Отава как раз укладывала поленницу дров (спасибо, Чеслав наколол), когда во двор влетела Пригода. Отдышалась, вытерла со лба пот и степенно пошла к порогу. Отава усмехнулась: подруга ничуть не изменилась. Да, была некогда озорной и веселой девчонкой с вечно исцарапанными руками, худыми коленками и растрепанной косой. Вышла замуж, детей родила, как положено, стала дородной и статной бабой. А движения и повадки остались девчоночьи: быстрые, легкие. И глаза у Пригоды блестят, будто и не прошло двух десятков лет, хотя жизнь с ней обошлась не то чтобы добром. Правду молвить, такая выпала недоля, что хоть в петлю.

Взять сестру старшую, Руту. Сколько времени прошло, а люди помнят, до сей поры косятся. Налетели из-за моря урмане проклятые, встали в деревне. Жениха Руты, кузнеца Белояра, изранили жестоко. А дура-девка, вместо того чтобы Белояра оплакивать, загляделась в очи ярла урманского, да только это еще не беда. Беда вышла, когда двое деревенских за подмогой отправились, ушли в лес. Рута прознала и сказала своему разбойнику, а тот выследил обоих. И убил. Одним из тех отчаянных мальчишек был брат Отавы, Дивлян.

У Дивляна осталась безутешная невеста, Немира. Вот уж огонь-девка была! У Немиры не кровь по жилам бежала – крутой кипяток. Увидела на колу голову Дивляна и ударила Руту ножом в грудь. А потом урманин тот ее саму порешил…

Вторая сестра, Милава, как раз в возраст вошла, только женихи их дом седьмой дорогой обходили, никто не присватывался. Пока не приехал из стольного Новиграда витязь Радомир да не взял ее за себя. Сейчас, бают, княжеский воевода, в большом почете ходит. А Милава сгинула. Приехала на сносях уже, родичей повидать, а вот мужа любимого обнять больше ей не пришлось: все те же урмане постарались.

Скоро Пригода и родителей схоронила. Отава тогда сказала ей: иди, мол, ко мне в избу, жутко, поди, одной. Но девица шестнадцати лет от роду упрямо расправила худенькие плечи и помотала головой.

Пригода стала жить одна.

Материна родня из соседней общины предлагала переселиться к ним, но твердолобая девчонка стояла на своем.

– Нейду, – вот и весь сказ. – Не судите, добрые люди.

Отава ее понимала. Как уйти? Из родного дома, где делала первые шаги, пела песни, пряла-ткала себе приданое. Ну, то есть девке судьба такая – уходить, но не абы куда, а в мужнин дом, под его защиту. Хотя такой, как Пригода, защита, похоже, не очень-то нужна.

Отава тщетно силилась понять: почему милосердные боги не отвели беду? Из-за Руты, что она с урманином спуталась? Деревенские с той поры все держались наособицу. Прежние подружки перестали звать Пригоду на посиделки, на улице кивнут только – и скорее поворачивают. Слух пустили, будто порченая девка, через то и вся семья погибла. Свяжись с такой – и добра не будет уж точно.

Вот так и вышло, что дружили с Пригодой лишь Отава да матушка ее, пока живая была. Ну, еще Белояр.

Тут про кузнеца надобно подробнее рассказать. Он, когда оправился от ран, на белый свет вовсе глядеть не мог, пока та же Отава из города не вернулась да оплеух не надавала. И то виданое ли дело: здоровенный парень, макушкой до притолоки достает, а сопли развесил. Невесту потерял? Да и хрен с ней, невеста чужой оказалась. У Отавы тоже сердце напополам треснуло, как брат погиб, но она помирать не стала. За море собралась вершить месть.

Ушла из дружины, воеводе в ноги поклонилась, за воинскую науку благодаря. И отбыла искать того урманина. Рагнар Рагнарссон его звали, Отава вызнала. Сейчас смешно вспоминать, но Отава и впрямь верила, что Рагнара она убьет. Отомстит за брата, за Руту с Немирой и за всех прочих.

Отава покрутила головой, криво усмехнулась: а говорят, бывало, что и коза волка съедала. Врут, должно. Она вернулась домой несолоно хлебавши и одной лишь Пригоде рассказала, как все вышло на поединке с Рагнаром. Подруга ее не осудила.

