снова распахивала глаза, сопротивляясь. Понимала, что иначе погибнет. Только на это сил и доставало. И еще звать на помощь, кричать без крика.

Мама! Помоги, пропадаем!

Отава-бортница бежала по лесу. Она всегда чуяла, когда с детьми неладно, давно уж заметила. Мчалась налегке, только русые косы мотались туда-сюда по спине. Обрезать их рука не поднималась. Отава и так была бельмом на глазу у всей деревни. Голову не покрывала ни повойником, ни вышитой рогатой кикой, указывающей на ее счастливое материнство. «Срам смотреть!» – выговаривали большухи. «Не смотрите, коли срам», – отвечала Отава.

Помощь пришла. Острый как бритва топорик прилетел будто из темноты. Бесскверная сталь в сильной руке пугала нечисть. Отава смазала лезвие собственной кровью – и вот бледные сестры прянули в стороны, затаились, выжидая.

– Мама… – смогла выговорить Чеслава.

Бортница тем временем запалила факел: намотанную на крепкий сук просмоленную паклю. Сунула в руки дочери.

Чеслав меж тем забрался в болото по пояс. Жесткая рука матери выдернула его из сладких грез, а полновесная затрещина привела в чувство. Сходя с ума от облегчения – она успела, успела вовремя! – Отава обрушила на непутевые головы своих детей такие ругательства, каких близнецы и не слыхивали. Перевела дух. Присела на корточки, вгляделась в лицо раненой девки.

– Урманка, – шепотом пояснила дочь.

– Без тебя вижу.

– Она еще может… – начал было Чеслав, но осекся под бешеным взглядом сестры.

– Где вы ее подобрали? – мрачно спросила бортница.

– В ловчую яму свалилась.

– А почему голая?

Чеслава пожала плечами. Потом рискнула:

– Лесовица сказала нам ее в деревню тащить.

Лесовицу Отава уважала и поэтому не запрекословила.

– Тащите, куда взволится. Но в нашей избе ноги урман не будет. Это она тебя так? – Бортница только сейчас разглядела, что Чеслав тоже ранен.

– Нет… это медведь.

Час от часу не легче. Пакля догорала, сын и дочь взволнованно блестели глазами. Отава прислушалась к себе. Двадцать лет назад на том проклятом острове она пощадила раненого убийцу своего брата. Отава не отказалась от мести, нет, просто не хотела сама стать убийцей, хотела остаться воином. Пролетевшие года не притушили ненависти, с тем же Рагнаром Отава была готова биться хоть нынче, но… Как поступил бы на ее месте воевода Кнут? А, скажем, Радомир? Она сама учила детей всегда приходить на помощь, не бросать в беде. Такой простой закон, на котором испокон века стоит мир. Если ты силен – защити слабого. Поделись хлебом с голодным, перевяжи чужие раны, если можешь. Так-то оно так, все верно, но… Отаве было нелегко. Поэтому она молча взялась за кожаный ремень, дернула неподъемную волокушу.

– Ну, идем, что ли?

Откуда ни возьмись выкатился давешний клубочек. У Отавы немного отлегло от сердца. Чеслава снова обхватила брата поперек тела, помогая идти, тот слабо протестовал. Так уж у Отавичей было заведено: когда один заваривал кашу, расхлебывали оба.

Дотащились к рассвету. С реки набежал густой туман, укрыл всю деревню. Чеслава шла ко двору подруги. Если тетка Пригода откажет, тогда край. И если Калина проболтается отцу или брату, тоже неладно выйдет. Урмане, ясное дело, лиходеи и разбойники, кто ж спорит, но Торгрим тоже ихнего племени. Только вот он без раздумья бросился на выручку глупым девкам и безоружный схватился с медведем… а может, с оборотнем?! Чеслава замерла, пораженная внезапной догадкой. В ночь на Купалу какие только чудеса не творятся!

Вышло даже лучше, чем она надеялась. Оказалось, кузнец с сыном отбыли гостить к дальней родне. Почитай, седмицу их не будет. Пригода не стала заламывать руки и хлопать глазами, будто в ее дом каждый день раненых урманок приносили. Оборотницу уложили на полати. Пригода сокрушенно качала головой, Калина старалась лишний раз не глядеть. Потом сама Чеслава села за стол, да так и провалилась в каменный сон, уронив голову на сложенные руки. Не слышала, как урманка тяжко застонала, когда Пригода взялась промывать и перевязывать раны.

