Торвейг растолкала зевак и вихрем подлетела к надсмотрщику, что уже замахнулся хлыстом. Девушка-рабыня, получившая несколько ударов, сжалась в комок на земле, закрывая голову руками. Берсерка вырвала кнутовище и в ярости сломала его о колено. На круглой красной роже надсмотрщика отразилось изумление, он открыл было рот, но тут же благоразумно его захлопнул. И тут избитая рабыня вскочила на ноги, бросилась на обидчика, повалила его, метя ногтями в лицо. Волосы ее растрепались, искаженное лицо было черным от грязи, щеку пересекал косой шрам. Торвейг не показалось, это была Эрна. Эрна, рабыня из Винтерхейма.

Берсерка схватила девушку в охапку, без натуги оторвала от земли, встряхнула.

– Эрна!

Та уткнулась ей в плечо косматой головой, задрожала. Подбежавшая Рансу взяла Эрну за руку.

Еще три рабыни испуганно молчали, сбившись в кучку. Подошел хозяин, из урман. Надсмотрщик молча указал на Торвейг.

– Твоя девка, что ли? Сбежала? – спросил он, почесываясь.

– Моя, – подтвердила Торвейг.

– И язык ей, должно, ты отрезала?

Торвейг оторвала Эрну от себя, заставила ее открыть рот. Рансу обняла рабыню, погладила по волосам.

– Сколько ты… – Торвейг крепко прижала ладонь к глазам, но все равно пришлось зажмуриться, чтобы не зареветь. – Сколько ты хочешь за нее?

– Девка крепкая, к работе, видать, привычная, но уж больно строптивая. – Урманин огорченно вздохнул. – Столько уж с ней маюсь. И умом, похоже, тронутая. Я привык честно торговать, потому и говорю сразу.

– Мне наплевать. Заплачу сколько скажешь. Только ты поведай, где взял ее.

– Да так же, купил. Торговал ее Видар Полудан, он всех рабов своих продал за бесценок.

– Где этот Видар? – Торвейг схватила купца за ру-ку. – Ну?

– На морском дне, – широко усмехнулся тот, показав нехватку двух зубов. – Он встретился с Эйольвом и теперь кормит рыб. Про Эйольва слыхала аль нет?

– Приходилось.

Эрна успокоилась и стояла теперь, повесив голову.

Торвейг и Рансу смотрели друг на друга, все было понятно без слов. Рабыне вырезали язык, чтобы никто на свете не узнал, что случилось в Винтерхейме. Но Эрна осталась в живых.

Скажи кто Торвейг, ярловой дочери, что она будет самолично парить рабыню в бане и усаживать на лучшее место за столом, она бы рассмеялась. Или озлилась, это уж как придется. Рансу-финка расчесала спутанные волосы Эрны, заплела их в косу. Несчастная тряслась и плакала, бросалась целовать руки, падала на колени перед Торвейг. А ну как правда в уме повредилась? Эрна успокоилась, только когда финка напоила ее молоком с капелькой сон-травы, заморгала, склонила голову, да и уснула прямо за столом. Прав хлопал глазами, но ничего не спрашивал.

Наутро девушки насели с вопросами.

– Брат мой жив, Эрна? Виглаф жив? А отец с матушкой?

Рабыня мычала, мотала головой, пожимала плечами и снова плакала. Торвейг называла имена, но Эрна, похоже, ничего не знала. Может, ее схватили одной из первых и она ничего не видела.

…но Эрна видела. И отчаянно желала рассказать, да только как? Ах, если бы Рансу-финка и впрямь умела колдовать, как про нее говорили. Тогда она смогла бы заглянуть в душу Эрны, стать ее мыслью, памятью и языком. Финка бы увидела, как Эрна вместе с Брюньей возвращались из леса, до ночи забегались, все искали первые цветы на проталинах. Тяжелые вязанки хвороста оттягивали им руки…

У берега покачивались чужие корабли, много. Страшно скалились с форштевней зубастые черные морды, надувались паруса. Ночь была безлунной, ветреной.

Во дворе шел бой. Чужаки высадили ворота, ворвались внутрь и сразу принялись убивать – всех без разбору. Эрна не знала, что на каждого воина Рагнара приходилось по трое-четверо врагов. Разумнее было бы бежать прочь, обратно в лес, спрятаться, пересидеть… но рабыня помчалась туда, где сейчас сражались и умирали люди из Винтерхейма. Там ведь госпожа Гуннхильд и Виглаф… он так слаб, раны только начали закрываться. И еще Торгрим-кузнец… Толстуха Брюнья зачем-то припустила следом, оступилась, сломала лыжу.

Виглаф проснулся. Сидевшая у его изголовья Гуннхильд тревожно дернулась, положила руку на лоб сыну. Еле ворочая ставшим будто чужим языком, парень прохрипел:

– Матушка…

У Гуннхильд от радости защемило в груди. Она твердо верила, что Виглаф очнется. Маленькая финка пообещала, а еще сказала, что у женщины родится третий сын.