Через год за Отавой неожиданно приехал жених, Эйнари Финн, скальд из северных земель. Сказал, что любит и жизни без нее не мыслит, матушка от радости аж руками всплеснула. Отава долго не могла прийти в себя от изумления: не молодуха, чай, почти три десятка лет по земле ходит.

Белояр тем временем тоже женился: взял за себя красавицу Предславу. Этой памятный урманский набег обернулся еще бо́льшим горем: схватившегося за топор отца северные волки зарубили на месте, а у самой Предславы с той страшной ночи стал расти живот. Белояр срубил себе новую избу и новую кузню поставил за околицей, прежнюю он сам сжег дотла – там Рута впервые Рагнара увидела. Там он дрался с викингом, прошедшим сотню сражений, – и проиграл бой. Не сумел оборонить свою нареченную.

Предслава, поговаривали, после той ночи повредилась в уме. Она всегда была скромной и тихой, редко смеялась, не любила шумных игрищ, даже в горелки на купальском лугу не бегала. Она умерла в родах, оставив Белояра с маленьким сыном, которого кузнец во всеуслышанье объявил своим…

Белояр был славным парнем, девки на него всегда заглядывались. Из-под рук молодого кузнеца выходили порой такие искусные вещи, что на торгу их чуть не отрывали. Вот купец Хожата каждый год наведывался – и платил, сколько Белояр скажет. Деревенский кузнец, конечно, цену не ломил, но и купец без прибытка точно не оставался.

В общем, Белояр присватался к Пригоде. Честно сказал, что будет беречь ее, уважать, а вот любить… Он и рад бы, да на сердце стынь лютая, как в зимней степи.

– Ну да, – вздохнула тогда Пригода. – Тяжело, поди, одному с мальчоночком.

«Да и мне не легче», – могла бы она добавить.

Спасибо, Отава кормила Булгака вместе со своими. Молока у нее было хоть залейся, даром что у самой близнецы родились. Крепенькие, здоровые, беловолосые. Чеслав и Чеслава.

На самом деле Пригоде Белояр давно нравился. В детстве она мечтала, что ее жених будет таким же красивым и статным, с русыми кудрями, как у Леля.

Дело сладилось.

Свадьба была не очень веселой, деревенские их сторонились. Отаву – за то, что своим умом живет, в ус никому не дует, жениха вон за морем добыла. Да еще в дружине была, оружному бою обучена. Мужатая баба, а ходит в портах, срам смотреть!

Отава, чуть только дети подросли, заделалась бортницей. Взбиралась на деревья за медом, сбывала купцам. Пару горшков нет-нет да и на княжеский стол попадало. И снова от людей выходило ей осуждение. И снова Отаве до этого дела не было.

– Отава, слышь, – начала Пригода, едва отдышавшись. – Купец наш плох совсем, как бы не помер. Подранку, может, покликать, а?

Отава распрямилась, потерла затекшую спину.

– Чеславу пошлю, – скупо уронила она. – А волхв что же?

– А… – Пригода махнула рукой. – Говорит, не жилец.

– Чеся, – крикнула мать. – Выйди-ка сюда!

Детей Отава держала вольно. Обоих она в себя вылила, может, потому любила без памяти, хоть и строгая была. Только волосы у близнецов были отцовские, светлые, как солома. Сам Эйнари Финн прожил с Отавой в полном согласии десять лет, а потом тихо и спокойно удалился в лес на заимку. Злым языкам пищи теперь до веку хватит, со всех сторон Отава-бортница кривая выходила. Живет не как доброй бабе положено, а так… не бобылка, не вдова, не жена. Муж есть, но живет сам по себе. Да еще с Подранкой связалась!

Подранкой ее называли, конечно, за глаза. Так-то величали Лесовицей. Жила она рядом с деревней с незапамятных времен. Отавина бабка видела Лесовицу в детстве, с тех пор она и не менялась. Высокая, крепкая, жилистая, дочерна загорелая. Длинная коса без ленты, волосы не темные и не светлые. Подранка сильно хромала на правую ногу, через ту хромоту и село прозвище. С лешим дружбу водила, с русалками да болотницами. А может, не только дружбу. Отава подозревала, что Подранка и не человек вовсе, хоть и довелось им хлеб преломлять.

Вышло так. Дурная голова, известно, ногам покоя не дает. Заимку ту лесную они с Эйнари только-только сладили, вот Отава там и обреталась, хотя живот уже на нос лез. Лето было грибным, она все подберезовики с подосиновиками сушила. И не заметила, как пришел срок: близнецы запросились наружу. Не было рядом матушки, не было опытных бабок-повитух, даже мужа не было. Зато на отчаянные крики Отавы (орала она больше от страха, чем от боли) из чащи вышла Лесовица.