В маленькой избушке на болоте так же застонала Рансу. Лесовица поила ее разведенным соком клюквы, сдобренным медом. От такого питья прибывают душевные и телесные силы. Надселась маленькая ведунья, спасая свою подругу-медведицу, вот и худо ей. Ничего, отойдет.

В приоткрытую дверь скользнул серый клубочек. Лесовица бережно взяла его в руки, выбрала мусор, ласково погладила. Потом достала деревянное блюдо, потемневшее от времени, пустила клубок по краю. Он прокатился в одну сторону, потом в другую – и на дереве проступили картины. Чеслав и Чеслава, их отчаянная матушка, Пригода, подносящая к сухим губам раненой кружку с отваром.

– Дошли все-таки, – усмехнулась Подранка. – Ну, добро…

У продравшей наконец глаза Чеславы трещала и ныла каждая косточка. Сгорбившись и хватаясь за поясницу, точно древняя бабка, она склонилась над урманкой, которую они притащили из леса. Сегодня весь прошедший день казался сном. Калина расчесала рыжие космы северянки своим гребнем, умыла ей лицо.

– А она кто, Чесь? Поведаешь? – робко спросила подруга.

– Она медведица. Чеслав поохотиться надумал, а вышло вон как… и сам подранный лежит.

Калина испуганно ахнула.

– Да живой, чего ему.

– Смотри, Чесь… – совсем тихо сказала девушка.

Взяла раненую за правую ладонь, показала. На последнем пальце поблескивало серебряное с золотом кольцо.

– Это отцовская работа. Он его для тетки Милавы сделал, воевода княжеский просил. У матушки такое же, только она его не носит.

– Погоди… – У Чеславы застучало в висках. – Ничего не понимаю.

Калина оглянулась на закрытую дверь.

– Милава давно пропала. Нас с тобой и на свете не было.

– Так и ее не было. – Отавишна кивнула на раненую. – Ты ошиблась, Каль.

– Нет. – Подруга стояла на своем. – Хочешь, матушкино кольцо достану, я знаю, где оно. Там по внутренней стороне волк с волчицей бегут навстречу друг другу.

Так-так. Чеслава, поразмыслив, сняла с пальца урманки колечко. Отвечая на невысказанный упрек, проворчала:

– Что я, даром с ней валандалась? Лесовица сказала, это Славкина добыча.

Калина покачала головой.

– Да владей, коли надо тебе. Только убери подальше.

Подруга спрятала ладони в подмышках и стала похожа на подмерзшую нахохлившуюся синицу.

– Нет, не дело это. – Чеслава вернула колечко на палец урманки. – Пусть у нее будет.

Урманка меж тем помирать вроде не собиралась. По всему выходило, ошиблась Лесовица. Или проверяла их, брата с сестрой, кто ее ведает. Нет, северянка металась в жару, бредила, все тело ее было горячим, а у краев рваной раны, схваченной умелыми стежками (Пригода шила, Чеслава держала, Калина отворачивалась) прямо-таки огненным, даже через повязку.

Она не худела, не заострялась, не бледнела. Наоборот – Чеслава чуяла, что бьется-гуляет в оборотнице сила, как полноводная река, скованная морозом. Под лучами солнца она проснется, с грохотом вырвется из плена, разобьет и расшвыряет сверкающие ледяные глыбы. Сердце рыжей урманки стучало ровно и мощно. Такую, пожалуй, убьешь… Вторая природа Торвейг сейчас выручала девушку. Две силы, две крови, две жизни в дочери Рагнара из Винтерхейма. Потому и жила, пробитая насквозь острым сосновым колом.

К вечеру прихромал Чеслав. Долго сидел у ложа Торвейг, выпил кувшин простокваши, что поднесла Калина.

– Что нам с ней делать, Чесь?

– Замуж за себя возьми, – брякнула сестрица. На нее иногда находило – будто шлея под хвост попадала.

– Ну уж ты выдумала, дурная!

– Не она ли тебя, братец дорогой, по дороге кликала? Что ты все на свете позабыл?

– Не она! – огрызнулся Чеслав. – Чего ты злишься?

А Чеслава и сама не знала чего. Эта рыжая урманка, которую они все вместе спасали, разбередила душу. Ишь, соколица! Сильная, красивая, ярая. Интересно, все урманские девки такие? Могла бы глянуться синеглазому Торгриму. Такая под стать ему, богатырю. Не соколица – медведица. Как вышло, что он остался цел тогда, в ночь на Купалу?