– Матушка, Вигмарр… это он с Мерет…

Тяжело бухнула дверь, влетела встрепанная Силье.

– Беда, Гуннхильд!

Но хозяйка и сама уже услышала. Ей иногда снилось, как лезвия мечей и топоров вспарывают воздух, как в жарком бою воины сходятся грудь на грудь. Только вот госпожа Гуннхильд и помыслить не могла, что битва будет кипеть у ее порога.

Вот запылал один дом, за ним второй, потом конюшня. Воинов Рагнара теснили со всех сторон, а они рубились как одержимые, стоя у последней черты. Отступать некуда, за спинами жены и дети, родной очаг и родная земля. Винтерхейм выстроил сто лет назад прадед Рагнара, третий сын третьего сына. Таким, как он, никто не обещает легкой доли, во все века приходится торить собственную тропу. Вот и встал на суровом скалистом берегу небольшой хутор, прозванный «Зимним домом». Это потому, что зима из этих краев не уходила подолгу. Ни прадед, ни дед, ни отец Рагнара не видели, как Винтерхейм превратился в ярлов двор. По счастью, не увидят и его гибели.

На берегу горели корабли Рагнара. Тот, кто напал на него в ночи, видно, хотел стереть самую память о Рагнарссоне. Добыча его не интересовала.

Многие в Винтерхейме вспомнили в ту страшную ночь берсерку Торвейг. Рагнар тоже думал о дочери. Он хотел бы стоять с ней в бою спиной к спине. Торвейг была сильной и надежной, как топор, с которым она не расставалась. Ах, как пригодилась бы сейчас берсерка, будь она хоть дюжину раз колдунья и оборотень!

Срубив очередного врага, Рагнар огляделся. Все они намазали рожи сажей, то ли боясь быть узнанными, то ли еще по какой нужде. Сердце больно стукнуло в ребра, когда он вспомнил о Виглафе, что лежит в повязках, о Гуннхильд, не отходившей от постели сына. Что с ними будет?! Как так вышло, Рагнар Рагнарссон, что ты, доблестный воин, не смог защитить собственную семью? Где твои воины, ярл? Здесь, погибают рядом с тобой, как и поклялись. Что за лютый враг пришел ночью в твой дом? Напали ночью, как крысы, будто убоявшись свершить черное дело при свете дня. Однако и крысы, если их много, способны свалить и дикого вепря, и громадного тура.

Воздух пах гарью, кровью и смертью. Кто-то распахнул конюшню, лошади с бешеным ржанием вынеслись во двор, принялись ошалело носиться, напуганные до полусмерти. Хакон-кормщик успел последний раз взглянуть на море, прежде чем его пронзили двумя копьями. Рыжий Олаф, ворочавший огромным мечом рядом с Рагнаром, вдруг удивленно выдохнул, раскрыл рот, кровь хлынула горлом, вымочив бороду. В могучей груди Олафа уже сидело несколько стрел, он качнулся и рухнул под ноги своему ярлу.

Всем было ясно, что в живых никому не остаться, вырежут под корень, выбьют до последнего человека. Оставалось не оплошать и забрать с собой как можно больше врагов с черными лицами. Рагнар уже уложил девятерых, но и сам был ранен – из пробитого навылет бедра хлестала кровь, а вместе с ней уходили силы.

Госпожа Гуннхильд легко приподнялась на носки, сняла со стены свой клинок, обняла и поцеловала верную Силье. Потом прижалась губами к бледной щеке сына, сжала его руку. Надела шлем.

Вот теперь, наверное, все. Гуннхильд всегда знала, что умрет вместе с Рагнаром. Они об руку шагнут на радужный мост, что приведет их к вратам Одина. Гуннхильд прожила со своим мужем много счастливых лет, но состариться вместе им не случится. Рансу, Рансу, почему ты не увидела, что все закончится так? Или видела, просто говорить не стала?

Торгрим-кузнец бился сразу с тремя врагами. Его и еще двоих воинов отсекли от ярла, навалились, смяли, закидали стрелами. Ярко горящие дома давали лучникам достаточно света. Надрывно кричала женщина, которую за волосы тащили по земле, ревели дети, звенела сталь. Лица врагов чернели, как у оживших мертвецов, но кровь у них была обычная, человеческая. Торгрим вогнал клинок в горло противнику, сам увернулся от чужого меча. Стрела свистнула прямо над ухом, а вот вторая дернула волосы и снесла лоскут кожи со лба. Потекла кровь. На мгновение ослепший кузнец встретил страшный удар крестовиной, потерял меч, отшатнулся, упал.

Его дернула за руку неведомо откуда вывернувшаяся Силье, глаза у нее были полоумные. Торгрим сообразил, чего она хочет: защитить Гуннхильд. Да только что он один сможет?

Кузнец не угадал. Хозяйка Винтерхейма шла погибать в неравном бою, но про сына не забыла. В темных глазах Гуннхильд отражалось пламя, и сейчас она, опоясанная мечом, вдруг стала похожа на свою дочь-берсерку.