Потом они встретились еще раз. Отава напекла пирогов, сварила горшок каши, оставила на опушке: мать надоумила. А когда отправилась на охоту (уже и первые заморозки на землю пали) да пошла звериными тропами, наткнулась на Подранку. Та преспокойно сидела на земле и портила чей-то самолов: кромсала ножом тугую пружину из скрученного луба. Отава вежливо поздоровалась, поклонилась в пояс, да низко, как не кланялась никому в деревне.

– Как детки? – спросила Подранка, щуря светлые серо-зеленые глаза.

Потом они вместе шли, и угнаться за хромой Лесовицей Отава не могла. Посреди болотной трясины на маленьком островке стояла избушка. Смелой бабе стало не по себе от тишины, что стояла вокруг. Будто лес отгородили невидимой стеной.

– След в след ступай, – негромко сказала Подранка через плечо. – Воду не мути, тут этого не любят. И не оглядывайся, а то назад не воротишься.

Отава шлепала по болотной дрягве, стараясь унять бешеный стук сердца. Хорошо, что надела мягкие кожаные сапожки вместо поршней. Справа и слева чернели бочаги, время от времени болото вздыхало, выпуская большие пузыри, а раз или два Отава услышала чей-то тихий смех. Поблазнилось? Или правда русалки?

В избушке было чисто, стены покрывали связки лекарственных трав, с потолка свисали берестяные сеточки с припасами. Резные ставни, добела выскобленный стол, покрытая лисьей шкурой лавка. В маленькой печурке стояла корчага с душистой похлебкой. Подранка молча достала каравай хлеба, опрятно завернутый в тряпицу, ложки с мисками.

– Так ты живешь, выходит, тут? – робея, спросила Отава.

Подранка дернула плечом. Может, и тут, мол, а может, и нет, понимай как знаешь.

Ели тоже молча. Похлебка оказалась наваристой, вкусной. Хлеб – будто только что из печи вынули. Хозяйка достала из подпола жбан горького темного пива.

– Отведаешь?

Женщина кивнула. Она даже не заметила, как на столе появилось две чарки.

– Лучше скажи, Отава, чего невесела? Любимый муж под боком, двое деток народилось, жить – не тужить. А тебя какая-то кручина все по лесам гоняет.

Отава глянула искоса, да и бухнула как есть. Про урманский набег и про то, что случилось в деревне два года как, Подранка знала. Отава говорила и говорила, а из глаз ее бежали слезы. Щекотали губы, капали на старую латаную рубаху. Вспоминала Отава, как стукнула в ворота Винтерхейма, как поехала на остров с Рагнаром. Молодой урманский ярл принял ее вызов. Есть у них, урман, обычай такой – хольмганг. Это когда так велика обида, что виру за нее не берут. Тогда двое едут на остров биться до смерти. Бывает, что погибают оба, значит, северные боги так рассудили. Может, им такое больше по нраву.

В тот раз кровавые боги Рагнара остались ни с чем. Эйнари Финн, желая уберечь Отаву, напоил собственного вождя ядовитым зельем. Могучий воин доплыл до острова, поединок начался, он даже сумел ранить Отаву, впрочем, девушка тоже в долгу не осталась. Она не сразу почуяла неладное, даже когда Рагнар вдруг обессиленно завалился на бок.

Отава не смогла убить его тогда. И вот уже полтора десятка лет не прощает себе этого. И Эйнари тоже не прощает, хоть он и повинился, рассказал ей все как было. И про свой счет с Рагнаром поведал.

– Как так вышло, – спросила тогда Отава, – что я, девка, вызвала врага на поединок, а ты, мужчина, – не смог?

– Я не воин, – повесил голову финн. – Рагнар убил бы меня. Он и тебя бы убил. Ты знаешь.

Отава знала. Но простить все равно не могла. Такая уж она уродилась. Прямая, как топорище, упертая, хоть кол на голове затеши.

– Дивлян, – Отава сцепила руки так, что побелели костяшки, – мой брат погиб, а я даже отомстить не смогла!

Подранка тоже вздохнула.

– Тут и моя вина есть. Недоглядела. Не поспела вовремя.

А ведь могла бы. Заморочить урманина, что отправился в погоню, запутать его, уложить в сырую землю. Лесунки по ее подначке завели бы Рагнара в такую чащу, что век назад дороги не отыщешь.

Не успела Подранка. И потому решила приглядывать за Отавой с Белояром. И за Рутиными сестрами.

– Все так, Отавушка… – Глуховатый голос Лесовицы был непривычно мягок. – Да только, случись тебе заново на том холм… холг… на том острове очутиться и над Рагнаром раненым встать, – добила бы?

– Нет! – выдохнула Отава, сверкнув глазами. – Я воин! Меня в княжьей дружине мечом не за тем опоясали!

– Так битвы закончились. Тебе теперь детей растить, за домом смотреть, мужа обихаживать.

Подранка улыбнулась уголками губ, заметив выражение лица Отавы.

– Мужа, да. Не очень ладится у нас.

– За другим, что ли, сердечко болит?

– Ни за кем не болит. – Отава мотнула головой, как норовистая лошадь. – У меня матушка хворает. Я через то замуж и вышла, думала ее порадовать.

Скоро Отава совсем сделалась полесницей: когда Подранка научила ее бортному делу да места показала. Отава могла сутками по лесу бродить, и дети навыкли. Как вошли в возраст, научила обоих оружному бою. Чеслав на потешных кулачных сходках бился в стенке вместе со взрослыми мужиками, а Чеслава на ярмарке поубавила зубов заезжему молодцу, вздумавшему с пьяных глаз покуражиться и столкнуть ее конем.

Такие вот дети выросли у Отавы-бортницы.

Чеслава вышла, остановилась на пороге, улыбнулась Пригоде, затеребила косу. Коса была богатая, в руку толщиной, льняного цвета. У брата ее волосы чуть потемнели с возрастом, а у этой, вишь ты, нет.

– Сходи Лесовицу покличь, – велела Отава. – Купец наш плохой совсем. Может, присоветует чего.

Девка замялась, покраснела. Пригода знала отчего. Давеча ее дочь, Калина, сговорилась с Чеславой идти на вечорки. Завтра ведь купальская ночь, девицы на суженых-ряженых гадают.

Следом за сестрой явился Чеслав. Похоже, дрых – на щеке отпечатался след от подушки. Подтянул пояс, проверил ножны.

– Я быстрее обернусь, матушка!

Близнецы часто понимают друг друга с полуслова. А некоторым слов и вовсе не нужно. Чеслава только подала брату пучок полыни, тот спрятал его за пазуху. Седмица перед солнцестоянием – особое время, недоброе, путаное. Водяной глядит именинником, мавки, лоскотухи да водяницы выбираются из рек и озер, резвятся-веселятся. Случайного путника могут заморочить сладкими речами да песнями, а потом защекотать до смерти. Даром, что ли, добрые люди сейчас лишний раз в воду не лезут.

Пока Отава вспоминала, к какой работе хотела приставить сына, его уже и след простыл.

– Добро. Пошли, Пригода, пирогов поедим. С черемухой. Собирай на стол, что ли, – это уже относилось к дочери.

Пригода залюбовалась ловкими и спорыми движениями Чеславы. Не ее называли первой красавицей в деревне, но на дочку Отавы всегда было любо глядеть. Впрочем, как и на сына. Оба невысокие, но сильные, легкие в кости, как сама Отава, справные такие ребята. Обоих щедрые Рожаницы наделили добрым сердцем, отзывчивым на чужую беду.

У самой Пригоды дочь уродилась неулыбой и молчуньей, слова не вытянешь. А с Чеславой – вот уж диво! – Калина болтала и смеялась, как то положено молодым девицам. Глядишь, и жених какой объявится, сватов зашлет в кузнецов дом. Хорошо, что их с Белояром дети дружат с Отавичами. Может статься, Булгаку эта дружба еще нужнее, чем Калине. В отличие от тихони-посестры, Булгак нравом обладал немирным. Может, оттого что в детстве его дразнили «урманским вымеском». Худенький мальчишка без колебаний лез в драку, не боялся ни боли, ни крови, бил всем, что попало под руку, – камнем, палкой… Чеслав верно стоял за друга. Скоро даже самые отчаянные задиры усвоили, что с этими двоими связываться себе дороже. И еще на один шаг Отава стала дальше от общины, в которой жила. Особенно когда родители ее умерли. По сю пору нет-нет да и вспомнят, что Отава детям своим дала «княжеские» имена. Известно, в самом Новгороде обреталась, а вернуться пришлось, так она себя, видно, мыслит отличной от всех прочих.