– Спаси Виглафа, Торгрим. Раны его тяжелы. Уходите скорее!

– Я…

– Поклянись! Если ты не сбережешь моего сына, я приду за тобой из Нифльхейма, кузнец. – Гуннхильд так вцепилась в его руку, что из-под ногтей показалась кровь. – Ну!

Торгрим сам не знал, кто дернул его за язык. Гуннхильд нельзя было отказать. Не сейчас.

Куда уходить?

Он взвалил Виглафа на плечи, схватил лыжи, схватил щит и топор. Силье помогала как могла, сунула ему за пазуху мазь. Раненый снова провалился в забытье.

Силье-рыбачка взялась за острогу и встала у дверей. Когда загорелся дом, она не побежала. А вот когда внутрь влетел молодой воин с черным лицом и сразу ринулся к постели, Силье ударила его в шею, потом еще раз и еще. Вот тебе! За Винтерхейм! За Гуннхильд и Виглафа! Стащила с убитого куртку и сапоги, отволокла в угол, уложила на место Виглафа, задыхаясь от дыма. Когда начала проваливаться крыша, она успела увидеть кусочек темного неба, но выбраться не смогла. Огонь разгорался все сильнее, порывистый ветер разносил искры.

Торгрим все же принял бой, уйти незамеченным ему не удалось, несмотря на творившийся вокруг хаос. Уж больно приметным был высокий, как ясень, парень с раненым на спине. Гуннхильд поручила ему сына, потому что иного выхода у нее не было. Отправляясь биться и умирать, она должна была сделать для Виглафа что может. Гуннхильд, дочь, мать и жена викингов, мыслила просто – кузнец сильный и верный, она видела, на что он способен. Не получится у Торгрима, значит, не получится ни у кого. Торвейг, увы, далеко. Помощь не придет.

В горящем Винтерхейме Торгрим впервые испытал то, что заставляет берсерков голыми руками хвататься за чужие клинки, не считаясь ни с ранами, ни с болью, ни с самой смертью. Но обжигающая ярость не затуманила ему рассудок, не застлала кровавой пеленой очи, скорее наоборот: до предела обострила все чувства. Торгрим до сей поры и не знал, что умеет так ненавидеть. Так по-звериному хотеть рвать на части! Он мечтал о сражениях и подвигах, готовился уйти в викинги, оставив ремесло и родной двор, но все вышло не так. В эту страшную ночь чужие люди пришли в Винтерхейм убивать, а он, Торгрим, просто пытается сослужить последнюю службу своему ярлу.

Кузнецу удалось прорваться к выбитым воротам, но там его ждали. Никто не должен был покинуть обреченный Винтерхейм. Сразу шестеро метнулись на перехват, Торгрим успел опустить Виглафа в снег, встал над ним со щитом. И когда ему в лицо брызнула горячая кровь из перерезанного горла врага, кузнец захохотал. Вот он и стал воином, хоть и не так, как мечталось. Первый противник, сраженный в бою! В неравном бою! Рыжебородый Тор, должно, усмехнулся сейчас в светлом Асгарде. Что ж, Торгрим не посрамит своего покровителя.

Страха не было. Эти, с черными личинами, умирают так же, как все прочие. Их, конечно, гораздо, гораздо больше… Торгрим могучим ударом опрокинул еще одного, вытер разгоряченное лицо, мельком оглянулся на Виглафа. Что-то несильно толкнуло его повыше колена, кузнец с изумлением воззрился на торчавшую из ноги стрелу. Вторая рванула его за бок. Стоило, наверное, прикрыться щитом… вместо этого Торгрим бросил в ножны меч и одним движением выдернул из земли высокий столб, удерживающий некогда ворота. Как ему это удалось, кузнец и сам не понял. Торгрим швырнул бревно, снес с ног сразу двух супротивников, сам согнулся от резкой боли. Потом сообразил: растер в ладонях уголь, вымазал лицо, снова подхватил бесчувственного Виглафа. Нет, не кончилась еще удача кузнеца Торгрима. Широкие лыжи будто сами несли его к лесу. Только бы добежать и не свалиться сейчас, пока могут достать стрелки. Парень не видел, что за ним наблюдает пара внимательных глаз. Их обладатель отдал короткую команду – и вскоре ему принесли совсем недурные лыжи. Кровь Торгрима испятнала затоптанный снег, указывая путь. Преследователь не торопился, знал, что подранок далеко не уйдет.

Торгрим-кузнец недаром считался самым сильным мужчиной в Винтерхейме, хоть и отсчитал всего двадцать лет. Он мог нести Виглафа на плечах хоть до рассвета, но раны давали о себе знать. Прислонив Виглафа к дереву, кузнец принялся рвать рубашку на повязки. Стиснув зубы, кое-как перетянул себе под ребрами, дождался, когда от боли перестало темнеть в глазах. С ногой было худо: стрела засела глубоко. Дернешь на себя – и наконечник разворотит мышцы, порвет связки, кровь хлынет потоком. Протолкнуть разве что? Торгрима замутило. Он мало понимал в ранах, но твердо знал одно: нога ему еще понадобится. Надо идти.