А Отава ничего такого не думала. Сначала замкнулась в скорлупе своего горя, потом оплакивала неудавшуюся месть. С детьми оттаяла, помягчела душой. Что деревенские косо смотрят – да разве ж это беда? Но в лесу ей все равно было краше, чем с людьми. Нет-нет да и к Эйнари на заимку забредала, случалось, жила там по нескольку дней. Иногда и финн являлся в деревню, проводил сколько-то ночей под родным кровом.

– Жаль Хожату, – задумчиво обронила Отава. – Он хороший человек.

Торгового гостя из Ладоги в деревне почитали своим и всегда встречали с радостью. Хожата Твердятич приходился дальним родственником самому князю Владимиру, что сидел в Киеве. Был он купцом удачливым и богатым, немало стран объездил, много чудес повидал, но держался запросто, без боярской спеси. Расплачивался щедро, на торгу столько не выручишь. Ребятишек тешил сказками да сластями, со взрослыми вел степенные беседы. А теперь вот метался в жару уже второй день, никого не узнавал. Лег спать здоровым, проснулся больным. Из-за моря вернулся целым, да еще с прибытком, а на своей земле одолела купца злая немочь. Челядинцы его и охранники по очереди сидели у порога, будто вознамерившись заслонить дорогу самой смерти, буде она явится за Хожатой.

– У него в дружине, – Пригода с удовольствием приняла из рук Чеславы полную миску киселя, – молодец один есть…

– Дружина у князя, – строго поправила ее Отава.

– Я баба простая, – не смутилась подруга. – Мне кто с оружием да в отряде, те и дружина.

Бортница неодобрительно покосилась, но ничего не сказала. Чеслава тоже села к столу. Ну, тут понятно, раз речь о добрых молодцах зашла, так у девчонки и ушки на макушке.

– Наш? Али урманин?

– Урманин. – Пригода откусила чуть ли не половинку горячего пирога. – Но такой уж сокол ясный! На воеводу чем-то похож, Радомира, зятя моего. Только молодой совсем.

Мать с дочерью с одинаковым изумлением уставились на гостью.

– Выдумаешь тоже, – нахмурилась Отава. Урман она ненавидела так же крепко, как и упомянутый Радомир. Всех скопом, а Рагнара в первую голову. Потому и не пошла в большой дом деревенского старосты Мала, когда купец пожаловал из северных земель. Пригода – хоть досталось ей ничуть не меньше – такой яростной ненависти не понимала. Мир большой, люди в нем разные живут. Не может быть, чтобы все урмане оказались жестокими ворогами, как Рагнар. Есть среди них достойные и честные купцы, тот же Хожата про своего друга-урманина баял. Не то Харри, не то Халли.

Чеслав воротился, когда уже стемнело. Матери доложился, что с Лесовицей переведаться удалось, хоть и мельком. Выслушала молча, велела обождать, потом сунула в руки узелок с мазью, натрите, говорит, купцу своему грудь и спину, должно отпустить. Отава добавила горшочек прозрачного липового меда, вернейшее средство, чтоб у человека сил прибыло сразу.

– Слышь, Чеська. – Брат растянулся было на печи, но тут же свесил вихрастую голову. – Я в лесу медвежьи следы видел! Да здоровые какие!

– Да ну? – Чеслава понизила голос. – Поохотимся, а?

– Нет, сестренка.

– Это еще почему? – Когда Чеслава вот так выпрямлялась и упирала руки в бока, с ней лучше было не шутить.

Парень смутился. На загорелых обветренных щеках проступил неровный румянец.

Этой весной на ярмарке увидел он девицу-красу. Волосы – точно спелая рожь, а глаза – как чистое весеннее небушко. Ямочки на щеках, стройный стан. От людей вызнал: звать Лазоря, сама из соседней деревни. Отец – первый в округе охотник на пушного зверя. Сама девка мастерица да певунья, парни свататься чуть ли не в очередь становятся, но охотник дочь не отдает. Тогда и замыслил Чеслав медведя завалить. Матерого, опасного такого зверя, с вершковыми когтями. Снять с мишки роскошную шубу и отнести к Лазориному порогу. Нешто такому удальцу откажут?