Человек, шедший по его следу, остановился на опушке, присел, взял горсть окровавленного снега, растер в ладони, понюхал. Ноздри его хищно шевельнулись: добыча совсем рядом. Никуда они не денутся, раненый кузнец и сын Рагнара. Он не знал Виглафа в лицо, но отнюдь не сомневался. Кого еще будут спасать любой ценой? А ведь они чуть было не ошиблись, найдя обгоревшее тело на ложе. Хорошо, что он, Рунольв, смотрит дальше, чем другие, умеет и знает больше, чем другие. Он возьмет этих двоих и бросит их головы… а впрочем, следовало поторопиться. Если голодные волки встретят их первыми, хвастаться Рунольву будет нечем.

Торгрим прошел еще немного и повалился на колени, потом ткнулся лицом в слежавшийся снег. Виглаф скатился с его спины и тоже лежал на снегу. Сын Рагнара выплыл из забытья и теперь силился понять, почему вдруг он очутился в лесу. Сразу пришли воспоминания о той проклятой ночи, когда он дрался со спятившим Вигмарром. Если бы не Торвейг, брат убил бы его.

– Торгрим… – Виглаф слабо тронул кузнеца за плечо. – Вставай!

У Торгрима перед глазами было темно. Нога, стянутая неумелой повязкой, безобразно распухла, но хоть кровь из нее больше не шла. В боку горело и дергало, каждый вздох был наполнен болью. Кузнец сгреб горсть снега, закинул в рот, потер щеки, с усилием повернулся.

– Живой, стало быть?

– Живой, – кивнул Виглаф.

– И не вздумай мне тут помереть, – еле ворочая языком, продолжал кузнец. – Сейчас дальше пойдем.

Торгрим смотрел в небо и гадал, сможет ли встать. Собственное тело, сильное и крепкое, отказывалось повиноваться. Блаженная слабость накатывала волнами, кузнец на миг закрыл глаза. Холода он не чувствовал. Лежать бы так век.

Виглаф с тревогой оглянулся на спутника. Окровавленные волосы Торгрима уже вмерзли в снег, он будто бы и не дышал.

– Торгрим!

Кузнец не слышал. Он начал засыпать тем тяжелым сном обессиленного замерзающего человека, что позже превратится в смерть. Впрочем, их смерть была рядом: споро бежала на лыжах. Длинный меч у бедра, легкий топорик в ножнах, добрый полушубок искусной выделки, под ним дорогая кольчуга немалой цены. У смерти были длинные белые волосы и янтарные глаза на вымазанном черной сажей лице.

Рунольв вышагнул на поляну. Виглаф попытался вытащить меч из ножен на поясе Торгрима, но не возмог. Оставалось последнее средство. Рагнарссон собрал все силы и ткнул кулаком кузнеца – прямо в рану на боку.

Так, щенки зашевелились. Была охота возиться с подранками… Рунольв неторопливо снял лыжи, так же медленно обнажил клинок.

Дикая боль выдрала Торгрима из липкой смертельной дремы. Он приподнялся на локте, потянулся за мечом. Рунольв оказался рядом, ударил его ногой в лицо, сорвал и далеко отшвырнул пояс. Следующий безжалостный пинок достался Виглафу, он не сдержал стона.

– Визжишь, словно поросенок, – презрительно сказал Рунольв, не спуская, впрочем, глаз с обоих своих жертв. – И это ты хотел взять за себя Мерет Сигватсдоттир?

«Да чтобы она провалилась, твоя Мерет, – мог бы ответить Виглаф. – Вместе с Сигватом и всеми вами». Он уже успел проклясть тот день, когда его матушка надумала поселить в Винтерхейме племянницу.

– Кто ты? – прохрипел Виглаф, осторожно втягивая холодный воздух. – Кто бы ты ни был, у тебя нет чести.

– Нет. – Рунольв не стал спорить. – А вы оба мертвецы.

Он одним движением вздернул Виглафа на ноги, будто тряпичную куклу. Хватка у Рунольва была железная.

– Смотри, парень, – это уже относилось к Торгриму. – Расскажешь своему ярлу в мокрых палатах старухи Хель!

Рунольв вытащил свой топорик, подкинул его в ладони. Если бы Торгрим мог видеть его лицо, то разглядел бы озорную мальчишескую улыбку. Будто Рунольв готовился сыграть веселую шутку со старым другом. Если бы Торгрим умел пугаться, он бы испугался…

Остро отточенный топорик свистнул, взметнулся – глазу не уследить. Отрубленная кисть Виглафа упала в снег, кровь рассыпалась алыми каплями, точно кто опрокинул корзинку со спелой клюквой. Виглаф мешком повалился на землю. Скорей бы уж ему проснуться, очнуться от кошмаров: мертвый брат, Мерет, тяжкое забытье, смертельный жар, омут боли, а теперь вот еще и это. Ну, или, наконец, умереть.

Рунольв склонился над Торгримом и снова замахнулся своим топориком. Он недооценил кузнеца. Некогда тот мог удержать за копыто лошадь и свернуть шею быку. Израненный кузнец потерял много крови и, конечно, не мог бороться на равных… но его пальцы сомкнулись как клещи на ноге Рунольва. Рывок – и Торгрим опрокинул ворога на себя, они покатились по снегу.

Рунольв был не таким, как прочие воины. Боги отметили его особенным даром: он не чувствовал боли. В детстве раз прислонился к раскаленному медному боку жаровни – и отодвинулся, лишь когда запахло паленым. Поэтому, когда Торгрим, собрав последние силы, сжал его в каменном захвате, не давая согнуть руку и ударить, Рунольву не было больно. Он только удивился, услышав, как затрещали его ребра, задохнулся, когда теплая кровь наполнила рот. Торгрим расцепил руки и остался лежать. Его кровь смешалась с кровью жестокого врага, протопила снег, коснулась спящих под ним трав.

Он и сам не помнил, как встал, как перетянул культю Виглафу и волоком потащил его по снегу, услышав за деревьями чужие голоса. Как вместе с ярловым сыном провалились в какую-то нору под снегом, и это спасло им жизнь: прибежавшие по следу чужаки подхватили Рунольва, наскоро порыскали по кустам, но их не заметили. Сгустившаяся перед рассветом тьма и поваливший с неба мокрый снег укрыли Виглафа и Торгрима. Винтерхейм был им домом и не выдавал своих. А в родном доме, известно, помогают стены. Даже если эти стены – голые лесные деревья под черным небом.

Позже Торгрим сообразит, что благодарить им следовало берсерку с ее финкой. Это Торвейг выкопала некогда глубокую яму, а Рансу опустила в нее сверток из промасленной кожи. В свертке сохранялась поношенная шерстяная рубаха с портами да сапожки, в одном из которых лежало кованое кресало и кусок кремня с острыми краями, заботливо обернутый льняной веревкой. Маленькая финка, ожидая Торвейг из ее превращений, всегда разводила огонь, чтобы подруга не мерзла, оказавшись нагой, точно новорожденная.

Виглаф и Торгрим, дети сурового скалистого Рогаланда, в этот раз оказались смерти не по зубам. Кузнец развел костерок, не дающий дыма, нашел крепкую палку, протянул ее Виглафу.

– Держать, что ли?

Парень кивнул. Его била дрожь.

Торгрим сунул палку Виглафу в зубы. Чуть помедлил, собираясь с духом, потом поднес пылающий сук к окровавленному обрубку.

Клепп, сын Кнута, на свою судьбу отнюдь не жаловался. Ему было хорошо и покойно расти в тени старших братьев-воинов. Староста Кнут не неволил сына: хочешь – ремесло осваивай, хочешь – торговать учись. Клепп, конечно, мечтал податься в викинги, повидать белый свет и вернуться с богатой добычей, но благоразумно помалкивал, а покамест выучился читать и считать. Не получится прибиться к хирду, так, может, какой купец возьмет смышленого парня в помощники, все лучше, чем сидеть на опостылевшем хуторе, закинутом богами на самый край мира. Дальше только Рогаланд.

История с драугром и неведомо откуда взявшейся рыжей валькирией, умеющей ко всему прочему оборачиваться медведицей, захватила воображение Клеппа и его приятелей. Двоих сын старосты подбил на рискованное дело: уйти в лес будто бы на охоту – и добраться до того Рогаланда. Получится сведаться с тамошним ярлом и передать весть о дочери – будет мальчишкам со всех сторон почет и уважение. Не получится, так хоть издали поглядят на Винтерхейм. Себя, опять же, проверят: две седмицы ходу по зимнему лесу – это не для неженок. Сдюжат – значит, быть им воинами и героями. Закадычные дружки Клеппа, рябой Эйд и маленький востроносый Игуль, впрямь похожий на встопорщившегося ежа, тоже хотели быть героями.

Клепп еще потолковал со стариком Ньялом – и нашел в его лице неожиданную поддержку. «Доброе дело затеяли, – пробурчал старый викинг. – Может, из тебя, парень, выйдет толк, раз уж из батюшки не вышел». И присовокупил, что если мальчишки исполнят задуманное и вернутся живыми, то быть им на боевом корабле через несколько лет. Он, Ньял, обещает. Если не помрет к тому времени. Ньял же и научил Клеппа, как не сбиться с пути.

Ступив на дорогу, не всегда знаешь, куда она тебя приведет, что подарит, а что отнимет. Углубившись в лес, мальчишки не забывали оставлять на деревьях памятные знаки на случай, если заблудятся. Страшновато было сидеть ночами у костра в одиночку, карауля сон товарищей. Клепп боялся больше других, потому что он своими глазами видел драугра (чему приятели люто завидовали), и как девка становится диким зверем – тоже видел (но тут уж ему не поверили). А если по лесу бродят еще оборотни и неупокоенные мертвецы?