На большое дело нужно идти одному. Без Чеславы и Булгака. Испытать себя парень хотел давно, узнать, чего стоит. Вот уж матушка удивится! И отец, конечно. Еще больше удивятся, когда Чеслав приведет домой красавицу-невесту. Поладят ли Лазоря с Отавой?

Чеслава поняла, что ответа не дождется, но не обиделась. Она доверяла брату. Оставалось проследить, чтобы он подготовился как следует, шутка ли – на медведя идти. Лес им сызмальства родной, но все равно боязно.

Принарядившись, девушка отправилась на посиделки. Молчаливая Калина ждала ее у околицы, приноровилась к широкому шагу подруги, чтобы не отстать, но все равно пришли они чуть ли не последними. В просторную избу вдовой Щедры набилось чуть ли не два десятка девок.

Старая Хрячиха, что ходила по земле чуть не сотню лет, баяла про чудесную купальскую ночь. Как деревья переходят с места на место, разговаривают меж собой, как шепчутся травы, а звери и птицы понимают человеческую речь. Лесные цветы обретают силу тайную, невиданную. Сведущие в ворожбе люди спешат в эту ночь собрать заветные травы, что будут хранить свою силу целый год, станут оберегом от напастей и бед. Можно разрыв-траву сыскать, что отпирает любые запоры. Или сварить приворотное зелье, поднести любимому своему. Чтобы бросилась тоска добру молодцу в сердце ретивое, в тело белое и кровь горячую, разошлась по всем костям сухотой да маятой.

Калина тихонечко ойкнула, беспокойно переступила с ноги на ногу.

– Я бы не насмелилась ночью в лес пойти, – шепнула она подруге. – Наверное.

– Тебе на что? – так же тихо спросила Чеслава. – Любишь, что ли, кого?

Калина приложила ладони к заполыхавшим щекам.

Вы посмотрите, добрые люди, и этой кто-то на сердце лег! Сначала Чеслав в одиночку собрался медведя добывать, теперь Калина ворожить хочет, в темный лес собирается.

– Я с тобой схожу. – Чеслава взяла подругу за руку. – Нарвем трав каких захочешь.

Надо было видеть, какой радостью озарилось Калинино бледное личико.

– Но самый главный меж всех – Перунов цвет, папоротник, – вещала старуха. – Расцветает он жар-светом огненным, алым в купальскую ночь. В самом сердце леса, где только зверье дикое рыщет. Завладевший цветком папоротника обретет великую силу. Откроются смельчаку все тайны земные, прошлое, настоящее и будущее. Перунов цвет исцелит раны, научит искать клады, а еще…

– Достать его как, бабушка? – долетело от порога. – Знаешь ли?

Хрячиха замерла на полуслове. Она не привыкла, чтоб ее перебивали. Басни на то и басни, чтобы слушать их да сладко мечтать. Или бояться, кто поробчее.

– Ты, соколик, откуда такой к нам залетел? – Бабка подслеповато сощурилась, стараясь разглядеть говорившего. В полумраке большой избы, освещенной несколькими лучинами, да с ее глазами это было непосильной задачей.

Говорил один из воинов с корабля купца, молодой синеглазый урманин, вот и выговор не наш. Люди Хожаты тоже набились в избу, скромно стали у дверей, слушая побасенки. Тот самый парень, про кого говорила Пригода, собой, мол, хорош. Он попал на корабль в самом конце пути, когда Хожата ненадолго завернул проведать старого друга. Сразу два охранника слегли с непонятной хворью, пришлось оставить их лечиться. Тут-то и подвернулся этот юноша. Назвался Торгримом, сказал, что кузнец, но Хожату не обманешь – у парня была стать воина.

– Цветок этот ваш… он правда вылечить сможет? Даже увечному поможет?

Тут уже и все девки заоборачивались, зашептались, кто-то хихикнул.

– Еще один в лес собрался, – проворчала Чеслава. – Будто медом там мазано.

– Давай его с собой возьмем, – предложила Калина. – Все не так страшно, а?

Чеслава хотела сказать, что они и без урманина справятся. И ей самой ни чуточки не страшно, не все же такие трусихи, как Калина. А с другой стороны, собрался человек папоротник искать, значит, надо ему, так отчего не помочь? Чужак в этих лесах в два счета заплутает.

– Ты, молодец, если папоротник искать замыслил, наперед захвати с собой белый холст да лучину обгорелую. И нож не забудь. Очерти посолонь вокруг куста папоротника лучиной, расстели холст и жди. Тут-то и явятся за тобой духи лесные да чудища, Моранины дети.