Клепп чуть было не заорал в голос, когда проснувшийся Игуль неслышно подкрался сзади и положил ему руку на плечо. Нашел время шутки шутить! Клепп взвился на ноги и от души треснул друга по голове. Тот не остался в долгу – опрокинул ловкой подсечкой. И вот уже они покатились по снегу, стремясь подмять один другого. Эйд, засоня, дрых, как у себя дома, все ему было нипочем.

Игуль извернулся и выкрутил Клеппу руку в болезненном захвате. Тот закусил губу, не желая сдаваться так быстро, но приятель вдруг сам его отпустил.

– Ты чего? – фыркнул Клепп. Ему было уже не страшно.

– Вроде идет ктой-то… – шепнул Игуль.

Ребята прислушались. Ночной лес молчал. Клепп подкинул в огонь толстую валежину, приготовил нож и бросил стрелу на тетиву. С десятка шагов она кого хочешь остановит.

Торгрим и Виглаф сначала уходили как могли быстро, опасаясь погони. Виглаф жить не хотел: к чему? Он потерял все на свете: брата, невесту, семью, дом, а теперь вот еще и руку. Как воину быть без десницы? На что может сгодиться однорукий? Как Эльвир, сын Хальфдана, тот сухорук с рождения. Виглаф помнил, как он явился на тот злополучный пир, и Торвейг не бросила в сторону парня ни одного заинтересованного взгляда, хотя собой Эльвир был недурен. Впрочем, сестра вообще ни на кого не смотрела тогда, сидела со своей финкой. Пока Атли Камнелом не напился и не ввязался в дурную драку.

Виглаф изложил свои мысли Торгриму, но бесчуственный кузнец не проникся. Выслушал с интересом, а потом сказал:

– Складно ты, Рагнарссон, говоришь. Должно быть, не помрешь.

Они оба как могли перевязали свои раны. Торгрим спешил выйти к болоту, он знал тайную тропу. Преследователи, буде они случатся, ее никогда не найдут. Кузнец беспощадно подгонял Виглафа, ругался и грозился, временами тащил его волоком. Сын ярла жгуче возненавидел своего спутника. Почему ему не дают просто умереть? За каким рожном Торгрим тащит его неведомо куда? Они обессилены и голодают, зачем длить свои муки? Если кузнецу так уж необходимо переть через болото, так и шагал бы себе один! А потом Виглафу сделалось все равно, и он замолчал. Сын Рагнара был стойким и сильным, но это до тех пор, пока рядом были родные. Вигмарр… Рансу раз сказала, что финны верят, будто у близнецов душа поделена на двоих. Когда умирает один, забирает с собой половинку, а второму век маяться. С Вигмарром легко не было, приходилось терпеть его резкий нрав. Брат был жестоким, вспыльчивым и мстительным, он отнял у Виглафа невесту. Но Вигмарр умер, а у Виглафа теперь половинка души.

Рука горела огнем, дергающая боль прошивала до плеча. Кузнец соорудил перевязь и туго примотал обрубок к телу, чтобы не задевать за ветки. На ночь ослаблял. Ему тоже было худо, раны донимали, но Торгрим был упрям. Стискивал зубы и шел пошатываясь, как против ветра. А по ночам – Виглаф слышал – стонал во сне.

– Бросай меня, Торгрим, – снова подступился Рагнарссон.

– Нет такого завода, своих бросать, – твердо ответил кузнец. – Я и матушке твоей обещал тебя сберечь.

– Так не сберег! – выкрикнул Виглаф. – Любуйся теперь!

Торгрим окаменел лицом и наглухо замолчал. Виглафу было стыдно, и поэтому он молча жевал молодые листочки, добытые из-под снега. Голод валил с ног сильнее, чем раны, у обоих животы прилипли к ребрам. Раз Торгрим сбил палкой старого глухаря с полинявшими крыльями, но больше такой удачи не выпадало.

Кузнец перестал отмалчиваться через пять дней. Ночью растолкал Виглафа. Даже в темноте было видно, как блестят его глаза.

– Дымом тянет!

Виглаф честно принюхался, ничего не ощутил, но согласно кивнул.

Шагнувший к костру Клеппа великан и впрямь походил на драугра: весь в засохшей крови, он сильно хромал и опирался на палку. В другой руке у ночного пришельца поблескивал нож. Зоркий Игуль разглядел у него на шее молоточек и кольцо. Навряд ли драугр станет носить знак огненного Тора, беспощадно разящего своим молотом порождения мрака.

– Ты не мертвец? – на всякий случай спросил Клепп. Проснувшийся Эйд глупо хлопал глазами.

Человек усмехнулся и постучал по бревну. Три раза.

– Тогда… добро пожаловать, путник. Мы рады тебе, – с достоинством сказал Клепп. Голос его дрожал и срывался от волнения. – Садись к огню, ты, должно быть, голоден.

Эйд с Игулем помчались за дровами: пусть костер пылает ярче! Клепп уже нарезал вяленое мясо, вынул хлеб и луковицу. Надо было видеть, как оголодавшие путники накинулись на еду. Юношу мучило любопытство, но он сдерживался: негоже набрасываться с расспросами на чуть живых. И только когда Виглаф удовлетворенно вздохнул, согрелся и спокойно уснул, а Торгрим осторожно вытянул ногу и, кривясь от боли, распутал повязку, Клепп осмелел:

– Помочь чем?

– Ты в ранах, что ли, понимаешь? – пробурчал кузнец.

Ему самому было ясно, что с ногой худо, распухла от колена до паха.

– Не понимаю, – честно признался парень и покосился на приятелей. Те хлопали глазами и молчали.

Потом они все вместе прочищали и промывали рану. Боль была жестокой, казалось, заживо сдирают кожу, но Торгрим молчал и думал, что поделом. Он не защитил своего ярла и не уберег его сына, Виглаф прав. Но пусть его судит тот, кто мог бы сделать лучше!

Торвейг. Берсерка и оборотница, которая некогда сумела оборонить Виглафа. И финку свою, когда те трое чужаков потащили ее в лес. Торгрим усмехнулся, вспомнив, как ему самому досталось тогда по голове.

Клепп поежился, увидев на побелевшем лице ночного гостя улыбку. Ох, крепок! Должно, заживет. Не один день ведь по лесу бродят. Велика удача этих мужей.

Человек, что отсек Виглафу руку, Торгриму был точно знаком. При этом кузнец готов был поклясться на крови, что никогда не видел его раньше. Торгрим не больно часто встречал новых людей, а потому запоминал каждого. И сейчас, сидя у костра, разожженного Клеппом, он вдруг с поразившей его самого ясностью понял, кого ему напоминает беловолосый. Определенно следовало об этом поразмыслить.

– Мы в Винтерхейм шли, – внезапно сказал Игуль. Очень ему хотелось удивить этих чужаков.

– Нет больше Винтерхейма, – медленно проговорил Торгрим. – Мы оттуда сами.

– Вы из хирда ярла Рагнара?

– Это вот, – Торгрим кивнул на Виглафа, – сын его.

– А ты? – встрял Эйд.

– А я кузнец.

– Ты очень сильный, – уважительно сказал Клепп. – Как Торвейг-берсерка. Она одолела драугра!

Торгрим внезапно откинул голову назад и расхохотался. Он смеялся так, что снова открылась рана в боку, засочилась сукровицей. Торвейг все же обманула смерть и ушла, вот как! Она не пропала в лесу, о ней говорят. Они с Виглафом тоже не пропадут. И отыщут берсерку. Тогда кузнец встанет перед Торвейг и скажет ей, как все было. И пусть она судит.

Успокоенный этой мыслью, Торгрим заснул. Его выносливости тоже был положен предел. Мальчишки сидели до утра, охраняя сон своих гостей, негромко переговаривались.

В родную деревню ребята вернутся героями и до лета будут задирать носы перед сверстниками. Кнут похлопает сына по плечу и подумает, что можно и впрямь отпустить парнишку в хирд, пусть поплавает по морям да посмотрит мир. Старик Ньял одобрительно посмотрит из-под кустистых бровей. Маленькая община примет Торгрима с Виглафом как самых дорогих гостей, исполняя обещание, данное берсерке Торвейг. Пройдут года, сложатся в десятилетия и века – но в этом краю неласковой северной страны люди все так же будут принимать путников, давать им кров и пищу.

* * *

Эрна прижилась в новом доме. К работе ее не принуждали и вообще не трогали, давали спать и есть вволю. Скоро девушка перестала трястись и плакать, вымыла лицо, заплела косу и взялась делать скир, как это водилось в Винтерхейме. Эрна, привычная к любой работе, была рада-радешенька, что Торвейг ее спасла. Новой госпоже она будет служить так же верно, как служила ее матушке.

Они с Правом сладили птичник и торжественно запустили в него несколько куриц во главе с молодым петушком, затеялись поставить ульи…

Рансу еще раз наведалась в лавку усмаря, заказала сапоги и оставила старый щит, полученный Торвейг от сотника. Через три дня во дворе объявился Нелюб с готовыми изделиями. Сапоги сели Торвейг как влитые. Эрна поднесла кожемяке плошку кислого молока, тот степенно выпил, вытер усы, поблагодарил.

– Крышу бы вам перекрыть.

– Возьмешься? – тут же подкатился Прав.

Нелюб пожал широченными плечами:

– Отчего не взяться. Тес я раздобуду.

Торвейг перевесилась через подоконник и, волнуясь, прислушивалась к разговору. Нравились ей и стать Нелюба, и его грубоватое широкоскулое лицо. Ростом кожемяка не уступал Торгриму-кузнецу, да и силенкой мог бы потягаться. Такой, пожалуй, обнимет…

А тут еще сотник Буслай огорошил новостью: ехать им на полюдье, собирать дань, оговоренную часть для князя. Торвейг обрадовалась, очень ей хотелось в дорогу. За все время, проведенное в Хольмгарде, берсерка перекидывалась лишь дважды, и оба раза на то была ее полная воля. Финка словно в воду глядела: распрощавшись с девичеством, Торвейг сумела подчинить свою медвежью сущность. Благо, в своем дворе, да еще ночью, можно было делать что угодно.