– Чудища? – с сомнением переспросил кузнец.

Бабка кивнула:

– Если испугаешься и выступишь из круга – сгинешь в тот же миг. А когда в полночь появится на папоротнике алый цветок, рви его поскорее. Помедлишь мгновение – погибнешь. Накрывайся холстом и беги не оглядываясь, что есть мочи беги. Оглянешься – пропадешь, разорвут тебя на части. Кто бы ни звал, не оглядывайся. Даже если мать родная покличет, понял?

Старой Хрячихе поднесли чашку с узваром, у нее в горле пересохло после долгого рассказа. В горнице зазвенели девичьи голоса, парни, неловко потоптавшись у порога, убрались прочь. Торгрим вместе с товарищами отправился на берег, где на костре уже булькал котелок с похлебкой. Он не очень поверил в цветущий папоротник, но в мире есть много дивного. В землях русов, в Гардарике, свои боги и свои чудеса. Вдруг получится Виглафу руку наново приставить? Купцу вон стало легче, как только его мазью растерли, а ведь выглядел – краше в гроб кладут. Торгрим уже неплохо понимал гардскую речь и знал, что мазь для Хожаты дала лесная ворожея вроде финки Рансу.

– Охота вам с Калиной слушать всякое, – в строгом голосе матери чуткая Чеслава уловила улыбку, – я маленькая дурная была, тоже все порывалась папоротник искать в купальскую ночь. Да еще брата сманила.

– И… как?

– Как… батюшка за ухо домой привел, обещался крапивой отходить. Выдумка все это, Чесь. Наваждение нечистых сил. Нет в лесу никакого папоротника, и ходить за ним нечего.

– Нас с тобой лес когда выдавал?

– И то верно, – вздохнула Отава. – Ты у меня настоящая полесница! А как же венки на воду пускать, хороводы водить, на лугу в горелки играть? Не пойдете, что ли?

– Я Калину не брошу. А тут еще этот с нами пойдет… урманин один, из купецких людей.

Отава вздрогнула, будто из-за неплотно закрытой двери вдруг потянуло сквозняком.

– Он за папоротником, мы за травами. Не тревожься, матушка.

Сотнику Буслаю, как и прочим дружинным, не очень хотелось мчаться в следующую деревню. Куда лучше было остаться в этой, большой и богатой. На купальском лугу уже сложили вязанки хвороста для костра, девки здесь красивые да ласковые. Да, о девках. Среди трех десятков его молодцев их затесалось две. С Торвейг все ясно, она в дружине, справа на ней княжья. Но чем он, Буслай, думал, когда позволил урманке взять с собой еще и подругу-финку?! Полюдье, чай, не гулянье и не потеха, но и не боевой поход. Рансу приставили к котлу, а Торвейг поклялась, что финка понимает в ранах не хуже любого лекаря. Вроде и князь к урманке, которую они прозвали Медведицей, расположен. В общем, Буслай разрешил. Воевода Радомир, конечно, не позволил бы (этак каждый воин захочет жену или невесту с собой взять!), но воеводы тут не было. Финка смирно сидела позади Торвейг на могучем чалом жеребце, вела себя скромно, по сторонам не глядела. Спали они тоже вместе. Кашеварила Рансу отменно, Буслай давно не ел такой вкусной каши со свиными шкварками и луком.

Рансу-финка сначала и не думала никуда ехать. Собрала сумку Торвейг, приторочила к седлу. Жеребец фыркнул и щелкнул зубами, но, встретившись со взглядом маленькой финки, присмирел.

Торвейг запрыгнула в седло, конь пошел со двора. Прав, Эрна и Рансу махали руками. Эрна почему-то заплакала. Чалый споткнулся, не пройдя и десятка шагов, – на одну ногу, потом на вторую, Торвейг обеспокоенно свесилась с седла. Уж не захромал ли? Хунд вдруг поднял морду к небу и тоскливо заскулил.

– Торвейг! Подожди!

Маленькая финка метнулась в дом, схватила свою котомку, сунула ноги в поршни, накинула платок.

– С тобой поеду. Ярл твой ведь дозволит?

– Пес его знает, – усмехнулась Торвейг. – Прав, ты за старшего. Седмицы через две вернемся, должно.

Мальчик помог Рансу угнездиться на лошадином крупе и украдкой перекрестил обеих.