Прав, вставший на ночную молитву, которой научил его отец Спиридон, потянулся зажечь лампаду, кряхтя от натуги, влез на лавку, мельком глянув в окно, – и обомлел, кубарем скатился на пол. По двору вольно гуляла огромная медведица, а Рансу-финка сидела на крыльце, покойно сложив руки на коленях. Мальчик сильно ущипнул себя за руку: не блазнится ли? Медведица не исчезала, финка тоже. Эрна тоже не спала, стояла, вперившись в окно.

– Видала, чего творится? – с дрожью в голосе спросил Прав.

Девушка кивнула.

– Ты знаешь? Давно это с ней?

Эрна усмехнулась и повела плечами: понимай, мол, как знаешь. Потом подошла и по-матерински погладила его по голове.

На рассвете Прав был уже на монастырском подворье. Отец Спиридон, не вдаваясь в расспросы, налил ему святой воды в чистую глиняную крынку. Всю обратную дорогу мальчик размышлял, как поднести ее Торвейг, но так ничего путного и не выдумал. Да и врать берсерке он не хотел. Вообще никому не хотел врать. Даром, что ли, люди Правом называли? У него, конечно, было еще одно имя, тайное, данное при крещении. Феодор, дар Бога. Чего ему бояться?

Торвейг с подозрением глядела на воду из храма. Рансу-финка первая сделала глоток, успокаивающе кивнула. Берсерка единым духом осушила крынку, вытерла губы рукавом. Прав внимательно смотрел. С Торвейг ровным счетом ничего не сделалось. Значит, беса в ней нет.

Ближе к вечеру Нелюб пришел чинить крышу. Загодя приготовленный тес сберегался в углу двора. Прав любил такие теплые летние дни, когда неяркое северное солнце долго стоит в небе, не торопясь скрыться за горизонтом. Пахло пирогами из печи (Эрна с Рансу только что отстряпались), деревом и медом. Торвейг сидела на крыльце с куском свежих сот и роняла на себя кусочки воска вместе с тянкими медовыми каплями.

Работа у кожемяки не то чтобы прямо горела в руках, но спорилась. Только вот закончить засветло ему не удалось, как ни старался.

– Завтра докрою. С утра.

И пошел себе.

– Погоди. – Торвейг тронула его за рукав. – У нас пироги на столе.

Чужому языку они вместе с Рансу учились у Права, схватывали на лету. Даже читали помаленьку, Прав выпросил у отца Спиридона несколько испорченных переписчиками страниц из жития святой Параскевы.

Нелюб понял. Они остановились в тени ворот. Торвейг облизала губы, наклонила голову к плечу.

– А может… у меня заночуешь?

– Можно, – усмехнулся Нелюб. – Глянулся тебе или так?..

– Может, и глянулся, – в тон ему ответила Торвейг.

Кожемяка поцеловал ее в уголок измазанных медом губ.

Рансу-финка кивнула Эрне, та поставила на стол еще одну миску. Понятливая была.

Нелюб молча ел кашу, сдобренную топленым маслом, по сторонам не смотрел. Торвейг беззаботно болтала ногами, радовалась. И то верно, соскучилась телом. Только вот Рансу, нет-нет да и глядевшей на Нелюба, все казалось, что это Торгрим-кузнец сидит за их столом, а не кожемяка из Хольмгарда. Финка даже глаза протерла: что за наваждение?

– Ишь, привечают тебя, – негромко сказал Нелюб Праву. – Будто ключник на княжьем двору живешь. Повезло тебе, малый.

– Тебя тоже приветили, – не задержался с ответом мальчишка. – А не надо бы.

Нелюб только покрутил головой и усмехнулся в усы.

Рансу потихоньку услала Эрну прибрать горницу наверху. Торвейг сегодня не будет ночевать с ними, как обычно.

Финка все поглядывала на луну и, когда все уснули, решилась. Сложила маленький костерок, бросила в него пригоршню сушеных трав и долго-долго сидела на корточках, вглядываясь в жаркие сполохи. Чудно выходило: огонь отливал то зеленым, как морская глубина, то розовым, будто рассветные лучи. Рансу принесла маленький бубен, обитый телячьей кожей, легонько стукнула в него костяшками пальцев, взметнула над головой. Полетели по ветру ленты, полетели расплетенные косы финки, запел бубен, запел огонь, запела земля. Рансу раскинула руки птичьими крыльями, закружилась противосолонь. Духи были добры к ней и скоро дали ответ, какого ждала шаманка.

Живой.

Торвейг, натешившись, крепко спала, взявши Нелюба за руку. Завтра поутру они заседлают коней и поедут в глухие леса, собирать дань для гардского конунга Ярицлейва.